Глава 3 ДЕТЕРМИНАНТЫ СУИЦИДАЛЬНОГО ПОВЕДЕНИЯ


Термином «детерминанты» автор настоящей работы определяет суицидогенные факторы, играющие ведущую роль в формировании суицидального поведения. Это наиболее значимые составляющие из всего многообразия причин, лежащих в основе суицида.
Понятно, что покушение на самоубийство всегда связано с множеством личностных, ситуационных моментов, особенностями состояния человека, возникающего при соответствующей констелляции суицидогенных факторов. Однако из этого множества чаще всего в процессе суицидологического анализа возникает необходимость вычленения своеобразного ведущего звена, определяющего возникновение намерения покончить жизнь самоубийством и его реализацию. Итак, детерминанты выступают как основные причины суицидального поведения. Это понятие, естественно, соприкасается, но вовсе не идентично понятиям «мотивы», «поводы» и другим, чаще всего употребляемым при рассмотрении причинных факторов суицида.
В соответствии с традиционно используемой в суицидологии терминологией настоящая глава должна бы быть названа «Мотивы и причины самоубийства» или «Мотивы и поводы суицидального поведения». По мнению большинства авторов, эти понятия существенно различаются между собой. При этом истинные мотивы суицида рассматриваются в качестве побудительных сил поведения, направленного на прекращение собственной жизни. Истинные мотивы суицидального поведения сплошь и рядом не совпадают с непосредственными поводами и субъективно искаженными версиями ближайших событий — мотивировками. Однако мотивы и мотивировки самоубийства, связанные с тем или иным конфликтом, могут, по существу, совпадать. В этих случаях субъективная версия событий и обстоятельств реально выступает и как осознаваемый мотив суицидального поведения.
Однако мотив, независимо от степени его адекватности имеющимся у человека психическим переживаниям, никак не может отождествляться с действительной причиной такого сложного и структурированного ответа, как покушение на самоубийство. Мотив и даже объяснение суицидентом своего поведения (мотивировка) выступают как своеобразная результирующая действия очень многих факторов, определяющих и содержание психики в момент возникновения суицидальных феноменов, и их влияние на психофизиологическое функционирование, включая и подавление инстинкта самосохранения.
При таком рассмотрении в качестве причин суицидального поведения выступает множество факторов. Некоторые из них могут осознаваться суицидентом, другие существуют на бессознательном уровне психофизиологического функционирования. Однако роль неосознаваемых факторов суицидального поведения может оказаться более значимой, нежели роль сознательной переработки той или иной социально-психологической ситуации и связанных с этим мотивировок.
Понятие причины самоубийства — более сложное явление, чем непосредственная мотивационная составляющая суицида. В действительности причины суицидального поведения могут и не находить непосредственного отражения в осознаваемых переживаниях самоубийцы. Истинные прлчины суицида сплошь и рядом не осознаются суицидентом. В этом их главное отличие от мотивов (и, естественно, непосредственных мотивировок), что не позволяет употреблять эти понятия в качестве синонимов.
Один из наиболее известных отечественных суицидологов начала XX в. М. Я. Феноменов в работе «Причины самоубийства в русской школе» (1914) подчеркивал необходимость различения таких понятий, как причины и мотивы суицида. По мнению автора, в литературе и статистике его времени вопрос о причинах самоубийства «не столько решается, сколько запутывается», так как отсутствует точная терминология. Под понятие «мотив самоубийства» подводятся душевные болезни, алкоголизм наряду с семейными неприятностями, несчастной любовью и другими понятиями, рассматриваемыми в современной суици-дологии как лично-семейные конфликты. М. Я. Феноменов отмечал необходимость того, «чтобы медицинская наука вмешалась в вопрос об определении причин самоубийства». Любого рода статистическим картам, по выводам автора, можно доверять только в случае, если отметки о причинах суицида производятся на основании тщательно проведенной медицинской экспертизы. «В противном случае о причинах самоубийства лучше совсем не упоминать. Но прежде всего должна быть установлена терминология».
М. Я. Феноменов разграничивал предрасполагающие и ближайшие причины самоубийства. Так, алкоголизм может быть определен как предрасполагающая причина, состояние опьянения — это ближайшая или «случайная» причина (толчок). От причин следует отличать мотивы самоубийства. Причин самоубийства сам самоубийца может и не осознавать, мотивы же всегда сознаются им, «иначе мы не можем называть их мотивами». Поэтому ни душевные, ни физические болезни, ни алкоголизм не могут быть названы мотивами самоубийства сами по себе, за исключением ситуаций, связанных с их психогенным влиянием.
Автор разделяет все самоубийства по той или иной комбинации предрасполагающих причин, толчков и мотивов на три группы:
1. Самоубийства, при которых предрасполагающие и ближайшие причины патологического характера выступают как вполне достаточные основания для объяснения произошедшего. Случайные причины и мотивы не играют здесь никакой или почти никакой роли. Таковы самоубийства душевнобольных.
2. Самоубийства, когда причины патологического характера (нервное расстройство, физическая болезнь) не могут полностью его объяснить. Ближайшие причины социального характера (неудачи, катастрофы) имеют здесь важное значение. Мотивы могут играть некоторую роль, хотя и меньшую, чем им придает воображение самоубийцы. Таким образом, в данном случае патологические причины комбинируются с причинами социальными и, кроме того, некоторую роль играют осознаваемые мотивы.'
3. Самоубийства, в коих предрасполагающие причины патологического характера не играют никакой или почти никакой роли. Важнейшее значение здесь имеют причины социального характера, т. е. жизненные катастрофы и толчки. Мотивы по большей части являются и действительными причинами самоубийства. Это самая маленькая в количественном отношении группа.
М. Я. Феноменов отмечал, что для социолога важна в первую очередь причина самоубийства, в то время как для психолога — мотив. По мнению автора, в современной ему статистике не проводится различий между предварительным анализом причин и мотивов и окончательным определением причин. Когда анализируется суицид, то необходимо разграничение предрасполагающих и случайных причин и мотивов суицидального поведения. И если делается окончательный суицидологический вывод, то должно оставаться только одно понятие причин самоубийства.
По мнению автора настоящей работы, изучение ведущих факторов формирования суицидального поведения невозможно вне рассмотрения всего многообразия составляющих генеза такого сложного явления, как суицид. Но детальное описание всех особенностей психофизиологического функционирования человека, характеристик его личности и социально-психологической ситуации, определяющих возникновение суицидальных тенденций, практически невозможно. Речь может идти только о попытках описания констелляции факторов, играющих решающую роль в формировании суицида. Рассматриваются именно возможные сочетания неблагоприятных (с точки зрения угрозы жизни) факторов, выступающих как основная причина суицида.
При рассмотрении ведущих причин (детерминант) суицидального поведения возникает необходимость комплексной оценки всего многообразия причин и условий, определивших покушение на самоубийство. Однако чаще всего детерминанты суицида — это вовсе не изолированные факторы самого различного происхождения, а их неблагоприятное сочетание. Поэтому в качестве детерминант выступает констелляция личностных характеристик и состояния, возникающего у человека в определенной ситуации. Но те или иные составляющие в рамках этой констелляции часто могут быть определены как решающий фактор (непосредственный пусковой механизм) возникновения суицидальных тенденций.
Однако «решающий фактор» ни в коей мере не может рассматриваться как изолированная (и тем более единственная) причина суицидального поведения в целом. Чаще всего эти пусковые механизмы формируют отдельные звенья динамики суицидальных тенденций, но только констелляция ведущих причинных факторов суицида определяет дальнейшую динамику переживаний и поведения, направленных на прекращение собственной жизни. Особенности рассмотрения автором суицидогенных факторов определяются прежде всего необходимостью вычленения не столько мотивационной, сколько системообразующей составляющей суицидального поведения.
Было бы нелепостью игнорировать роль ближайших к суициду событий, нередко играющих роль «последней капли», или мотивов, чаще всего связанных с непосредственно переживаемым конфликтом. Но понимание и оценка суицида становятся более адекватными, если суицидологический анализ не останавливается на непосредственной мотивировке или конфликте, определяющем мотивационную составляющую суицида, а рассматривает причинные факторы суицидального поведения как констелляцию личностных, средовых и статусных характеристик.
Обязательное наличие в каждом суициде сочетания всех отмеченных выше характеристик не означает их равного долевого участия в формировании суицидального поведения. Само понятие детерминанты предполагает необходимость (по крайней мере, желательность вычленения в каждом покушении на самоубийство ведущего, системообразующего фактора в рамках множества причин, связанных с формированием суицида. При этом детерминантой чаще всего выступает не отдельная характеристика возможного суицидогенного фактора, а именно их констелляция в рамках отмеченных выше личностных, средовых и статусных регистров. Однако нередко можно констатировать преобладание составляющих того или иного регистра в качестве своеобразного пускового механизма формирования суицидального поведения.
Путем использования понятия «детерминанты» автор пытается преодолеть известную односторонность подходов к изучению мотивов и причин суицидального поведения.
В рамках клинико-психологического подхода исследуются индивидуальные особенности каждого суицидента и совершенного им покушения. Сам по себе клинико-суицидологический анализ существенно отличается у представителей различных направлений науки и практики в суицидологии. Так, судебно-медицинский аспект возможного изучения причин и мотивов самоубийства связан с оценкой как юридической, так и непосредственных судебно-медицинских сторон произошедшего, определяемых материалами патологоанатомических вскрытий. Речь здесь в большинстве случаев идет о завершенных суицидах.
Однако в настоящей работе рассматриваются покушения на самоубийство, не получившие по различным причинам трагического завершения. Поэтому выяснение тех или иных обстоятельств и характеристик суицидального поведения имеет вполне определенные задачи, направленные на поиски адекватных лечебно-диагностических мероприятий и профилактику повторных покушений. Знание тех или иных общих закономерностей суицида выступает как специфический ориентир для определения отдельных характеристик в процессе индивидуального клинико-суицидологического анализа. Среди этих характеристик важнейшую роль играет такой параметр суицидального поведения, как его причины. Выяснение роли различных суицидогенных факторов, определение среди них тех, которые имеют наибольшее значение в формировании суицида при констелляции множества неблагоприятных обстоятельств,— важнейший момент индивидуальной диагностической работы с суицидентом.
Понятно, что индивидуальная работа с пациентом более продуктивна, если опирается на систему понятий и закономерностей, характерных для суицидального поведения в рамках самых различных суицидов. Знание инвариантов тех или иных характеристик суицидального поведения выступает как своеобразный фундамент для клинико-суицидологического анализа. Это определяет возможность адекватной оценки каждого суицида, несмотря на многообразие обстоятельств и индивидуальный характер переживаний и форм реагирования, лежащих в основе покушения на самоубийство. Поэтому возникает необходимость сведения множества суицидогенных факторов к определенным инвариантам, объединенным в различные группы (регистры) по длительности их существования, отношению к личности суицидента и другим параметрам, детальному рассмотрению которых и посвящена настоящая глава.
Прежде чем перейти к непосредственному обсуждению различных регистров суицидогенных факторов, выступающих в качестве детерминант суицидального поведения, следует отметить одно обстоятельство. Все рассматриваемые ниже факторы становятся суицидогенными в условиях их определенной констелляции. Только неблагоприятное стечение различных обстоятельств может определять возникновение суицидальных замыслов и намерений. По мнению автора, говорить о возможности существования раз и навсегда заданных причин самоубийства вряд ли целесообразно. По-видимому, более адекватной является формулировка, в соответствии с которой то или иное обстоятельство при условии определенной констелляции ряда факторов повышает степень суицидального риска. Следовательно, под детер-минантой понимается существующая на данный момент констелляция суицидогенных факторов, определивших непосредственное возникновение суицидального поведения.
Среди упомянутых выше регистров (групп) возможных суицидогенных факторов наиболее устойчивыми являются индивидуально-личностные характеристики человека. Уже в рамках этих характеристик возможно неблагоприятное стечение отдельных феноменов, обусловливающих покушение на самоубийство. Однако чаще индивидуально-личностные особенности выступают как детерминанты суицидального поведения только при наличии определенной социально-психологической ситуации, отдельные характеристики которой также могут становиться ведущим суицидогенным фактором. Таким образом, появляется вторая группа детерминант суицидального поведения. Социально-психологическая ситуация нередко выступает как ведущее системообразующее звено формирования суицидального поведения.
Достаточно часто основной фактор возникновения суицидальных намерений и их реализации определяется фактом наличия состояния, которое само по себе становится причиной суицида. Таким образом, само состояние (естественно, возникающее у определенного человека в определенных условиях) может определять «топологию» (своеобразную локализацию) ведущих суицидогенных факторов. Это подсказывает необходимость выделения третьей группы (регистра) детерминант суицидального поведения. Выделение этих регистров носит несколько искусственный характер, необходимый, в определенной мере, для изложения всего многообразия причинных факторов суицида. В реальной действительности все суицидогенные факторы (включая и непосредственно детерминирующее суицидальное поведение) «работают» только в условиях их «взаимовлияния» и «соучастия» в формировании суицида всех отмеченных выше регистров детерминант.
Соотношение этих регистров детерминант суицидального поведения может быть схематично представлено в виде трех взаимно пересекающихся кругов. В зоне, где представлены все три круга, ведущие причины суицидального поведения формируются при относительно равномерном участии всех групп суицидогенных факторов. Соответственно «зона перекрытия» двух кругов включает два регистра суицидальных детерминант. Существует принципиальная возможность, когда эти детерминанты «локализуются» в пределах одного круга. Последнее вовсе не исключает возможного участия в формировании суицидального поведения и факторов, относящихся к другим регистрам (в предлагаемой схеме это два других круга). Каждый из этих кругов — своеобразное размытое множество без строго очерченных границ с расходящейся (от центра к периферии) плотностью его составляющих. Рис. 3 достаточно наглядно иллюстрирует сказанное выше.
Каждый из кругов отображает определенный регистр суицидогенных факторов, которые при их определенной констелляции могут выступать как детерминанты суицидального поведения. Первый круг —
Рис. 3. Соотношение регистров суицидальных детерминант
это индивидуально-личностные факторы, второй — ситуационно-личностные, третий — статусно-личностные. В каждой группе факторов фигурирует в качестве своеобразной обязательной составляющей личность суицидента. По существу, это своеобразный объединяющий элемент всех возможных причин и условий формирования суицидального поведения. Все множество суицидогенных факторов (и соответственно детерминант) может обнаруживать свое участие в суициде только через личность суицидента.
Так, этнокультуральные, психофизиологические и другие характеристики человека первого круга детерминант проявляют себя только как своеобразные составляющие личности, как ее особенности. Понятно, что неблагоприятная социально-психологическая ситуация, обусловливающая конфликт, всегда существует благодаря «призме индивидуального видения» личности. Не вызывает сомнений, что любого рода состояние (статус), независимо от условий его возникновения и характера (непсихотического и даже психотического уровня), также отражают особенности личности суицидента. Степень участия личностных компонентов может существенно варьировать в зависимости от уровня и характера реакции и состояния, на фоне которого формируется суицидальное поведение.
В отдельных случаях отнесение того или иного суицидогенного фактора в рамки определенного регистра весьма условно, так как он выявляет себя в индивидуально-личностных особенностях, и в характере возникающей социально-психологической ситуации, и даже в состоянии суицидента. Не случайно отдельные авторы пишут о «мировоззренческом этапе» развития суицидальных тенденций, понимая под этим знание о суициде (Нечипоренко В. В. и др., 2001).
Однако мировоззрение — это все же в первую очередь индивидуально-личностная характеристика духовной составляющей самого человека, а не отдельных его действий, даже в рамках достаточно структурированной формы реагирования на ту или иную ситуацию, какой является суицид. Но именно особый характер суицидального поведения и связанных с этим феноменов определяет известную возможность такого подхода к одному из детерминирующих суицид факторов. Но автор настоящей работы считает все же необходимым разграничение имеющихся знаний о суициде и мировоззрении. Особого внимания требует тот аспект установок и система ценностей личности, которые могут выступать как ведущие причины покушения на самоубийство.
Так, в рамках традиционно сложившегося понимания самоубийства у японцев существуют и специальные термины для отдельных
Детерминанты суицидального поведения 115
видов самоубийств, различающихся по характеру причин и мотивацион-ной составляющей. Обращают на себя внимание два термина: инсэки-дзисацу, переводимое на русский язык как «самоубийство вследствие осознания своей ответственности за случившееся», и канси — «смерть по убеждению» (цит. по: Чхартишвили Г., 1999). Естественно, что в так называемом мировоззренческом суициде могут быть самые различные причины и существенно отличающиеся мотивировки. Но в любом случае «мировоззрение» как причина самоубийства — не столько знание о суициде, сколько установки личности, заставляющие человека пользоваться этими «знаниями» для добровольного ухода из жизни.
Названия регистров детерминант суицидального поведения никак не могут определять все множество факторов, включаемых в тот или иной регистр (группу или, как это представлено на схеме, круг). Однако и этнокультуральные, и социальные, и семейные, и психологические, и множество других характеристик суицидента всегда проявляются именно как индивидуальные, личностные особенности человека. Большая часть их не осознается ни самим суицидентом, ни его ближайшим окружением именно как особенность, тем более как детерминирующий фактор суицида.
Своеобразная «национальная составляющая» суицидального поведения, как уже отмечалось выше, обнаруживает себя даже в условиях эмиграции, оказывая безусловное влияние на частоту суицидов и их распределение среди представителей различных этнических групп населения. Эта «составляющая» осознается суицидологом (но никак не самим суицидентом) только в условиях специально проводимого исследования. Во второй главе уже приводились весьма убедительные данные по существенно различающейся частоте суицидов у живущих в США иммигрантов различных национальностей. Сравнение частоты самоубийств у иммигрантов из 11 стран с аналогичными показателями коренного населения, живущего в этих странах, обнаружило очень высокую корреляцию этих данных. Было отмечено совпадение порядковых мест частоты самоубийств, совершаемых людьми различной национальности, независимо от принадлежности к иммигрантам или коренному населению (Sainsbury P., Barraclough В., 1968).
Однако автор монографии ни в коей мере не пытается представить «национальную составляющую» как часто встречающуюся детерминанту суицидального поведения. Хотя из истории известно, что принципиально национальность как непосредственная мотивировка суицида может фигурировать в переживаниях человека, покончившего жизнь самоубийством. Примеры такого рода известны как в художественной литературе, так и в жизни. Самоубийство Крафта («Подросток» Достоевского) имеет очень четкую аргументацию (из френологии, математики и других наук) и не менее четкий вывод, что, «стало быть, в качестве русского совсем не стоит жить», так как «русские — порода людей второстепенная», им «предназначено послужить лишь материалом для более благородного племени, а не иметь своей самостоятельной роли в судьбах человечества». Несомненный интерес вызывает не просто мотивация этого самоубийства, но и рассуждения героев Достоевского о случившемся: «Тут характернее всего то, что можно сделать логический вывод какой угодно, но взять и застрелиться вследствие вывода — это, конечно, не всегда бывает».
Однако самоубийства вследствие того или иного «логического вывода» хорошо известны в истории. Так, «вывод», даже имеющий своеобразный «национальный колорит», отмечался в самоубийстве 23-летнего венского профессора Отто Вейнингера (автора нашумевшей книги «Пол и характер»), «постеснявшегося быть евреем». Взятые из реальной жизни примеры суицидов показывают принципиальную возможность формирования детерминант суицидального поведения даже в виде логических выводов, связанных с «национальным вопросом», хотя это только малая составляющая этнокультуральных характеристик индивидуума. Несомненное влияние на возможность того или иного вывода, отражающего суицидальные или антисуицидальные тенденции, оказывают личностные особенности, связанные с сословной, религиозной, профессиональной и другими характеристиками человека.
Важнейшее значение в плане возможности формирования суицидальных детерминант имеет духовное содержание личности, ее ценностные ориентации. Существенное ограничение круга значимых ценностей в рамках любого рода неблагоприятного воздействия приводит к утрате ценности жизни вообще. На этом фоне легко формируются суицидальные тенденции, необъяснимые с точки зрения окружающих. Однако и богатство духовного содержания, и многообразие значимых ценностей не являются гарантией невозможности формирования детерминант суицидального поведения.
Одним из суицидологов была высказана весьма любопытная мысль о том, что человек может убить себя вследствие инстинкта самосохранения. Если то или иное неблагоприятное воздействие может разрушить сформировавшуюся структуру «Я» со всем ее духовным содержанием, то именно инстинкт самосохранения целостности этого «Я» может обусловить и такой «выход» из этого «тупика». По мнению автора настоящей работы, эти представления в какой-то мере облегчают понимание суицидов, наблюдающихся в начальных стадиях такого заболевания, как шизофрения. Однако суициды в рамках этой болезни в отдельных случаях скорее могут быть достаточно четким примером самоубийств, ведущие причины которых формируются в сфере духовного содержания личности. Хорошо известный так называемый мировоззренческий суицид больных шизофренией и коморбидными психическими расстройствами показывает возможность формирования детерминант суицидального поведения в регистре индивидуально-личностных характеристик суицидента, в первую очередь в содержании его психики. В этих случаях переживания, обусловливающие возникновение суицидальных замыслов и намерений, по сути дела, возникают без реального участия в этой социально-психологической ситуации.
Сам по себе термин «мировоззренческий суицид», по мнению автора, наиболее адекватно отражает ведущие причины этого самоубийства. Суицид здесь связан с аутистическим мышлением и особенностями эмоционального реагирования этих пациентов, нередко отмечавшимися у них на протяжении всей жизни (как правило, в случае шизоти-пического расстройства, характеризующегося своей относительной стабильностью). В то же время в контексте настоящей главы статус — это динамическое образование, обусловливающее формирование суицидальных детерминант. Поэтому в данном случае объяснение суицидального поведения возникновением особого состояния не представляется возможным. Здесь суицидальные замыслы и намерения формируются в рамках постоянных особенностей психической жизни, а не динамических образований.
Конечно, отмеченный выше мировоззренческий суицид не является прерогативой одних только больных шизофренией. Самоубийства, вытекающие из мировоззрения, ценностных ориентации и установок личности, из представлений о сохранении чести и доброго имени, встречались и будут встречаться, пока существуют люди. Слова: «Честь имею!» — далеко не пустой звук, и не только в рамках «бусидо», знаменитого кодекса самураев, но и у людей самых разных национальностей, сословий и профессий. Генерал, покончивший с собой после того как руководимые им войска были окружены и разбиты, намеренно лишен автором фамилии, так как подобная смерть хорошо известна из истории множества войн.
Суициды, детерминированные духовным содержанием личности, естественно, отражают и какую-то неблагоприятно складывающуюся ситуацию. Однако здесь главным оказывается все же не ситуация, а «призма ее индивидуального видения», обусловленная мировоззрением. Понимание того, что причинные факторы суицида обусловлены духовно-нравственными составляющими личности, в подобных случаях является наиболее адекватным. Эти составляющие входят в регистр индивидуально-личностных суицидогенных факторов. Оценка суицида существенно облегчается, если в качестве детерминант суицидального поведения рассматриваются и эти характеристики суицидента.
Вот просто иллюстрация сказанного выше.
Инженер, руководивший строительством туннеля, проверил свои расчеты и не нашел в них ошибки. Однако, вопреки расчетам, сбойки ведущихся с двух сторон участков туннеля не произошло. Он еще раз проверил все свои выкладки и, вновь не найдя ошибки в расчетах, застрелился. Через сутки выяснилось, что ошибки в его расчетах не было. «Ошибка» находилась в рулетке, которой измерялась длина пройденного участка. Вскоре туннель был открыт, а инженеру поставили памятник. Люди, по-видимому, оценили не только его «расчеты», но и богатство его души, профессиональную честь, не позволяющую жить в условиях позора.
Художественная литература представляет на суд читателей множество трагических и -трагикомических историй, в которых персонажи, вынужденные выбирать между позором и смертью, предпочитают самоубийство. Достаточно вспомнить известный рассказ Куприна «Брегет», в котором офицер стреляется после того, как не позволил себя обыскать (в отличие от остальных офицеров), так как в кармане у него находились точно такие же часы, как и мнимо пропавший брегет одного из присутствующих. Но не осталось никого, кто бы мог засвидетельствовать, что его часы достались ему от покойного деда, а предсмертная записка все объяснила — «остается выбирать только между позором и смертью».
По аналогии с «Брегетом» можно вспомнить и написанный через сто с лишним лет Борисом Акуниным «святочный рассказ» «Проблема 2001». В нем с шестым ударом часов, извещавших о начале двадцатого века, собирается покончить с собой отставной штаб-ротмистр, «погубленный страстями и мамоной», слишком вольно обращавшийся с кассой общества «Добрый самарянин» «...семья это одно, а Люба — это совсем-совсем другое...». Перед самоубийством он проклинает тот день и час, когда он, «любимец московских репортеров, герой Абиссинской кампании», польстившись на жалованье, особняк, хороший выезд, согласился стать «управляющим этой подлой купеческой лавочки... лучше бы остался в полку...».
Однако в момент самоубийства хронопарадокс сыграл злую шутку: в этом же месте, встречая двадцать первый век, находится его социально-хронологический антипод, бывший Вован, а ныне генеральный директор инвестиционно-маркетингового холдинга «Конкретика», который, «кинув лохов» из редакции научного журнала, завладел особняком. Происходит перемещение персонажей во времени, и каждому из них предстоит разбираться с проблемами другого. По мнению Во-вана, «сто лет прошло — ни банана не поменялось, все те же заморочки». Даже не зная всех перипетий дальнейшей жизни героев рассказа, невозможно себе представить, что уголовник-бизнесмен, которому обидно, что его «заказали по дешевке какому-то фраеру», может покончить с собой в ситуации «заморочек», случившихся с отставным штаб-ротмистром.
Сказанное выше о характере детерминант суицидального поведения может быть продемонстрировано и на примере реальных самоубийств.
Возможен вариант суицида, непосредственная мотивировка которого носит ситуационный характер. В этом случае, если руководствоваться формальными признаками, детерминанты суицидального поведения должны быть определены как находящиеся в регистре (группе) ситуационных суицидогенных факторов. Здесь не только мотивировка суицида, но и понимание его мотивационной составляющей окружающими могут носить ошибочный характер. Естественно, что в случае завершенного суицида понимание причин самоубийства обусловливает и соответствующую его трактовку, и общественный резонанс (особенно в тех случаях, когда из жизни добровольно уходит известный человек).
Суицидальная попытка, встречающаяся во много раз чаще, диктует в подобных случаях в процессе клинико-суицидологического анализа необходимость адекватной оценки этого важнейшего параметра суицида. Установление движущих начал (детерминант) суицида — существенное звено медико-психологической лечебной и профилактической работы. Понимание того, что внешняя мотивировка далеко не всегда определяет детерминанты суицидального поведения, может быть несомненным подспорьем в анализе и оценке суицидента.
Известное самоубийство знаменитого японского писателя Юкио Мисимы может служить иллюстрацией неоднозначности трактовок причин суицида. Этот талантливый писатель, трижды выдвигавшийся на Нобелевскую премию, исключительно одаренный в самых различных областях деятельности, стал еще более знаменит после совершенного им харакири. Все детали этого суицида с редкими для художественной литературы натуралистическими подробностями и переживаниями, сопровождающие весьма жестокий средневековый способ самоубийства, были описаны Мисимой в новелле «Патриотизм» задолго до его собственного ухода из жизни. И это обстоятельство, возможно, сыграло свою роль в общественном резонансе вокруг его суицида. Мировая печать не могла не откликнуться на «такую» смерть одного из ярчайших писателей, известного далеко за пределами Японии.
В нашей стране в качестве причинного фактора этого суицида выдвигались «самурайский угар» и «неудавшийся мятеж». Оценка его творчества была четко сформулирована в Большой Советской Энциклопедии (3-е изд., т. 16, с. 328), где подчеркивалось, что главные персонажи большинства его романов оказываются физически и психологически увечными, их привлекает кровь, ужас, жестокость или извращенный секс. Самоубийство было подано как следствие его идейно-политических установок: «Идеолог ультраправых кругов, Мисима выступал за возрождение верноподданических традиций... В 1970 г. во время неудавшейся попытки военного переворота покончил с собой».
Однако его жизнь, творчество, «ультраправая идеология» и самоубийство (последнее и является предметом рассмотрения) в действительности весьма далеки от этих, мягко выражаясь, упрощенных формулировок. Его биография весьма показательна для суицидологического анализа. Самоубийство Мисимы — это относительно редкий случай, когда суицидальная идеация и различного рода антивитальные переживания сопровождают человека на протяжении всей жизни. Этот человек начал убивать себя задолго до упомянутого выше «военного переворота».
В отличие от трудно выявляемых у большинства суицидентов обстоятельств формирования личности, характера переживаний того или иного периода жизни (как правило, нужна длительная и кропотливая работа психоаналитика или другого специалиста), здесь сам писатель раскрывал свои переживания и в разного рода документальных материалах, и, в первую очередь, в своих произведениях. В романах, нередко имеющих автобиографические истоки, Мисима с редкой откровенностью показывал мир собственных переживаний. Весьма любопытны обстоятельства раннего детства и подросткового периода жизни писателя.
В возрасте 7 недель он был практически разлучен с родителями, братом и сестрой и до 12 лет рос и воспитывался у бабушки, не позволявшей ему даже играть со сверстниками. Единственным занятием, над которым была не властна его «воспитательница», могло быть только фантазирование, с самого начала носившее своеобразный характер. В его фантазиях преобладали смерть и кровь, герои любого рода историй должны были умирать в мучениях. «...Огромное наслаждение доставляло мне воображать, будто я погибаю в сражении или становлюсь жертвой убийц. И в то же время я панически боялся смерти».
Мисима вспоминает, как подростком его приводили в эротическое возбуждение картинки, на которых были изображены кровавые поединки, самураи, вспарывающие себе живот, и сраженные пулями солдаты. В одном из романов устами своего героя автор говорит, что способен ощущать себя живущим, лишь предаваясь кровавым грезам о муках и смерти. На протяжении всей жизни Мисима был заворожен идеей смерти, которая манила его, «прикрывая свой лик многообразием масок» (название его автобиографического романа — «Исповедь маски»). Однако от реальной возможности хоть в какой-то мере приблизиться к смерти писатель уклоняется под предлогом слабого здоровья, избегает призыва в армию.
Поразительна творческая плодовитость писателя: им написано 40 романов, 18 пьес, шедших в японских, европейских и американских театрах, десятки сборников рассказов и эссе. Это только литературный аспект его творчества (он писал почти каждую ночь своей жизни). Кроме того, он был режиссером и актером театра и кино, дирижировал симфоническим оркестром, занимался кэндо, («путь меча») — национальным фехтовальным искусством (пятый дан), каратэ, тяжелой атлетикой, культуризмом, очень много путешествовал (семь раз объехал вокруг земного шара), плавал, летал на военных самолетах.
Чем бы ни занимался этот талантливейший человек, везде он добивался успехов. Энциклопедическую статью о культуризме снабдили именно фотографией писателя, сам он назвал этот факт «счастливейшим моментом жизни». Однако своеобразная одержимость жизнью почти все время сочеталась с одержимостью «демоном смерти и самоубийства». Почти постоянно в его сознании в той или иной форме присутствует тема смерти. Мысли на эту тему, имеющие навязчивый или даже сверхценный характер, почти никогда не покидали писателя, весьма часто становясь источником творческих работ и различных видов деятельности. Как ни какой другой художник, Мисима подтверждал своей деятельностью мысль Мориса Бланшо (1978), согласно которой «писатель — это человек, который пишет, чтобы быть способным умереть, а свою способность писать получает от своей еще прижизненной связи со смертью».
Не вызывает сомнений, что его исключительная творческая плодовитость одновременно выступала и как средство своеобразного «самолечения» путем сублимации — защитного механизма, посредством которого сохранившийся детский эротизм и агрессивные тенденции трансформировались в социально приемлемые виды деятельности. Сам писатель не мог знать, что он «сублимируется» и тем более «занимается самолечением». Однако характер жизни и переживания в виде своеобразной пассивной суицидальной идеации (фантазий и представлений на тему смерти) очень хорошо иллюстрируют уже отмеченные ранее положения об этнокультуральных суицидогенных факторов, действующих на бессознательном уровне.
Хорошо известно, что, как ни в какой другой стране, тема смерти очень широко представлена в менталитете жителей Страны восходящего солнца (при этом в качестве одной из составляющих этой темы выступают и традиционно существующие представления о самоубийстве). Но в случае переживаний конкретного суицидента, Юкио Миси-мы, тема смерти «сверхобусловлена» (термин, вытекающий из одного из названий сверхценных идей в психиатрической литературе) не только характером менталитета японской нации, но и особенностями условий формирования личности писателя. Не вызывает сомнений, что формирующийся эротизм в конкретных условиях его детства и подросткового периода жизни в качестве своего объекта мог пользоваться только образами фантазии. Приведенными выше соображениями скорее психоаналитического плана автор хотел бы ограничить свой кли-нико-психологический анализ личности одного из самых известных самоубийц нашего времени. Прекрасно понимая всю неполноту и даже схематичность этого анализа, автор рассматривает его только как своеобразную преамбулу для рассмотрения самого самоубийства Мисимы, в котором детерминанты суицидального поведения носят личностно-экзистенциальный характер.
Для доказательства того, что причинные факторы суицида писателя определяются вовсе не ситуацией, связанной с «неудавшимся военным переворотом», а индивидуально-личностными особенностями самоубийцы, носящими мировоззренческий характер, следует, по-видимому, сказать об особенностях его поведения в последние годы жизни и обстоятельствах упомянутого выше «переворота». Как известно, так называемая политическая мотивировка самоубийства Мисимы исследователями отвергается. Носителем «истинно самурайского духа» для действительных японских националистов он стал только после своего суицида, до этого отношение к нему ультраправых было весьма прохладное и даже враждебное. Насмешливо относилась к созданной писателем за некоторое время до смерти военизированной молодежной организации «Общество щита» пресса самого различного направления («игрушечная армия капитана Мисимы»).
Эту организацию писатель создал и содержал на свои средства в соответствии с появившимся у него за несколько лет до самоубийства фанатичным увлечением идеей монархизма и самурайскими традициями (сразу после его смерти организация прекратила свое существование). Интересно, что членами этой организации были студенты, а не хорошо знакомые писателю военные (в том числе и высокопоставленные). Как ни странно, до своего самоубийства Мисима и не пытался привлечь их к участию в «военном заговоре». Предшествующее суициду поведение писателя и обстоятельства этого «заговора» свидетельствуют о том, что «военный переворот» готовился вовсе не как «революция», меняющая жизнь общества, а скорее как формальный, но необходимый для традиционного ритуала самоубийства повод.
Его статьи и эссе последних лет, восхваляющие ценности самурайской этики, публичные выступления перед молодежью, общение с друзьями из верхушки японских сил самообороны и с лидерами самого консервативного крыла правящей партии не были связаны с организацией действительного военного переворота. Вместе с Мисимой в «путче» участвовали только четверо студентов. Но известно, что сам переворот начался и закончился в тот самый день, когда писатель поставил последнюю точку в последней части своей тетралогии, которую он считал главным трудом его жизни. Накануне своего самоубийства он привел в порядок все свои дела, попрощался с друзьями (только после смерти его слова и жесты были расценены адекватно).
В день своего самоубийства Мисима, одетый в опереточный мундир члена «Общества щита» (надетый на голое тело) и в белых перчатках, с самурайским мечом на боку, сопровождаемый студентами, въехал на машине во двор столичной военной базы и взял в «заложники» ее коменданта. Требования террористов собрать солдат гарнизона было выполнено, и писатель попытался с балкона обратиться к ним с речью, в которой, взывая к самурайскому духу воинов, призывал прекратить защищать конституцию, которая запрещает существование армии.
Его никто не понимал, да и почти не было слышно. Над базой висели полицейские вертолеты, а взбудораженные солдаты кричали: «Идиот!», «Слезай оттуда!», «Отпусти командира!». Не закончив речь, Мисима вернулся к оставшимся «заговорщикам», сказав, что «они даже не слушали». Затем расстегнул мундир и, трижды прокричав: «Да здравствует император!», вонзил кинжал в левую нижнюю часть живота, сделал длинный горизонтальный разрез и рухнул на пол. Его секундант попытался, как этого требует ритуал, отсечь ему голову. Он трижды опускал клинок на лежащее тело, но попасть по шее так и не сумел. Другой студент, отобрав у секунданта меч, сумел отделить голову от туловища. Смерть Юкио Мисимы произошла, когда ему было 45 лет. Имеется множество свидетельств тому, что и сам писатель не принимал своего заговора всерьез. Даже приведенные выше обстоятельства его самоубийства говорят о том, что сама «неблагоприятная социально-психологическая ситуация» здесь создавалась человеком для осуществления своего так называемого мировоззренческого суицида. Никакой «переворот» не делается силами четырех студентов и в «белых перчатках» (как заметил один из «классиков» политики), да еще в опереточном мундире, надетом на голое (!) тело, и с ватной пробкой, еще до «путча» вставленной в задний проход. Какие-либо сомнения окончательно исчезают, если вспомнить о начале «путча» сразу после окончания произведения, которое сам писатель считает итогом жизни, о прощании с друзьями, приведении в порядок своих дел.
Однако суицид вполне логичен, если рассматривать его как логику жизни и переживаний писателя. Вряд ли здесь, по мнению автора настоящей работы, следует думать и о наличии психического расстройства в его клиническом понимании. Трудно сейчас сказать, что имел в виду знавший писателя японский премьер-министр Сато, когда в день смерти Мисимы прокомментировал его поведение достаточно четко: «Да он просто свихнулся». И хотя в первых объяснениях его самоубийства окружающими в качестве причины суицида нередко фигурировало «сумасшествие», вряд ли все происходившее с ним на протяжении жизни следует расценивать как проявления психической патологии. А своеобразная точка в конце этой, далеко не ординарной жизни никак не может рассматриваться изолированно, вне контекста всей биографии и особенностей творчества писателя.
Самоубийство Юкио Мисимы, как и вся его жизнь,— это своеобразный образец расхождений между общежитейскими и строго клиническими критериями понимания психического расстройства. Нестандартность, особая окрашенность психических переживаний писателя на протяжении всего жизненного пути, безусловно, существенно отличает его от «стандартов» любого (в том числе и японского) образа жизни. Однако (и это специально подчеркивает последняя международная классификация психических расстройств МКБ-10 и законодательство в области психиатрии) диагноз психического расстройства не может основываться только на несогласии гражданина с принятыми в обществе моральными, культурными, политическими и религиозными ценностями. Но описанный выше «военный заговор» и картина самоубийства, рассматриваемые вне контекста развития мировоззрения и характера переживаний человека, действительно выглядят как признаки того, что Мисима «свихнулся». Но как раз здесь и нет расхождений ни с логикой его жизни и творчества, ни с традиционным
Детерминанты суицидального поведения
125
японским менталитетом, включающим знания как этого ритуального самоубийства (известного далеко за пределами Японии), так и обстоятельств, в которых оно может произойти.
Естественно, что этот менталитет включает не только различного рода знания об этом и других суицидах, но и соответствующие переживания, связанные с той или иной ситуацией и отражающие этно-культуральные характеристики суицидента. Условия общественной жизни Японии второй половины XX в. никак не могут воспитывать и культивировать харакири — средневековый традиционный способ самоубийства. Поэтому с точки зрения окружающих поведение и характер самоубийства Мисимы — это не просто анахронизм, но именно «сумасшествие». «Заговор» и суицид писателя выступают как признаки психического расстройства, если только не учитывать динамику его переживаний.
В рамках этих переживаний элементы воспитания самурая, обусловливающие возможность и необходимость добровольного ухода из жизни, заменили у писателя его навязчивые, а в дальнейшем, по-видимому, ставшие уже сверхценными психические образования, связанные со смертью (ее эстетизацией, непосредственной включенностью в жизнь и творчество). Однако эти эмоционально-смысловые образования вряд ли могут быть расценены как проявления психического расстройства. И форма их существования, и само содержание (с учетом этнокультуральных особенностей суицидента) не имеют явных признаков психопатологической симптоматики. Сказанное выше объясняет возможность и необходимость понимания самоубийства знаменитого Юкио Мисимы как своеобразного мировоззренческого суицида, детерминанты которого могут рассматриваться как находящиеся в регистре индивидуально-личностных особенностей самоубийцы.
Это самоубийство не просто оказалось невольным средством повышения внимания к японской литературе, но и создало еще один своеобразный «суицидальный архетип». Конечно, речь не идет в данном случае о простом подражании жизни и смерти писателя. Все происходящее с ним: его жизнь и творчество, да и обстоятельства смерти, — уникальное явление в мировой истории. «Феномен Мисимы» выступает как краевой вариант всех возможных параметров и характеристик человека. И характер его психической жизни (на грани с психическим расстройством), и исключительная продуктивность его разносторонней деятельности — все на пределе человеческих возможностей. И как представитель краевых вариантов психической нормы он принципиально заключал в себе большую суицидальную опасность. А с учетом особого характера содержания его психической жизни «суицидальный потенциал» его переживаний формировал уже непосредственные суицидальные тенденции, вплоть до самоубийства, способ и обстоятельства которого носили эксцентрический характер, однако объяснимый в рамках его личности.
Выше был упомянут «суицидальный архетип», созданный самоубийством писателя. Однако своеобразная экстремальность всего связанного с «феноменом Мисимы» в какой-то мере не позволяет ему быть тем человеком, «делать смерть с кого» (если перефразировать известные стихи). Хотя факт существования этого архетипа и даже его суицидогенное воздействие отмечается и спустя много лет после суицида писателя.
В европейской культуре роль своеобразного суицидального архетипа уже свыше двух столетий играет литературный персонаж, созданный одним из самых известных мировых писателей — Гете. Не случайно в медицине все связанное с суицидальными стереотипами, ролью подражания в частоте самоубийств изучается как «синдром Вертера». Но Вертер (и его «синдром») в суицидологическом контексте — это не только медицинское и научное понятие, но и вошедший в обыденное сознание действительный архетип, отражающий определенные обстоятельства суицида.
Достаточно вспомнить, что через 150 лет после выхода «Страданий молодого Вертера» Марина Цветаева откликнулась на самоубийство Маяковского стихами, в одном из которых она так оценивает самого поэта и случившееся с ним: «дворяно-российский Вертер, советско-российский жест». В этих строчках важно не столько наличие «дворянского» или «советского», сколько образ, используемый для оценки «жеста». Правда, уже со времен Карамзина, показавшего в «Бедной Лизе», что и «крестьянки любить умеют», было разрушено представление о том, что самоубийство вследствие несчастной любви монополизировано лицами с «голубой кровью». Хотя неграмотные (и даже современные «грамотные», а главное, не только «российские») люди могли и не знать про страдания молодого влюбленного второй половины XVIII в.
Сам Гете (1776) с определенным удовлетворением писал в своих автобиографических мемуарах («Поэзия и правда»), что «Вертер» произвел столь большое впечатление потому, что «в нем наглядно и доступно была изображена сущность болезненного юношеского безрассудства». Несомненное влияние этой книги на характер суицидального поведения и даже частоту самоубийств отмечали и Байрон, и мадам де Сталь, и стоявший в стороне от литературных дел великий французский психиатр Эскироль. Бриер де Буамон описывал, как, подражая герою Гете, молодые люди, одетые в синие фраки с золотыми пуговицами, стрелялись перед портретами возлюбленных. Наличие фактов прямого подражания поведению героя Гете не вызывает сомнений. Достаточно упомянуть своеобразное переложение «Страданий» под названием «Российский Вертер» Михаила Сушкова, автор которого покончил с собой сразу после написания своего произведения на семнадцатом году жизни. Однако обсуждение вопроса о влиянии произведения Гете на частоту самоубийств прежде всего интересно в плане культуроведческого исследования.
В контексте же суицидологической работы важно только само существование архетипа, дающего название соответствующему синдрому и одному из аспектов изучения суицидального поведения, связанного с компонентом подражания. Сам по себе этот аспект исследований в суицидологии отражает такие детерминанты самоубийства, как индивидуально-личностные особенности суицидента и ситуационные факторы, воздействующие на поведение на бессознательном уровне именно как своеобразные архетипы. Но, по-видимому, в отдельных случаях можно говорить и о наличии осознаваемого влияния известных самоубийств на те или иные стороны суицидального поведения, в том числе и путем прямого подражания.
Современные эпидемиологические исследования, выполненные в условиях квазиэкспериментальных ситуаций, создаваемых средствами массовой информации, позволяют получать весьма интересные данные по «синдрому Вертера». Под этим синдромом в настоящее время понимается социально-психологическое влияние того или иного самоубийства на частоту и другие параметры суицидального поведения. Здесь «Вертер» уже выступает как почти имя нарицательное. Однако исследования показывают, что элементы своеобразного психического заражения, индукции, безусловно, оказывают определенное влияние на отдельные параметры суицидального поведения.
В статье A. Schmidtke и Н. Hafner (1988), посвященной изучению «эффекта Вертера» после просмотра телевизионного фильма, использовалась упомянутая выше квазиэкспериментальная ситуация. В Германии дважды (в 1981 и в 1982 гг.) показывался шестисерийный телевизионный фильм «Смерть студента». Влияние этого фильма изучалось в течение пяти недель между показом первой и последней серий фильма, а также спустя определенный период времени после его показа. Авторы собрали информацию обо всех самоубийствах и попытках к самоубийству, которые произошли на всех железных дорогах Германии в период времени с января 1976 г. по декабрь 1984 г. Изучались способы суицидов (в частности, смерть путем падения под движущийся поезд, как у героя фильма), пол и возраст самоубийц.
Безусловные эффекты подражания (и более широко — элементы индукции в суицидальном поведении) наиболее четко прослеживались в группе лиц, чей возраст и пол были ближе всего к изучаемой модели (суициденту из фильма). На протяжении длительного периода времени (вплоть до 70 дней после демонстрации первой серии фильма) количество самоубийств на железной дороге возросло наиболее резко среди 15-19-летних лиц мужского пола (до 175 %) и неуклонно снижалось в старших возрастных группах. У мужчин старше 40 и женщин старше 30 лет не наблюдалось никакого эффекта. При более длительном прослеживании «эффекта Вертера» обнаружилось, что рост числа самоубийств, наблюдаемый после первого и второго показов фильма, у мужчин до 30 лет соответствовал величине каждой из аудиторий фильма.
Было обнаружено также, что этот эффект прослеживался не только в отношении способа самоубийства, но и в плане увеличения общего количества суицидов. В результате исследования было показано, что вымышленная телевизионная история, несомненно, обнаружила свое индуцирующее влияние на суицидальное поведение, обусловив существенное увеличение количества самоубийств. Рост и длительность этого «эффекта Вертера» зависели от степени сходства между моделью и «подражающим» суицидентом. (Слово «подражающий» в контексте целостного влияния «модельного суицида» взято в кавычки, так как наряду с простым подражанием здесь действуют и своеобразные архетипы, воздействующие на психические процессы на уровне бессознательных переживаний.)
Все приведенные выше суицидогенные факторы, отнесенные автором к регистру индивидуально-личностных детерминант суицидального поведения, носили преимущественно экзистенциальный характер. Это духовное содержание личности определялось множеством этнокультуральных характеристик суицидента, его воспитанием, религиозными, сословными, профессиональными и иными составляющими его мировоззрения. Понятно, что здесь участвуют не просто те или иные знания, но и ценностные ориентации, во многом определяющиеся бессознательными переживаниями. Не может быть исключена и возможность средовых влияний на эмоционально-смысловые образования любого уровня, связанные с мировоззрением и лежащие в основе формирования суицидальных тенденций.
Наряду с детерминантами суицидального поведения, носящими преимущественно мировоззренческий характер, существуют и суицидогенные факторы индивидуально-личностного регистра, отражающие не столько содержание его переживаний, сколько особенности непосредственного психического функционирования. Потенциально опасными, по А. Г. Амбрумовой и В. А. Тихоненко (1980), являются следующие личностные особенности, в совокупности приводящие к неполноценности психической деятельности и рассматриваемые авторами как предиспозиционные суицидогенные факторы. Среди этих факторов отмечаются:
• сниженная толерантность к эмоциональным нагрузкам;
• своеобразие интеллекта (максимализм, категоричность, незрелость суждений), недостаточность механизмов планирования будущего;
• неблагополучие, неполноценность коммуникативных систем;
• неадекватная личностным возможностям (заниженная, лабильная или завышенная) самооценка;
• слабость личностной психологической защиты;
• снижение или утрата ценности жизни.
Сочетания всех названных условий, приводящих к дезадаптации, авторы определяют как предиспозиционные суицидогенные комплексы. Методами их диагностики являются клиническое наблюдение и психологическое обследование.
Упомянутые выше комплексы практически во многом совпадают с употребляемым автором настоящей работы понятием регистров суицидогенных факторов. Однако разграничение последних проводится в настоящей работе с учетом других принципов подхода: выделения из группы феноменов, характеризующих личность, ситуацию или состояние, системообразующих составляющих, определяемых как детерминанты суицидального поведения. Для выделения этих детерминант (ведущих суицидогенных факторов) необходим учет не только данных клинического наблюдения и психологического обследования. Важнейшее значение здесь приобретает оценка влияния и этнокультуральных, и средовых, и состояния суицидента в период времени, предшествующий покушению на самоубийство. Понятно, что кли-нико-суицидологический анализ не может не включать факторы внеклинического характера. Для адекватной оценки суицида важнейшим моментом, таким образом, становятся принципы многоосевой диагностики. При этом ось, отражающая особенности личности, в рамках суицидологической диагностики включает такие составляющие, как мировоззрение или этнокультуральные характеристики, которые нередко могут выступать как детерминанты суицидального поведения. Личностные характеристики самого различного плана как суицидо-генный фактор отмечают практически все соприкасающиеся в своей работе с покушением на самоубийство. Каждый исследователь находит свои аспекты изучения суицидогенных факторов, в том числе в ряду характеристик личности. Так, Н. В. Конанчук (1983), рассматривая психологические особенности как фактор риска суицида у пациентов с пограничными расстройствами, отмечает следующие характеристики личности:
• эмоциональная лабильность;
• импульсивность;
• эмоциональная зависимость, необходимость чрезвычайно близких эмоциональных контактов;
• доверчивость;
• эмоциональная вязкость, регидность аффекта;
• болезненное самолюбие;
• самостоятельность, отсутствие зависимости в принятии решений;
• напряженность потребностей (сильно выраженное желание достичь своей цели, высокая интенсивность данной потребности);
• настойчивость;
• решительность;
• бескомпромиссность;
• низкая способность к образованию компенсаторных механизмов, вытеснению фрустрирующих факторов.
Все эти особенности личности суицидента создают определенный стиль поведения в преодолении трудностей, характеризующийся настойчивым стремлением в достижении поставленной цели, попытками преодоления сложной ситуации вне зависимости от объективных обстоятельств, неумением и нежеланием отступить или найти компромиссное решение.
Автор пишет, что основой развития патологических черт личности, играющих определенную роль в возникновении суицидального поведения в условиях неблагоприятной социально-психологической ситуации, являются условия развития в детстве и пубертатном периоде. Более 60 % суицидентов воспитывалось в неполной семье, распад которой происходил в возрасте, когда ребенку еще не было 8 лет. Сохранившиеся родительские семьи характеризовались сложными эмоциональными отношениями, периодическими конфликтами, занятостью собственными, чаще личными переживаниями, формальной заинтересованностью судьбой детей. Для суицидентов было характерно постоянное чувство отсутствия заботы о них в детстве и пубертатном периоде. По-видимому, нет необходимости приводить другие списки характеристик личности, выступающих как суицидогенные факторы. Эти характеристики описывают все исследователи, подчеркивающие значение личностных особенностей в суицидальном поведении. Каждое исследование направлено на выяснение тех или иных сторон суицида, поэтому аспекты изучения и даже терминология у разных авторов оказываются различными. Психологические особенности личности су-ицидента как фактор риска (в работе психолога) и предиспозицион-ные суицидогенные факторы в рамках комплексного рассмотрения суицидального поведения. В последнем случае те или иные особенности личности рассматриваются как потенциально опасные в отношении суицида.
Отличие подхода к анализу причинных факторов суицида автора настоящей монографии состоит в том, что каждая из групп этих факторов рассматривается как возможная основная причина суицидального поведения, а не его своеобразная предпосылка или один из возможных сопутствующих факторов риска. Этим и объясняется необходимость введения специального термина — детерминанты. Понимание личностных особенностей как предпосылки (предиспозиции) суицида предполагает обязательное наличие ситуационного фактора и связанного с этим микросоциального конфликта, определяющих причины и мотивы суицидального поведения.
Тот или иной конфликт, непосредственный повод и мотивационная составляющая суицида могут и не отражать непосредственно основную причину суицидального поведения, лежащую в различных регистрах суицидогенных факторов. А эти регистры, выступающие в реальном суициде как одновременно существующие составляющие суицидального поведения, по существу, выделяются только для понимания ведущих причин анализируемого самоубийства.
При таком подходе возникает необходимость рассмотрения различных параметров как самого суицида, так и личности суицидента и состояния, непосредственно предшествующего возникновению суицидального поведения. Но сам конфликт (как ведущий причинный фактор суицида) может, по существу, отсутствовать. Понятно, что «призма индивидуального видения» вытекает в первую очередь из личностных особенностей или состояния суицидента. Так, в рассмотренном выше самоубийстве Юкио Мисимы конфликт, по существу, отсутствует, а сама ситуация представляется не просто следствием личностных особенностей (с последующей ее оценкой как тупиковой), а выступает только как своеобразная декорация, специально созданная обстановка для совершения так называемого мировоззренческого суицида. В этом самоубийстве детерминантой суицидального поведения выступает сама личность, ее индивидуальные особенности. Таким образом, в этом случае так называемые предиспозиционные факторы, констелляция которых формирует суицидогенные комплексы, выступают именно как ведущие причины самоубийства.
Причины суицидального поведения в соответствии с представлениями автора настоящей работы достаточно часто не совпадают с мотивами и поводами суицида. При этом последние в абсолютном большинстве случаев лежат в рамках конфликта, связанного с социально психологической ситуацией, и в той или иной форме могут осознаваться суицидентом. Однако ведущие причины (детерминанты) суицидального поведения часто не осознаются самоубийцей и выявляются только в процессе суицидологического анализа.
Именно тогда определение суицидальных детерминант бывает затруднено, когда ситуацией или состоянием суицидента перед самоубийством объяснить случившееся не удается и когда, по мнению анализирующего специалиста, «конфликта недостаточно» и не наблюдается психического расстройства перед суицидом. Возникают весьма трудные для оценки причинных факторов так называемые безмотивные самоубийства. В этих случаях задача облегчается, если из области мотивов анализирующий переходит в другую плоскость понимания суицида — его рассмотрению с позиций нередко не осознаваемых детерминант суицидального поведения. Анализ последних облегчается, когда учитывается возможность их формирования в рамках всех возможных групп (регистров) суицидогенных факторов.
По-видимому, целесообразно отметить и некоторую общую характеристику представленных выше личностных особенностей. Это относится как к мировоззренческой стороне личности, так и к особенностям его психического функционирования. Пример мировоззренческого суицида (Юкио Мисима) показывает наличие большего суицидального риска именно в случаях краевых вариаций человеческой индивидуальности.
Приведенный выше один из списков психологических особенностей как факторов риска суицида демонстрирует возможность возникновения суицидального поведения у лиц с диаметрально противоположными характеристиками: эмоциональная лабильность — регид-ность, самостоятельность — зависимость, завышенная или заниженная самооценка. В любом из этих сочетаний речь идет об акцентуациях характера, или об индивидуально-личностных особенностях, выходящих за пределы так называемого среднего варианта психического функционирования.
Точно так же ведущими суицидогенными факторами могут быть: повышенная эмоциональность и выраженная недостаточность эмоциональной жизни, повышенная зависимость от окружения и утрата какого-либо влияния общества на индивидуума. Здесь важно то обстоятельство, что эти крайности сходятся в плане их возможного участия в формировании суицида. Последнее вовсе не означает, что те или иные параметры суицидального поведения отдельного суициден-та следует непосредственно выводить из степени консолидации общества и влияния на это отдельных институтов (религия, профессия, семья и проч.). Не случайно Э. Дюркгейм не распространял развиваемые им положения об эгоистическом или альтруистическом суициде на индивидуальное самоубийство, рассматривая в рамках своих концепций суицид только как общественный феномен. Сказанное выше не исключает влияния характера связи общества и индивидуума и на конкретное самоубийство, но только в отдельных случаях это может выступать как детерминанта суицидального поведения.
Индивидуально-личностные особенности, выступающие при их определенной констелляции как ведущие причины суицида, составляют только один из регистров суицидогенных факторов. Другие два регистра включают ситуационно-личностные и статусные характеристики обстоятельств, связанных с покушением на самоубийство. При этом неблагоприятная социально-психологическая ситуация, существующая на момент суицида, находит непосредственное отражение в мотиваци-онной составляющей суицидального поведения и в большинстве случаев рассматривается как основная причина самоубийства. Однако мотив, связанный с этой ситуацией, может подменяться мотивировкой, связанной с непосредственным поводом, определяющим возникновение суицидальных тенденций. Повод часто определяется ближайшим к суициду событием, играющим роль «последней капли». В этом случае при анализе суицида существует возможность «нахождения» более общих или непосредственных причин самоубийства любого рода специалистом.
Указанное выше обстоятельство, несомненно, отражается на характере многочисленных статистических данных о мотивах и причинах самоубийств. Не случайно Э. Дюркгейм, ссылаясь на мнение Вагнера, писал о том, что так называемая статистика мотивов самоубийств есть на самом деле не что иное, как статистика тех мнений, которые составляют себе по поводу этих мотивов низшие чины полиции, обязанные собирать соответствующие сведения. Продолжая эту мысль классика, можно высказать предположение, что и современная научная статистика мотивов и причин самоубийств не может быть полностью свободна от мнений тех или иных «чинов», изучающих эти аспекты суицидального поведения.
Э. Дюркгейм писал: «Как только оказывается, что в прошлом самоубийцы можно найти факты, которые, по господствующему убеждению, способны привести человека к полному отчаянию, всякие дальнейшие поиски причин прекращаются, и, смотря по тому, какие обстоятельства установлены, т. е. претерпел ли человек денежные потери или семейное горе, или имел наклонность к спиртным напиткам, самоубийство приписывается либо пьянству, либо домашним неурядицам, либо расстройству в делах. Каждый понимает, что нельзя в основание объяснения самоубийства класть такие сомнительные сведения».
Для доказательства неадекватности оценки причин и мотивов самоубийств в соответствии с «господствующим убеждением» автор приводит практически совпадающие в процентном отношении (за исключением пьянства и запоя) главные причины и мотивы самоубийств среди французских земледельцев и лиц свободных профессий (артистов, ученых, адвокатов) за период 1874-1878 гг. Среди этих причин фигурируют такие, как семейное горе (14,4 и 13,1 %), отвергнутая любовь, ревность (1,5 и 2,0 %), потеря места или состояния, нищета (8,2 и 8,9 %) и др.
Цифры показывают исключительное сходство причин, вызывающих суицид, у весьма различающихся между собой «примитивного землероба и утонченного горожанина». По мнению Э. Дюркгейма, сходство этих цифр доказывает только то, что мотивы, приписываемые самоубийцей самому себе, не дают объяснения его поступку и в действительности являются в большинстве случаев лишь кажущимися причинами.
Несмотря на приведенные выше положения и выводы автора, с которыми согласится, по-видимому, большинство современных суицидо-логов, и мотивы, выявляемые исследователями, и мотивировки, предъявляемые самими суицидентами, выступают как существенный момент анализа суицида. Другое дело, что мотивы и поводы далеко не всегда могут непосредственно выступать как ведущие причины формирования суицидального поведения. Но мотивы и поводы — это всегда отражение ситуации, поэтому без рассмотрения ситуационных суицидо-генных факторов практически не может анализироваться ни одно самоубийство. Знание основных вариантов (групп) неблагоприятных социально-психологических ситуаций, лежащих в основе мотиваци-онной составляющей суицида, оказывается необходимым элементом понимания и объяснения случившегося.
Однако прежде чем перейти к непосредственному рассмотрению ситуаций и мотивов самоубийств, следует, по-видимому, дать некото-
Детерминанты суицидального поведения 135
рые общие характеристики понятия конфликта — своеобразного столкновения двух разнонаправленных тенденций в переживаниях человека, связанных с неблагоприятной социально-психологической ситуацией. Эти тенденции оказываются несовместимыми, однако каждая из них может выступать как мотив переживаний и поведения. Конфликт формируется как столкновение нескольких мотивов, которые одновременно не могут быть удовлетворены. Практически это столкновение ведущей потребности и препятствий для ее удовлетворения.
При интерперсональном (внешнем) конфликте один из его компонентов лежит вне личности и связан с одной из составляющих социально-психологической ситуации, препятствующей удовлетворению потребности (желанию сохранить семью препятствует уход мужа к другой женщине, стремление к определенным видам деятельности наталкивается на запрет со стороны близких и т. п.). Интраперсональ-ный (внутренний) конфликт возникает в случае, когда сталкиваются разнонаправленные тенденции, существующие в рамках психических переживаний самой личности (желание сохранить семью сочетается у одного из супругов с желанием быть с любимым человеком и тому подобные «альтернативы»). В ряде случаев конфликт носит смешанный характер (супружеская измена может вызвать чувство раскаяния и одновременно потребность новых измен, и когда «тайное становится явным», то к внутрипсихическому конфликту присоединяется и межличностный).
Интенсивность конфликта определяется соотношением его составляющих: чем более выражено различие двух тенденций, тем он менее выражен и, соответственно, легче разрешается. При относительно равной силе обеих тенденций (в рамках как внутри-, так и межличностного конфликта) социально-психологическая ситуация, породившая этот конфликт, субъективно переживается как тупиковая. Важно, что эта неразрешимость ситуации очень часто определяется «призмой индивидуального сознания». Но индивидуально-личностные особенности суицидента не позволяют менять сами составляющие конфликта (компромиссы и другие способы снятия напряжения), поэтому выход из «тупика сознания» видится только в прекращении существования одной из сторон. Другие возможные варианты разрешения конфликтной ситуации расцениваются как неприемлемые. Понятно, что поиск решения определяется и напряженностью конфликта, и особенностями личностных характеристик суицидента, включая этнокультураль-ные, психологические и иные ее составляющие.
В исследовании мотивов и определяющих их социально-психологических ситуаций, выполненных на протяжении XIX в. и в начале XX в этот аспект изучения суицидального поведения характеризовался большим разбросом рубрик и принципов подхода. Даже в настоящее время, несмотря на все большее стремление к унификации научных понятий и рубрик, единого подхода к оценке социально-психологических ситуаций, лежащих в основе суицидального конфликта, не существует. Многое определяется установками исследователя и невозможностью в этом вопросе полностью избежать субъективизма.
А. В. Лихачев в уже упомянутой выше работе писал, что число индивидуальных мотивов не ограничено, потому что всякое неудовлетворенное желание человека, любое стремление, встретившее существенные препятствия, может привести к самоубийству. И хотя в «статистическом» разделе соответствующей главы настоящей монографии данные исследования А. В. Лихачева уже приводились, автор посчитал возможным их своеобразное «дублирование» и в главе, посвященной рассмотрению детерминант суицидального поведения. Это связано с определенным различием контекстов, в которых рассматриваются данные. Если в предшествующей главе материалы А. В. Лихачева иллюстрировали возможности статистического метода в суицидологических исследованиях, то здесь мотивы самоубийства рассматриваются прежде всего с точки зрения их значения для формирования суицидального поведения. А. В. Лихачев выделял 9 классов мотивов самоубийств и отмечал трудность отнесения отдельных из них в ту или иную рубрику и различного рода «курьезы» тех или иных систематик. В прусской статистике внебрачная беременность отличается от забеременения вне брака и находится в одном классе со страхом наказания по суду и самоубийством после убийства.
Приведенные выше «курьезы» показывают, что статистика в области причин и мотивов суицидального поведения уже не носит такого определенного показателя, как другие параметры суицида (демографические показатели, время, способ самоубийства и проч.). И дело вовсе не в числе классификационных рубрик или включении отдельных мотивов в одну из них. Сама содержательная сторона мотиваци-онной составляющей суицида, ее понимание исследователями определяется и национальным колоритом, и чисто субъективными взглядами автора. Это препятствует возможности, весьма заманчивого с точки зрения изучения этно-культуральных влияний на суицид, непосредственного сравнения частоты тех или иных мотивов самоубийств XIX и XX вв. Можно только предполагать наличие определенных тенденций в этих характеристиках суицидального поведения. Данные А. В. Лихачева и аналогичные показатели нашего времени отражают не только действительное изменение мотивов самоубийств
Детерминанты суицидального поведения за сто с лишним лет, но и существенное различие в подходах авторов, живущих в разных общественно-исторических условиях. (В дальнейшем еще будут сравниваться отдельные показатели мотиваци-онной составляющей суицидов XIX и XX вв.) Так, согласно статистике А. В. Лихачева, класс мотивов, объединяемых понятием «любовь» (включающий несчастную любовь, ревность и внебрачную беременность) по частоте встречаемости вообще находится на восьмом (последнем) месте в ряду других мотивов самоубийств. Проанализировав данные по Петербургу за 1866-1880 гг. и по Москве за 1871-1880 гг. (в Москве это данные и самоубийств, и покушений на самоубийства), автор расположил восемь классов мотивов в следующей последовательности (в скобках процент от общего числа, включающий и неизвестные мотивы (44, 56 %):
1 — душевные болезни (19,00),
2 — пьянство (9,76),
3 — материальные потери, неудачи (7,67),
4 — утомление жизнью (5,52),
5 — горе и обиды (4,49),
6 — физические страдания (3,54),
7 — стыд и страх наказания (3,36),
8 - любовь (2,10).
Однако представляющее определенный интерес сопоставление долевого участия мотивов неудачной любви в суицидальном поведении в двух исследованиях, разделенных промежутком в сто лет, к сожалению, некорректно. Изменилось и само содержание этой классификационной рубрики, и процент так называемых неизвестных мотивов. Но в целом неудачная любовь как мотив суицида в процентном отношении от общего числа обследованных, по С. В. Бородину и А. С. Мих-лину (1980), составляет среди покончивших с собой 4,2 %, среди покушавшихся — 8,9 %. Само понятие «неудачная любовь» включает столько возможных оттенков и индивидуальных обстоятельств, что, по мнению автора настоящей работы, сравнение статистических данных по этой рубрике всегда будет недостаточно корректным. Другое дело — сравнение отдельных самоубийств, обстоятельства которых известны с исчерпывающей полнотой. Но как раз в случаях неудачной любви получить исчерпывающие данные нередко не удается не только от самого покушавшегося на самоубийство, но и от его ближайшего окружения.
Здесь возможны любые варианты искажения реальных мотивов: их сокрытие по тем или иным причинам, подстановка существующих «архетипов» обыденного мышления, согласно которым «любовная лодка» — основная движущая сила не только жизни, но и добровольной смерти. Хорошо известен уже упомянутый выше «эффект Верте-ра», но даже никогда не слышавшие этих слов люди с детства усваивают, что в молодом и зрелом возрасте неудачная любовь — основной мотив самоубийства. Однако, как свидетельствуют статистические данные весьма обширных и серьезных исследований, публикуемых в конце XIX и XX вв., в ряду других суицидогенных факторов «любовь» (при любом содержании этой рубрики) занимает далеко не первое место среди других мотивов суицидального поведения.
Так, согласно данным С. В. Бородина и А. С. Михлина (1980), в ряду обширной группы мотивов, связанных с лично-семейными конфликтами, семейные конфликты и развод занимают первое место и составляют 37 % от общего числа. Другие мотивы этой же рубрики — это болезнь и смерть близких (11,4 %), одиночество (6,5 %), неудачная любовь, несправедливые отношения со стороны окружающих, половая несостоятельность, ревность, супружеская измена, потеря «значимого другого»,, недостаток внимания и т. д. Этот список может быть продолжен и другими неблагоприятными ситуациями, лично-семейные отношения и переживания нередко надо рассматривать в контексте более широкого взаимодействия суицидента с его окружением. И только в этом контексте семейные конфликты и отношения со «значимым другим» получают адекватную оценку. Это вовсе не исключает, что лично-семейные конфликты могут быть непосредственными детерминантами суицидального поведения, но возможен и вариант, когда ближайшее окружение — это только повод и мотивировка суицидальных тенденций, формирующихся в других «ситуационных зонах».
В целом, самоубийства, связанные с лично-семейными конфликтами, наиболее часто фигурируют как ведущие мотивы суицидального поведения. Это относится как к суицидам, закончившимся смертью, так и к покушениям на самоубийство. По данным С. В. Бородина и А. С. Михлина (1978,1980), около 2/з всех самоубийств происходит под влиянием мотивов лично-семейного характера. Вместе с тем, сравнивая свои данные (был обследован очень большой контингент самоубийц) с данными статистики 1925 г., эти авторы подчеркивают, что в то время лично-семейные мотивы в суицидальном поведении встречались намного реже (18 против 62,9 % в исследовании 1978 г.). Сами авторы отмечают неполную сопоставимость классификационных групп мотивов. В 1925 г. фигурируют такие мотивы, как разочарование, недовольство жизнью, горе и обиды и проч., часть которых, несомненно, была связана и с конфликтами лично-семейного плана. Естественно, что взгляды исследователя определяются существующим в его время понятийным аппаратом. Так, для врача-суицидолога несомненный интерес вызывает специфическая причина самоубийства, которая у авторов XIX в. определялась термином «утомление жизнью» (taedium vitae) и составляла отдельную рубрику мотивов самоубийств. Содержание этого понятия в какой-то мере отличалось у различных авторов. А. В. Лихачев отмечал незначительную разницу в относительной величине этого класса в Петербурге, Вене, Берлине и Париже. Будучи юристом, автор в эту рубрику помещал самоубийц, в отношении которых было указано в индивидуальных карточках: скучал, жаловался на тягость жизни, был задумчив и т. п.
Понятно, что дать адекватную диагностическую оценку этим «указаниям» не представляется возможным. Еще более сложно оценить клиническое значение этих жалоб в свете того, что автор, по примеру Морселли, относит в эту же рубрику такой мотив самоубийства, как страх военной службы. Однако А. В. Лихачев писал, что мнение Бри-ера де Буамона о том, что тягость и отвращение к жизни часто является мотивом самоубийства и при отсутствии каких бы то ни было признаков психического расстройства, далеко не всегда справедливо. Из самоубийц, попадающих в эту рубрику в Петербурге, только небольшой процент лиц состояли в браке. Самые интересные письма и записки встречаются в этой группе суицидентов, среди которых 42 % самоубийц (больше, чем в какой-либо другой группе) оставили те или иные предсмертные послания. Автор отмечал, что этот класс мотивов самоубийств настолько интересен для психолога, что может быть темой для особого сочинения.
По мнению И. А. Сикорского (1900), утомление жизнью (или отвращение от жизни) является одной из частых причин самоубийств. Взгляды одного из самых известных психиатров конца ХГХ-начала XX в. на утомление жизнью как мотив суицида вызывают несомненный интерес, так как оценку этого дает врач. Автор отмечал, что у многих самоубийц в их предсмертных записках можно найти ссылку на это душевное настроение, а иногда утомление жизнью выставляется как единственное побуждение к самоубийству. Это психическое состояние знакомо людям всех наций, и его называют одним и тем же термином. Отвечая на вопрос, следует ли признавать это состояние душевной болезнью и отождествлять с меланхолией, И. А. Сикорский, как и А. В. Лихачев, ссылается на мнение Бриера де Буамона, считавшего, что отвращение от жизни может быть частой причиной самоубийства при отсутствии каких-либо признаков помешательства. Автор приводит и свои доказательства того, что это состояние не может отождествляться с болезнью: оно наблюдается гораздо чаще, чем душевные болезни. В известные эпохи оно усиливается, принимая характер эпидемии. Но между усилением его и учащением душевных болезней нет соответствия. Утомление жизнью замечается в переходные периоды общественной мысли, при смене одного мировоззрения другим. И. А. Сикорскии выделяет различные наименования этого состояния: «утомление жизнью, скука, отвращение к жизни, утрата жизнерадостности или жизнерадостного настроения в противоположность живому гувству жизни, иногда называют его разоъарованием» (курсив самого автора.— В. ?.). Множество наименований этого состояния предполагают его различные оттенки. И. А. Сикорскии писал, что течение жизни связано для некоторых людей с возможностью утомления, с разочарованиями, с утратой жизнерадостности.
В сопоставлении мнений юриста и врача, каждый из которых ссылается на оценку описываемого явления одним из крупнейших авторитетов суицидологии XIX в., интересно, что один из них, врач, выводит это состояние за рамки болезни, другой, юрист, допускает возможность утомления жизнью и в рамках психического расстройства. С конца XIX в. и в течение всего XX в. это состояние уже не фигурирует в суицидологических исследованиях как возможный мотив самоубийства. В определенной мере это объясняется и развитием учения об аффективных расстройствах настроения, и уточнением критериев и составляющих мотивационной стороны суицидального поведения, и некоторой неопределенностью самого понятия «утомление жизнью». Об этой неопределенности свидетельствует множество терминов, используемых для обозначения этого состояния.
По мнению автора монографии, состояние, определяемое термином «утомление жизнью», само по себе не является причиной самоубийства, это скорее фон, который сопровождает почти любой суицид. Однако при отсутствии (или невозможности установления самим суи-цидентом) ближайшего события или непосредственного повода для покушения на самоубийство этот основной фон настроения достаточно часто фигурирует в качестве мотива самоубийства. Это состояние очень часто наблюдается при суицидах, совершаемых как в рамках психического расстройства, так и вне его. Вследствие неоднозначности трактовки состояния, определяемого понятием «утомление жизнью», и безусловной расплывчатости его границ возникала и возникает до настоящего времени возможность его оценки как в пределах психического здоровья, так и в рамках болезни. По мнению А. Ф. Кони (1923), снижение настроения перед смертью нельзя считать душевной болезнью. Наличие перед самоубийством своеобразного фона настроения предполагает существование определенного общего радикала в психических переживаниях суицидента. По-видимому, некоторая общность характера переживаний у лиц, покушающихся на самоубийство, не носит случайный характер, а определяется наличием именно этого радикала при суицидах, совершаемых как в рамках психического заболевания, так и в пределах психического здоровья. Естественно, что сказанное не может относиться ко всем без исключения самоубийцам. Слишком многообразны формы психических расстройств и содержание переживаний и в рамках болезни, и тем более у психически здоровых.
Кроме того, сами механизмы возникновения этого общего радикала психических переживаний могут существенно отличаться у разных суицидентов. Однако здесь важны не механизмы, а именно итоговая составляющая переживаний, определяющая мировосприятие. Автор считает, что в соответствии с особенностями мировосприятия эта общая составляющая психических переживаний может быть определена термином ангедония. Под ангедонией понимается именно своеобразный общий радикал психических переживаний вне зависимости от психофизиологических механизмов их формирования: в рамках начинающейся шизофрении, при аффективных расстройствах или при устойчивом снижении настроения, не определяемом, однако, клиническим понятием «депрессивный эпизод».
Уже на примере такого мотива самоубийства, как утомление жизнью, видно, что прямое сопоставление статистических данных различных лет и разных исследователей оказывается некорректным в силу различий понимания этого термина и его неопределенности. Не меньшее значение имеет и тот факт, что далеко не всегда сами суициденты или обстоятельства суицида помогают установить мотивы самоубийства. П. Розанов (1891) писал: «К чему возлагать такие надежды на перетасовку цифр, долженствующих представлять мотивы самоубийства, когда известно, что, может, только сравнительно ничтожная часть этих мотивов верна; когда мы знаем, что редкий человек позволит другому проникнуть в свое святая святых, а не редко даже сам не может уяснить себе, что именно делается в его душе» (здесь и далее курсив наш.— В. Е.). ПО мнению автора, любые группы мотивов подлежат большому сомнению. Поэтому тот, кто хочет знать «истинные побуждения к самоубийству», должен в каждом частном случае собрать самый тщательный анамнез самоубийцы, чтобы рассмотреть всю совокупность психофизиологических свойств индивидуума, так как суицид является конечным результатом всей предшествующей жизни, результирующей умственного и телесного развития человека Предсмертные записки и письма далеко не всегда отражают истинные мотивы самоубийства. Однако именно этот материал чаще всего фигурировал в приложениях к исследованиям по суицидологии XIX в. и до сих пор рассматривается как основное доказательство того или иного мотива самоубийства. По словам П. Розанова, далеко не всегда суицидент осознает действительные мотивы своего самоубийства, а также раскрывает для других самые интимные свои переживания. Но даже в рамках этих переживаний на первый план выступает или отмеченное выше своеобразное переживание ангедонии, или ближайшие события и поводы суицида.
Как пример суицида, причины которого носят более сложный характер, нежели выдвигаемые окружающими и самим самоубийцей мотивы, по-видимому, можно привести хорошо известное любому школьнику самоубийство Маяковского. Автор ни в коей мере не пытается делать «открытий» из хорошо известного факта ухода из жизни поэта, да и не располагает какой-либо новой информацией на этот счет. Тем более у автора нет никакого желания «сплетничать» о нюансах его переживаний или отношений с близкими перед самоубийством (о чем просил сам поэт в своем предсмертном послании).
Краткому анализу некоторых обстоятельств этого самоубийства следует, по-видимому, предпослать имеющиеся отдельные трактовки мотивов ухода из жизни поэта. Так, самая общая формулировка звучит очень солидно: сложная обстановка литературной борьбы 20-х гг. и личной жизни привели Маяковского к депрессии, вследствие которой он покончил с собой.
Существовала и точка зрения, что самоубийство поэта — следствие «осознания и раскаяния» в деле, которому он служил. Подобная трактовка — не просто дань нынешнему менталитету, требующему «покаяния за бесцельно прожитые годы» у всех, кроме отцов и самих авторов подобных разоблачительных статей и книг. Достаточно вспомнить написанные сразу после самоубийства цветаевские строки, отражавшие взгляды многих представителей русской эмиграции: «Было, стало быть, сердце, коль выстрелу следом — стоп». Однако ни в творчестве, ни в каких-либо высказываниях Маяковского перед самоубийством никто не может четко указать на следы этого «раскаяния», обращения «Савла в Павла». Он жил и умер «агитатором, горланом, главарем», отдающим свое творчество «атакующему классу». По мнению очень многих специалистов (а в объяснении мотивов самоубийства почти каждый считает себя специалистом), понимание суицида в первую очередь может опираться на предсмертные послания суицидента Маяковского:
ВСЕМ!
В том, гто умираю, не вините никого и пожалуйста не сплетнигайте. Покойник этого ужасно не любил. Мама, сестры и товарищи, простите — это не способ (другим не советую), но у меня выходов нет.
Лиля — люби меня.
Товарищ правительство, моя семья это Лиля Брик, мама, сестры и Вероника Витольдовна Полонская. Если ты устроишь им сносную жизнь — спасибо.
Нагатые стихи отдайте Брикам, они разберутся.
Как говорят —
«Инцидент исперген», любовная лодка разбилась о быт. Я с жизнью в растете,
И не к гему перегенъ Взаимных болей, бед и обид. Сгастливо оставаться.
Владимир Маяковский. 12.IV.30 г.
Товарищи вапповцы — не сгитайте меня малодушным.
Сериозно — нигего не поделаешь.
Привет.
Ермилову скажите, гто жаль — снял лозунг, надо бы доругаться. В. М.
В столе у меня 2000 руб. — внесите налог. Остальные полугите с ГИЗа. В. М.
Обращает на себя внимание следующее. Предсмертное письмо с перефразированными стихами лета 1929 г. написано 12 апреля, а роковой выстрел прозвучал только через 2 дня (14-го). Известны обстоятельства, предшествовавшие этому самоубийству. Выстрел прозвучал сразу после ухода Вероники Полонской и ее отказа уйти от мужа и из театра. Тотчас вернувшись, она застала его еще живым. Однако хорошо известные обстоятельства их отношений и даже их последнего разговора не могут полностью прояснить, почему осознание того, что «любовная лодка разбилась о быт» и прощальные фразы предсмертного письма так разделены во времени, почему уже после принятия решения о самоубийстве поэт составляет план разговора с Полонской, в котором фигурируют фразы: «...нельзя быть смешным... Я не кончу жизни, не доставлю такого удовольствия худ. театру». Из сопоставления этих фактов можно предположить, что решение о самоубийстве не носило окончательного характера и что существовали какие-то обстоятельства его переживаний, которые могли быть и не связаны с отношениями с любимой женщиной.
Употребив выше слова «можно предположить», автор и в дальнейшем считает свои рассуждения о некоторых обстоятельствах самоубийства Маяковского предположениями. Поэт, как и множество других самоубийц прошлого и настоящего, не оставил потомкам и даже знавшим его людям развернутого объяснения причин самоубийства. Понятно, что это право любого суицидента — не раскрывать свои переживания, как и обязанность других людей — «не лезть в душу», да еще в момент решения вопроса «быть или не быть». Однако здесь, как и во множестве других суицидов, можно говорить не столько о реализации права «не обнажаться для посторонних», сколько о невозможности для самоубийцы полностью структурировать складывающуюся ситуацию и даже нередко вербализовать свои переживания. Не случайно чаще, чем истинные мотивы суицида, в высказываниях самоубийц и в предсмертных письмах звучат только непосредственные поводы и связанные с этим мотивировки.
Этих мотивировок сплошь и рядом не хватает для понимания движущих сил суицида, его действительных причин. Демьян Бедный в некрологе спрашивал по поводу самоубийства Маяковского: «Чего ему не хватало?» — и отмечал «жуткую незначительность» его предсмертного письма. Внешне как раз в этом самоубийстве все расставлено по своим местам: «любовная лодка, разбивающаяся о быт», предполагает достаточно четкий мотив суицида — лично-семейный конфликт и даже очень конкретную рубрику — неудачную любовь. Однако именно в случае самоубийства Маяковского для объяснения его состояния перед самоубийством этого конфликта оказывается мало. Не случайно, объект его несчастной любви, Вероника Полонская, просит его после встреч с ней обратиться к врачам и отдохнуть.
По-видимому, можно говорить о более сложных обстоятельствах его жизни, нежели отношения с любимой женщиной, начавшиеся вовсе не накануне суицида. Требования к Полонской узаконить их отношения возникли еще в январе, когда Маяковский узнал о замужестве его предшествующей (и даже «параллельной») любви — Татьяны Яковлевой. Однако и тогда, и до самого последнего времени требования развода и ухода его из театра не были выдержаны в таких тонах, как теперь, когда его просят «полечиться». Даже само предсмертное письмо в вопросе любви, семьи и брака звучит в общем-то двусмысленно и включает сразу двух «любимых», входящих в его семью: Веронику Витольдовну Полонскую и «взошедшую на сердце поэта» много лет назад Лилю Юрьевну Брик.
Но в свете содержания его предсмертного письма «несчастная любовь» как основная причина его самоубийства выглядит скорее как повод и основание для конкретной мотивировки суицида или даже как «последняя капля», переполнившая чашу его переживаний в неблагоприятно складывающейся ситуации. Еще один «нюанс», не позволяющий выводить мотивы самоубийства поэта только из отношений с Полонской, состоит в том, что еще в 1929 г. были написаны строки предсмертного послания, но там вместо «я с жизнью в расчете» звучало «с тобой мы в расчете». «Нюанс» состоит в том, что, по мнению некоторых исследователей, эти стихи были посвящены... Полонской. И даже если эти строки обращены к другой женщине, обращает на себя внимание то, что ранее «любовная лодка, разбившаяся о быт», вовсе не приводила к «расчетам с жизнью».
Но что-то должно было измениться в состоянии человека, который, несмотря на все литературные дрязги и сложность взаимоотношений с женщинами, писал, что «жизнь хороша, и жить хорошо». По крайней мере, это мироощущение звучало в его творчестве как лейтмотив общей оценки происходящего в стране и «места поэта в рабочем строю». Можно предположить, что переход оптимизма в отчаяние в какой-то степени определялся и неожиданно возникшими сомнениями в своем «месте». Оснований для этих сомнений было более чем достаточно. Ему, «полпреду стиха», совершенно неожиданно отказывают в визе на выезд в Париж. (Автор оставляет открытым вопрос, кто здесь «постарался», так как это не относится к теме.) Можно только предположить, как на это мог реагировать человек, в любое время свободно и беспрепятственно пересекавший границы и «вместе со страною» бросавший вызов не только «штатишкам», но и любой другой стране и эмиграции.
А дальше можно только перечислять множество обстоятельств, каждое из которых никак не добавляло оптимизма поэту. А с учетом особенностей его личности все происходящее с ним и вокруг него должно было привести (и привело в конце концов) к отчаянию, когда человек лихорадочно ищет решение хоть какой-либо из своих проблем — и не находит его. Разбор и предыстория этих «обстоятельств» заняли бы слишком много места.
В начале 1929 г., после перехода Маяковского в РАПП (ВАПП), от него отворачиваются друзья по ЛЕФу. Старые лефовские соратники по литературной борьбе клеймят «предателя», но и рапповцы относятся к «новообращенцу» весьма настороженно. Как мог реагировать на это поэт, всегда чувствовавший себя не просто «агитатором* и «горланом», но и «главарем». А «главаря» в поэте ощущало все окружение, другое дело оценки его лидерства (у Есенина — «штабс-маляр», у Катаева — «Командор»). В это же время произошел грандиозный провал его «Бани» (в Ленинграде и в Москве), на открытие организованной им персональной выставки приходят только Брик и Шкловский, а за время работы выставки ее не посетил ни один из руководителей страны или даже чиновник от искусства. Что может чувствовать в этой ситуации человек, которому рукоплескали из правительственных лож?! За несколько дней до самоубийства случился полный неуспех его выступления в молодежной аудитории, почти единогласно определившей, что его стихи «непонятны».
И даже такой пустяк (в другой ситуации), как длительное отсутствие Бриков, для человека, привыкшего на протяжении многих лет прятать «звон свой» (хотя какой уж тут «звон»!) в «мягкое-нежное» привычной атмосферы его весьма специфической, но все же семьи, их (Бриков) отсутствие оказывается далеко не «пустяком». Отсутствует так необходимая отдушина в ситуации, когда человеку не хватает именно «воздуху» (как определял это состояние Свидригайлов незадолго до своего самоубийства). Но для Маяковского Лиля Юрьевна и Осип Максимович — не просто «отдушина», но и в чем-то своеобразные «вдохновители и организаторы» если не всех, то очень многих творческих, идейно-политических и иных «побед». Так сложились обстоятельства, что, в отличие от радости побед, горечь непрерывной череды поражений разделить-то и не с кем. И все это происходило на фоне затянувшегося гриппа с человеком, отличавшимся, мягко говоря, весьма неординарными индивидуально-личностными особенностями.
Здесь решающим фактором суицида, по мнению автора настоящей работы, выступают именно ситуационные влияния, а не индивидуально-личностные особенности самоубийцы. Здесь не обстоятельства, подошедшие как «ключ к замку» (выражение Кречмера), «открыли» особенности личности, а скорее наоборот — личность оценивает все происходящее благодаря «призме индивидуального видения» как непереносимую ситуацию.
Конечно, разграничение выделяемых нами личностных, ситуационных и даже статусных суицидогенных факторов в анализируемом суициде весьма условно. Не случайно упоминается затянувшийся грипп. Вряд ли можно сбросить со счетов и находящиеся на грани с психопатологией особенности психической жизни поэта (хорошо известные по многим работам). Естественно, что в плане Суицидологического анализа наибольшее значение имеет один штрих из воспоминаний Лили Брик: «Мысль о самоубийстве была хронической болезнью Маяковского, и, как каждая хроническая болезнь, она обострялась при неблагоприятных условиях... Всегдашние разговоры о самоубийстве! Это был террор».
Однако, как было показано в нескольких специально проведенных исследованиях, в самоубийстве от «слова» к «делу» дистанция огромного размера. Замыслы далеко не всегда переходят в намерения. И даже в рамках завершающего этапа суицидального поведения один из вариантов отношения к необходимости и возможности собственной смерти хорошо известен как так называемый «суицид-игра» (по типу «русской рулетки»). О том, что оформленные письменно еще за два дня до самоубийства (12 апреля) «расчеты с жизнью» не носили однозначного характера, свидетельствует и написанный в то же время (или позже) «план разговора Маяковского с Полонской» с уже упоминавшимися словами, что «я не кончу жизнь, не доставлю такого удовольствия худ. театру».
С одной стороны, существование этого «плана разговора» означает надежду поэта на то, что «лодка» еще не окончательно разбилась, с другой, уже существуют мысли о самоубийстве, в качестве контраргумента которых выступает желание лишить кого-то «удовольствия». И этот «кто-то» вовсе не женщина, с которой он собирается выяснять отношения, и, по-видимому, не только «худ. театр», совсем не упоминаемый в тексте предсмертного письма. Если не считать взятую из ранее написанного стихотворения «любовную лодку», то, по мнению автора, других указаний на «неудачную любовь» как основную причину суицида в этом послании как раз и нет. Не случайны и слова Демьяна Бедного о «жуткой незначительности» письма: в нем, по существу, отсутствуют четкие указания на мотивы еще только возможного самоубийства. (В принципе, как уже отмечалось, самоубийца и не обязан никому ничего объяснять, да и не всегда может до конца разобраться сам, почему возникает желание «ставить точку пули в своем конце».)
По-видимому, обстоятельства суицида и своеобразный гипноз стихов о «любовной лодке» и определили «неудачную любовь» в качестве основной мотивационной составляющей этого самоубийства. Нет необходимости развивать дальше анализ предсмертного послания поэта (его общий тон, упоминаемые детали быта: от «товарищ правительство» до «налога» и проч.). В контексте настоящей главы это самоубийство позволило в какой-то мере показать различие между конкретными поводами, мотивами и определяющими причинными факторами суицида.
При этом, независимо от характера оценок разными людьми обстоятельств самоубийства Маяковского, детерминанты этого суицида находятся в регистре ситуационных суицидогенных факторов. Однако, по мнению автора, исключительно краткий анализ этого суицида позволил в какой-то мере «расширить» неблагоприятно сложившуюся социально-психологическую ситуацию, указав на ряд моментов более общего характера, нежели «неудачная любовь», выступившая только как осознаваемый (прежде всего окружением поэта) мотив его самоубийства. Констелляция ситуационных факторов самого различного плана (при безусловном участии особенностей личности) и определила в данном случае возникновение суицидального поведения.
В процессе суицидологического анализа должно отметить еще одно обстоятельство, которое, по мнению автора настоящей работы, достаточно наглядно выступает благодаря тому, что суицид совершает один из самых известных поэтов нашей страны (а его известность не могут отрицать даже люди, не находящие в его стихах никакой поэзии). Уникальность его личности и творчества сочетается здесь со своеобразной уникальностью обстоятельств самоубийства. Естественно, что эта «уникальность», неповторимость обстоятельств суицида обнаруживается, если в качестве возможных причин суицида поэта рассматривается не только «несчастная любовь», но и отмеченные выше другие зоны переживаний, в том числе и связанные с «местом поэта в рабочем строю».
Это «место» действительно было уникальным, отсюда и впечатление (по крайней мере, у автора настоящей монографии) уникальности его переживаний и ситуации. Но переживание уникальности ситуации, своеобразной неповторимости имеющегося конфликта, по существу, в той или иной форме характерно для любого суицидента. Отсюда субъективная неразрешимость конфликта, тупиковый характер ситуации, невозможность нахождения каких-либо аналогов в окружающем мире с иными, кроме суицида, способами их разрешения. Этот нюанс переживаний самоубийцы приходится учитывать и в процессе анализа суицида, и, естественно, в психотерапевтической работе с су-ицидентом.
На втором месте по частоте встречаемости после мотивов лично-семейного плана находятся мотивы, определяемые состоянием здоровья. По данным С. В. Бородина и А. С. Михлина (1980), они встречаются у 18 % лиц, в отношении которых мотивы были установлены. Сюда входят лица с психическими и соматическими заболеваниями и уродствами (число последних незначительно по сравнению с первыми двумя). Понятно, что уродства наиболее тяжело переживают лица относительно молодого возраста (15-30 лет), а соматические болезни как мотив суицидального поведения более характерны для лиц пожилого возраста. Патологоанатомические данные показывают, что в случае завершенных суицидов от 25 до 75 % самоубийц имели различную соматическую патологию. Треть суицидентов получали медицинскую помощь в течение последних 6 месяцев перед смертью (Bille-Brahe U. et al., 1995). Следует также учесть, что значительная часть лиц с различного рода заболеваниями или уродствами может также совершать суициды и по мотивам, связанным с лично-семейными конфликтами. В этих случаях то или иное заболевание выступает только как сопутствующий фактор.
В медицинской практике исключительное значение имеет тот факт, что нередко суицидальное поведение может быть связано с фактом постановки тяжелого диагноза при отсутствии соответствующей психотерапевтической работы при информировании об этом больного. Вместе с тем отсутствие соответствующей информации определяет и тот факт, что почти у каждого десятого суицидента субъективные представления о тяжести того или иного заболевания оказались заведомо преувеличенными. Следует также отметить, что коэффициент летальности по мотивам суицидов, связанных с соматическими заболеваниями, существенно выше, чем при психических (5,2 и 0,8). Наиболее часто мотивация суицида, связанная с соматическим заболеванием, отмечается у онкологических больных и при поражениях сердечнососудистой системы.
Среди других конфликтов, определяющих мотивацию суицидального поведения, отмечаются конфликты, связанные с антисоциальным поведением суицидента, с работой или учебой, материально-бытовыми трудностями. По мнению отдельных исследователей, последние встречаются крайне редко, речь скорее идет о завышенных притязаниях, которые субъект не может удовлетворить в силу некоторых причин: недостаточных способностей, уровня образования или систематического злоупотребления алкоголем (Амбрумова А. Г., Тихонен-ко В. А., 1980). Однако автор на протяжении последнего десятка лет неоднократно сталкивался с суицидентами, у которых материальные трудности если и не выступали в качестве детерминант суицидального поведения, то стояли все же в ряду несомненных суицидогенных факторов. По-видимому, следует говорить о редкости этих мотивов, но вовсе не об их исключительности и не связывать их только с завышенным уровнем материальных притязаний. Об этом говорят и данные исследований, в которых отмечается, что материально-бытовые трудности как мотивы самоубийств характерны в первую очередь для лиц зрелого и пожилого возраста, а не для молодежи, отличающейся завышенным уровнем притязаний любого рода. Следует также отметить, что при конфликтах, связанных с антисоциальным поведением, коэффициент летальности тем выше, чем более серьезна угроза уголовной ответственности и ее тяжесть. В этой группе суицидентов отмечается резкое преобладание мужчин (по различным источникам, в 10 раз больше, чем женщин). В значительной степени это соответствует соотношению по признаку пола вообще и среди лиц, привлекаемых к уголовной ответственности за более тяжкие преступления. Естественно, что суицидальное поведение, определяющееся мотивами, связанными с учебой, характерно для лиц молодого, а с работой — зрелого возраста.
Несмотря на то что в главе, посвященной детерминантам суицидального поведения, рассматриваются ситуационные суицидогенные факторы, и в ряду этих составляющих самоубийства значение личности не вызывает сомнений. Не случайно каждый из выделяемых автором регистров суицидальных детерминант имеет в качестве обязательного компонента слово «личность» (ситуационно-личностные факторы и другие, указанные выше). Особое значение фактор личности приобретает в случае так называемых аномических суицидов, выделенных Э. Дюркгеймом. При этом аномия (скорее, не отсутствие, а именно исчезновение, потеря законов и устоев жизни) может выступать как фон, на котором действуют все перечисленные выше возможные конфликты в той или иной сфере жизнедеятельности.
Аномия может быть и суицидогенным фактором ситуационного характера, являющимся непосредственной детерминантой суицидального поведения. В этих случаях резкое изменение «среды обитания», потеря ранее существовавших норм, законов, обычаев, форм поведения, несоответствие появившихся ценностных ориентации существовавшим ранее могут определять возникновение суицидальных тенденций. Естественно, что возникающие мысли о нежелании жить далеко не всегда завершаются самоубийством, но, к сожалению, возможность этого достаточно велика. Не случайно выше в качестве мотивов лично-семейного характера отмечались такие факторы, как смерть близких и одиночество. Однако аномия — это еще и суицидогенный фактор с более широким содержанием, при котором новые формы общественной жизни и морали не соответствуют имеющимся у человека ценностным установкам. А. Ф. Кони (1923) писал: «Удрученное перед смертью настроение ошибочно считать душевной болезнью. То, что итальянцы определяют словом ambiente, обнимающим собой среду, обстановку, условия жизни частного человека, и рядом с этим социальные и политические потрясения могут вызвать такое именно удрученное настроение в том, кто не может и не умеет, подобно животному, и притом низшей породы, относиться ко всему его окружающему безразлично и впасть в то, что Герцен называл "тупосердием"».
Среди отмеченных выше факторов «среды обитания» в интересующем нас плане важен такой момент, как «социальные и политические потрясения». Именно эту ситуационную составляющую суицидогенных факторов хотелось бы проиллюстрировать одним достаточно хорошо известным самоубийством, случившимся в самый переломный период общественно-политических перемен, происходящих в нашей стране. Здесь в мотивах суицидального поведения отчетливо звучат переживания, связанные с этими событиями.
В 17 часов 21 ноября 1991 г. участковый инспектор обнаружил в автомобиле, стоявшем в гараже на даче в поселке Советском, труп, и после расследования обстоятельств случившегося дежурный Подольского РУВД внес в журнал происшествий запись о том, что погибла известная русская поэтесса, народный депутат СССР Юлия Владимировна Друнина. Она отравилась выхлопными газами от автомобиля. Предсмертная записка не оставляла сомнений, что это самоубийство. Позже стали известны ее последние, предсмертные стихи.
Ухожу. Нету сил.
Лишь издали
(Все ж крещеная!)
Помолюсь
За таких вот, как вы,—
за избранных,
Удержать над обрывом Русь.
Но боюсь, гто и вы
бессильны -
Потому выбираю смерть.
Как летит под откос
Россия
Не могу, не xozy смотреть.
Другой вариант этого предсмертного стихотворения начинается словами: «Покрывается сердце инеем, очень холодно в судный час...» — и кончается обращением: «Господи! Спаси Россию!»
Можно сколько угодно предполагать наличие причин самоубийства личного характера, но не вызывает сомнений, что у поэтессы прежде всего звучит боль за страну, которую она ушла защищать добровольцем в 17 лет, а после тяжелого ранения вновь вернулась добровольно на фронт. Только в 1944 г. после второго тяжелого ранения, Юлия демобилизовалась и поступила в Литинститут. Фронт для нее это не госпиталь или медсанчасть, а санинструктор в пехоте, на передовой.
Я пришла из школы в блиндажи сырые, от Прекрасной Дамы в «мать» и «перемать». Потому гто имя ближе, гем Россия, Не могла сыскать.
Чтобы понять, почему наступил «судный час», почему «покрывается сердце инеем», необходимо знать, кто это пишет и почему.
Нет необходимости приводить строки: «Я только раз видала рукопашный...» Лучше вспомнить о том, что поэтесса пришла в избираемый на новой основе Верховный Совет СССР и решила выйти из него, когда поняла, чего можно ждать от всей этой «говорильни». Перед этим она неоднократно жаловалась на безрезультатность своих усилий в высшем органе распадающейся страны. Вначале она отказалась от депутатских денег, а затем подала заявление о выходе.
В августе 1991 г. она бросилась защищать и три ночи «защищала» «Белый дом». Какое должно было наступить отрезвление, когда она поняла, что и кого она защищала! Известно, что она плакала, узнав, что какие-то молодые подонки, науськанные «инженерами человеческих душ» из СМИ, избили и сорвали Звезду Героя у члена московского клуба Героев Советского Союза и кавалеров орденов Славы трех степеней. Юлия Владимировна приходила в ужас, когда смердяковствующие «властители дум» рассуждали о том, что «воевали и победили зря» («если бы не победили, давно бы пили прекрасное баварское пиво и не знали никаких забот»). Можно себе представить (но невозможно пережить другим), что чувствовал в этой атмосфере человек, писавший о себе: «Я ушла из детства в грязную теплушку, в эшелон пехоты, в санитарный взвод...» А ведь эта смерть произошла еще за две недели до Беловежских соглашений. Смогла бы она их пережить?!
Нет необходимости подчеркивать значение фактора личности в самоубийстве Юлии Друниной. Ее максимализм проявлялся не только в боли за поруганное и оплеванное поколение победителей, но был пронесен ею через всю жизнь. По отзывам всех знавших ее людей, она просто не могла жить по-другому. Юлия Друнина убила себя вследствие инстинкта самосохранения, она не могла и не хотела изменить себя, не могла и принять происходящее в стране. Сердце, «покрывающееся инеем», наверное, было слишком горячим, чтобы человек, имеющий его, мог жить в мире перевернутых понятий и крушения самого значимого в его жизни.
Автор не считал необходимым давать конкретный суицидологический анализ самоубийства Юлии Владимировны Друниной. Как-то не соединялись пронзительные стихи о «судном часе» и «сырых блиндажах» молодости поэтессы со словами «суицидогенный фактор ситуационного характера», «детерминанты суицидального поведения» и т. п. Однако, перечитав написанное выше, автор посчитал, что все эти суицидологические понятия были изложены в стихах самой Юлии Друниной и приведенных выше обстоятельствах ее жизни. Как говорил один из героев Булгакова,«и доказательств никаких не требуется. Все просто...». Стихи, по-видимому, лучше автора монографии раскрывают несуществующую «тайну» этого суицида. Осознание необходимости перемен («А все-таки надо на прошлом - крест, иначе мы все пропали...») еще не означает возможности эмоционального принятия происходящего в стране и переоценки прошлого:
Но даже злейшему я врагу Не стану желать такое: И крест поставить я не могу, И жить не могу с тоскою.
Однако тема настоящей книги требует, чтобы в главе, рассказывающей о детерминантах суицидального поведения, были представлены не только индивидуальные и ситуационные, но и статусно-личностные суицидогенные факторы. Возможность возникновения суицида, движущей силой которого выступает в первую очередь само психическое состояние суицидента, не вызывает сомнений. Понятно, что как индивидуальные, так и ситуационно-личностные факторы приводят в конце концов к возникновению состояния, в котором человек совершает покушение на самоубийство. Но в этих случаях самоубийство детерминируется все же суицидогенными факторами, лежащими в указанных выше регистрах. Однако в отдельных случаях суицид связан непосредственно с характером состояния, развившегося вследствие того или иного воздействия ситуации на личность.
Естественно, что разграничение суицидогенных факторов на индивидуальные, ситуационные или статусные регистры, как уже отмечалось выше, носит условный характер. В действительности всегда отмечается констелляция факторов всех трех регистров. Вместе с тем не вызывает сомнений, что депрессия, появившаяся в результате ситуационного воздействия у личности с теми или иными особенностями, в дальнейшем может развиваться по своим законам и тяжесть психопатологической симптоматики нередко становится ведущей причиной формирования суицидального поведения. Понятно, что состояние человека само по себе может привести к суицидальным тенденциям не только в рамках депрессии, но и при психических расстройствах самого различного характера, сопровождающихся разнообразной психопатологической симптоматикой (галлюцинации, бред и проч.).
Сказанное выше не исключает возможности совершения пациентами с психическими расстройствами суицидов, мотивы которых лежат вне психопатологии, а детерминанты суицидального поведения находятся в индивидуально- или ситуационно-личностных регистрах. Только суицидологический анализ каждого покушения на самоубийство позволяет определять движущие силы конкретного суицида. В любом случае состояние, предшествующее попытке ухода из жизни, должно стать обязательным параметром оценки случившегося.
Вряд ли в настоящее время можно соглашаться с представлениями П. Г. Розанова о том, что суициды могут совершать только лица с психическими расстройствами, что различного рода изменения состояния человека непосредственно перед смертью доказывают «сумасшествие» суицидента. Во второй половине XX в. различными исследователями хорошо изучена и описывается широкая гамма психоэмоциональных сдвигов (от реакций, остающихся в пределах психического здоровья, до выраженных психотических состояний), констатируемых у лиц, покушавшихся на самоубийство (Шнейдман Э., 1965; Амбрумова А. Г., 1980, и др.). В рамках различного рода психических расстройств характер психопатологической симптоматики, безусловно, нередко может играть ведущую роль в формировании суицидального поведения.
Не вызывает сомнений, что при шизофрении суицидальные тенденции могут быть обусловлены не только императивными галлюцинациями соответствующего содержания, но и особенностями реагирования больного на «голоса» («замучили»), на невозможность найти выход из ситуации «преследования», связанного с бредовыми переживаниями. Естественно, что и так называемая психологически понятная реакция на психотические переживания не может не отражать и особенности заболевания у того или иного суицидента. Психопатологическая симптоматика, внешне не определяющая возникновение суицидальных тенденций, не может быть вырвана из контекста целостных переживаний, предшествующих покушению на самоубийство.
Наличие таких изменений эмоциональности, как снижение настроения, эмоциональная лабильность и др., оказывает безусловное влияние на формирование суицидального поведения. Однако здесь рассматриваются варианты суицидов, в которых детерминирующим фактором самоубийства выступают в первую очередь те или иные характеристики самого состояния суицидента (в контексте шизофрении — это психопатологическая симптоматика). При этом своеобразным системообразующим суицидогенным фактором при шизофрении может выступать как активная психотическая симптоматика (бред и галлюцинации), так и другие симптомы этой болезни (расстройства мышления, эмоционально-волевые нарушения). Все эти суицидогенные комплексы (неблагоприятная констелляция симптомов болезни) обусловливают так называемый психотический вариант суицидального поведения.
В одних случаях, как уже отмечалось выше, суицид — это реакция «здоровой» личности на психотические переживания, в других — покушение на самоубийство непосредственно обусловлено самой психопатологической симптоматикой (императивными галлюцинациями, переживаниями психического автоматизма и др.). В литературе также неоднократно подчеркиваются такие особенности покушений на самоубийство у больных шизофренией, как нередко встречающийся так называемый импульсивный суицид. В этом суициде отчетливо проявляются такие психические нарушения, как патология волевой деятельности и расстройства мышления.
В настоящей главе в плане представлений о детерминантах суицидального поведения важно, что на примере расстройств шизофренического спектра можно с достаточной определенностью считать, что весьма часто у этих суицидентов причинный фактор самоубийства связан с особенностями самого состояния лиц, покушавшихся на самоубийство. Естественно, как уже отмечалось выше, наличие болезни вовсе не исключает и других регистров детерминант суицидального поведения. Важно, что сама по себе психопатологическая симптоматика (и более широко — само состояние суицидента) нередко приводит к тому, что в формировании суицидальных тенденций ведущим становится статусно-личностный регистр суицидогенных факторов.
Однако само состояние может становиться основной движущей силой суицидального поведения и вне рамок психических расстройств шизофренического спектра. Более того, существует зона так называемых акцентированных реакций, занимающих промежуточное положение между психическими расстройствами и реакциями, остающимися в пределах нормальных переживаний. Один из наиболее известных отечественных суицидологов начала XX в. Г. И. Гордон (1912) писал: «Мы полагаем, что к реакции в форме самоубийства способны не только больные и болезненные, но и здоровые души, совершенно нормальные по своим качествам и эмоциям». Непатологические реакции в виде суицидального поведения относят к ситуационным видам реагирования. А. Г. Амбрумова (1983) выделяет по характеру феноменологии и динамике шесть типов этих ситуационных реакций: эмоционального дисбаланса, пессимистическая, отрицательного баланса, демобилизации, оппозиции и дезорганизации. Понятно, что уже само название этих реакций предполагает, что ведущую роль в их генезе играют ситуационные суици-догенные факторы. Каждая из этих реакций при их усилении в плане интенсивности переживаний может уже обусловливать качественный сдвиг психической деятельности в виде уже упомянутых выше акцентированных реакций, в рамках которых суицидальное поведение прежде всего определяется характером и особенностями самого состояния человека в период времени, предшествующий покушению на самоубийство. В первую очередь это относится к таким реакциям, как реакция эгоцентрического переключения и психалгии (душевной боли). И хотя Э. Шнейдман считал, что душевная боль характерна для любого суицида, ее наличие еще не может непосредственно становиться детерминантой суицида у всех самоубийц.
Трудно себе представить, что реакция эгоцентрического переключения как крайний вариант аффективно суженного сознания, доходящая в своих крайних проявлениях до сумеречного в рамках патологического аффекта, не является определяющим фактором генеза суицидального поведения. Здесь сознание переключается на субъективные импульсы, а сама по себе ситуация отходит на задний план. Следует также учесть, что в подобных реакциях ситуация, оцениваемая как суицидогенная, практически может отсутствовать или, по крайней мере, сплошь и рядом не переживается самим суицидентом как тупиковая. В реакциях эгоцентрического переключения (они будут приведены в соответствующей главе) никакого поиска решения может и не происходить, а в отдельных случаях мотивация суицида в момент совершения аутоагрессивных действий может даже отсутствовать и возникает позднее, когда требуется объяснить самому себе и окружающим случившееся. Однако в момент так называемого молниеносного суицида возникающая суицидальная идеация (мысли о самоубийстве) практически по времени не разделена с намерениями и конкретными действиями, направленными на прекращение собственной жизни.
Стоящие на границе между ситуационными непатологическими формами реагирования и психическими расстройствами акцентированные реакции представляют собой переходную зону. И если наличие синдромов измененного сознания по типу сумеречного детерминанта суицидального поведения, по мнению автора монографии, лежит в регистре статусно-личностных суицидогенных факторов, то в переходной зоне можно говорить о смешении причинных факторов суицида без четкого их разграничения. Естественно, что указать границу и клинически определить переход от психологического понятия «кон-стрикция души» (Э. Шнейдман) к психопатологическому сумеречному состоянию сознания и его своеобразному варианту, эгоцентрическому переключению, определяемому в рамках суицидологии, практически невозможно.
Так называемое «тоннельное сознание» Э. Шнейдмана рассматривалось (без выделения специальных терминов) уже в работах неоднократно цитируемого выше «сюисюдолога» П. Г. Розанова (1891) для обоснования того, что самоубийца «должен быть рассматриваем как умственно нездоровый человек». Доказательства этого автор видел в наличии у суицидентов состояния аффективно суженного сознания, при котором отсутствует «борьба противоположных представлений». Однако в рамках развиваемых выше положений о причинных факторах суицида важно представление того, что суицидальное поведение может быть детерминировано в первую очередь самим состоянием суицидента. Это может наблюдаться и в рамках заведомых психических расстройств, и в пределах так называемых акцентированных реакций, занимающих промежуточную зону между нормой и патологией. Реального противодействия аффективно суженному сознанию и возникающим в рамках этого суицидальным тенденциям оказать невозможно. В качестве антисуицидального фактора здесь могли бы выступать гипотетические механизмы противодействия возможному сужению психической жизни самоубийцы на фоне неблагоприятно складывающейся констелляции различных суицидогенных факторов.
Среди упомянутых выше акцентированных реакций, по-видимому, одной из наиболее часто встречающихся является реакция душевной боли (психалгии). По мнению Э. Шнейдмана, невыносимая психическая боль является общим стимулом суицида, это то, от чего суици-дент «стремится убежать» в своем желании «прекратить поток сознания». При этой реакции не наблюдается выраженного изменения сознания, хотя и отмечаются некоторое сужение мотивационной сферы и ограничение сферы общения. В соответствии с преобладающим аффектом психалгии могут быть разделены на тревожные, тоскливые и дис-форические (раздражительные). В любом случае реакции по типу непереносимой психической боли связаны с повышенной интенсивностью отрицательных эмоций. Важно, что реакция психалгии, как и описанная выше реакция эгоцентрического переключения, также может быть расценена как своеобразная переходная зона. С одной стороны, это переход от упомянутых выше ситуационных непатологических реакций (эмоционального дисбаланса, пессимистических и др.), в структуре которых в той или иной форме всегда присутствуют изменения эмоциональности с общим фоном сниженного настроения; с другой стороны — от несомненных психических расстройств в виде депрессий различного генеза и выраженности (от легких до тяжелых депрессивных эпизодов, сопровождающихся психотическими симптомами). Как известно, депрессивные состояния нередко сами становятся непосредственным источником и движущей силой суицидального поведения. В таких случаях суицид детерминируется теми или иными психопатологическими феноменами, связанными с депрессией.
Скорее как пример трудностей определения детерминант суицидального поведения и существования статусно-личностного регистра суи-цидогенных факторов, а вовсе не для клинической диагностики ниже приводятся некоторые хорошо известные обстоятельства одного самоубийства. Этот суицид нередко рассматривается почти как символ эпохи репрессий. Автор не только не собирается ставить какой бы то ни было посмертный диагноз самоубийце, но и не может этого сделать и по причине отсутствия данных, и в силу убеждения в нелепости посмертных диагнозов, публикуемых вне специальной медицинской документации (на последнюю, естественно, распространяется понятие врагебная тайна).
Самоубийство Марины Ивановны Цветаевой действительно выступает почти как символ. «Он не мылил петлю в Елабуге...» — по-видимому, никому не надо расшифровывать, кто это делал. Трагическая судьба самой поэтессы и ее близких, эмиграция, возвращение на Родину, обстоятельства жизни перед войной, эвакуация и самоубийство — все воспринимается в едином контексте, в котором на первый план выступает открытое или подразумеваемое обвинение эпохи. Говоря языком суицидологии, здесь слишком много ситуационных суи-цидогенных факторов. Автор настоящей монографии вовсе не собирается опровергать устоявшееся представление о не вызывающих никаких сомнений причинах этого самоубийства.
Выше отмечалась относительно малая информативность двух предсмертных записок, однако записки Марины Ивановны, по мнению автора настоящей работы, являются исключением и заставляют задумываться о состоянии, в котором было совершено самоубийство. Речь идет не о генезе состояния, предшествующего самоубийству, но о самом этом состоянии и его возможном влиянии на формирование суицида. Вот одна из предсмертных записок Марины Цветаевой, адресованная сыну: «Мурлыга! Прости меня, но дальше было бы хуже. Я тяжело больна, это уже не я. Люблю тебя безумно. Пойми, что я больше не могла жить. Передай папе и Але — если увидишь — что любила их до последней минуты, и объясни, что попала в тупик» (напечатанные курсивом слова выделены автором записки).
Эта записка ни в коей мере не имеет целью поставить какой-то предсмертный или посмертный диагноз. Тайну своей смерти и характер психических переживаний непосредственно перед самоубийством Марина Ивановна унесла с собой. Вместе с тем предсмертное обращение Марины Цветаевой к сыну, безусловно, содержит информацию о характере ее состояния накануне самоубийства. Выделенные поэтессой слова о собственной измененности и болезни указывают на особое состояние психики в тот период. О том, что выделенные слова не носят случайного характера, свидетельствует и содержащаяся в другом предсмертном послании просьба к знакомым помочь отправить сына к Асеевым, так как «со мной он пропадет» (эти слова вновь выделены самой Мариной Ивановной).
Не только предсмертные записки, но и поведение Марины Цветаевой перед самоубийством говорят о наличии в тот период состояния, безусловно сыгравшего свою роковую роль в случившемся. Автор монографии еще раз повторяет, что у него нет никакого желания «рядить в сумасшедшие» одного из своих любимых поэтов. Речь идет не о диагнозе состояния или личности Марины Цветаевой, а о том, что одна из причин ее самоубийства лежала в рамках так называемого статусно-личностного регистра суицидогенных факторов. По мнению автора, этот регистр и определил в первую очередь детерминанту суицидального поведения. Возможно, что своевременно распознанное суицидогенное состояние могло бы и предотвратить трагедию. Однако сказанное выше никак нельзя понимать как своеобразный упрек окружению поэта, ее близким. (Хотя поведение некоторых из них, судя по имеющимся воспоминаниям, было весьма далеко от адекватного ответа на «крик о помощи».) И понятно, что о каком-либо возможном врачебно-психотерапевтическом вмешательстве в тех конкретных условиях говорить, естественно, не приходится.
Приведенная предсмертная записка Марины Цветаевой скорее иллюстрирует трудности определения характера причинных факторов суицида, нежели четко и однозначно определяет детерминанты суицидального поведения. В то же время эта записка — относительно редкий вариант исключительной информативности предсмертного послания самоубийцы. Мнения специалистов-исследователей о наличии у Цветаевой в период самоубийства душевного расстройства расходятся (Л. К. Чуковская, М. Белкина, И. Кудрова и др.).
Однако главным здесь является не выяснение вопроса о психическом расстройстве. Даже его принципиальное наличие в тот или иной период времени никак не может дискредитировать ни творчество, ни личность Марины Ивановны. Тем более что автор не видит никакой необходимости в постановке в данном случае какого-либо психиатрического диагноза, так как это вообще не лежит в сфере его интересов и задач настоящей работы. Здесь главное не наличие или отсутствие душевной болезни, а необходимость констатации постепенно развивающегося суицидогенного состояния. Это более значимо для оценки характера психической жизни поэтессы перед самоубийством (и, естественно, более иллюстративно в плане развиваемых автором суицидологических представлений). О наличии суицидогенного состояния свидетельствуют и поведение Марины Ивановны с поисками выхода из ситуации, воспринимаемой как тупиковой, и «подавленность, бесконечная усталость, с,трудом заглушаемое отчаяние» (Л. Чуковская), и чувство безысходности. За несколько дней до самоубийства она спрашивает у Л. Чуковской: «Почему вы думаете, что жить еще стоит?»
Далеко не случайным выглядит в свете случившейся трагедии факт, изложенный в воспоминаниях А. Соколовского. Во время прогулки с ним Марина Цветаева говорила все время только на одну тему: о самоубийстве Маяковского. Ретроспективный анализ характера этих переживаний и поведения позволяет с достаточными основаниями видеть здесь проявления упоминаемого выше пресуицидального синдрома Рингеля. К сожалению, «крик о помощи» не был услышан в тех конкретных условиях людьми, окружавшими Марину Ивановну, и даже ее любимым сыном, ссора с которым накануне самоубийства, по мнению ряда авторов, послужила последней каплей. В свете сказанного выше о возможности наличия (или отсутствия) в тот период психической болезни следует, по-видимому, с позиций суицидологического анализа перевести вопрос в другую плоскость. Как отметил в свое время Г. Бёлль, отвечая на вопросы анкеты об отношении к творчеству Достоевского, что в центре его творчества стоит страдающий человек: «Я хотел бы добавить, что для меня противоположностью здорового является не больное, а страдающее». Для понимания трагедии, случившейся в Елабуге в последний день лета 1941 г., эта мысль одного из выдающихся писателей нашего времени является решающей. И не столь уж важно, в рамках каких классификационных рубрик, относящихся к оценке переживаний человека, ретроспективно может быть рассмотрено это страдающее сознание Подводя итог развиваемым выше положениям, следует отметить, что введение понятия «детерминанты» объясняется необходимостью среди разнообразных терминов, так или иначе отражающих причины суицидального поведения, выделить группу суицидогенных факторов, имеющих наибольшее значение в возникновении суицида. Объединяемые понятием «регистры», эти факторы позволяют в процессе суицидологического анализа акцентировать внимание на отдельных характеристиках суицидента, включая его состояние непосредственно перед покушением на самоубийство, или на особенностях социально-психологической ситуации, в рамках которых и определяются детерминанты суицидального поведения.
Детерминанты отличаются от мотивов и непосредственных поводов покушений на самоубийство. Последние осознаются суицидентом и чаще всего сопровождаются той или иной мотивировкой, даваемой самим самоубийцей. В отличие от этих характеристик мотивационной составляющей суицида, выдвигаемых самим пациентом, детерминанты суицидального поведения определяются анализирующим случившееся специалистом (врачом, психологом и др.). Эти причинные факторы отражают множество объективных данных, получаемых в процессе сбора анамнеза и исследования. В каждом случае покушения на самоубийство определение его движущих сил, названных выше детерминантами суицидального поведения, является одним из решающих моментов понимания случившегося. Знание причин суицида — важнейшее звено лечебно-диагностической и профилактической работы с человеком, покушавшимся на самоубийство.
<< | >>
Источник: Ефремов В.С.. Основы суицидологии. 2004

Еще по теме Глава 3 ДЕТЕРМИНАНТЫ СУИЦИДАЛЬНОГО ПОВЕДЕНИЯ:

  1. Глава 4 ДИНАМИКА СУИЦИДАЛЬНОГО ПОВЕДЕНИЯ
  2. ГЛАВА СИТУАЦИОННЫЕ ДЕТЕРМИНАНТЫ ПОВЕДЕНИЯ
  3. Глава 7 СУИЦИДАЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ И АФФЕКТИВНЫЕ РАССТРОЙСТВА НАСТРОЕНИЯ (ДЕПРЕССИИ)
  4. Глава 5 СУБЪЕКТИВНОЕ ЗНАЧЕНИЕ (ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ СМЫСЛ) СУИЦИДАЛЬНОГО ПОВЕДЕНИЯ
  5. Глава 8 СУИЦИДАЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ ПРИ ШИЗОФРЕНИИ И БРЕДОВЫХ РАССТРОЙСТВАХ
  6. ГЛАВА 1 ОПРЕДЕЛЕНИЕ ПОНЯТИЙ: САМОУБИЙСТВО, СУИЦИД, СУИЦИДАЛЬНОЕ И АУТОАГРЕССИВНОЕ ПОВЕДЕНИЕ, ПАРАСУИЦИД
  7. Глава 2 ОТНОШЕНИЕ К САМОУБИЙСТВУ В ИСТОРИИ. НЕКОТОРЫЕ АСПЕКТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ И КОНЦЕПЦИИ СУИЦИДАЛЬНОГО ПОВЕДЕНИЯ
  8. Глава 6 СУИЦИДАЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ ЛИЦ С ПОГРАНИЧНОЙ ПСИХИЧЕСКОЙ ПАТОЛОГИЕЙ И ПСИХИЧЕСКИ ЗДОРОВЫХ
  9. ПСИХОДИАГНОСТИКА СУИЦИДАЛЬНОГО ПОВЕДЕНИЯ
  10. 1. КОНЦЕПЦИЯ СУИЦИДАЛЬНОГО ПОВЕДЕНИЯ.
  11. 3. МОТИВЫ И ПОВОДЫ СУИЦИДАЛЬНОГО ПОВЕДЕНИЯ.
  12. Актуальность проблемы суицидального поведения
  13. А.С. Прохорова ЗАЩИТНЫЕ МЕХАНИЗМЫ ЛИЧНОСТИ ПОДРОСТКОВ С СУИЦИДАЛЬНЫМ ПОВЕДЕНИЕМ
  14. Измайлова А.В. ПРОБЛЕМА СКЛОННОСТИ К СУИЦИДАЛЬНОМУ ПОВЕДЕНИЮ У АКЦЕНТУИРОВАННЫХ ПОДРОСТКОВ
  15. Классификация суицидального поведения.