Глава 4 ДИНАМИКА СУИЦИДАЛЬНОГО ПОВЕДЕНИЯ


Совокупность факторов, описанных в предшествующей главе как непосредственные детерминанты суицидального поведения или условия их действия, приводит к возникновению состояния, которое можно условно определить как предсуицидальное.
В этот термин автор вкладывает более широкое значение, нежели достаточно строго очерченное понятие «пресуицидальный синдром» Рингеля (о нем еще будет идти речь в дальнейшем). Возникновение предсуицидального состояния, тем более пресуицидального синдрома, связано с определенным сдвигом в психическом функционировании человека, которое нередко наступает задолго до выявления феноменов, относящихся к понятию «суицидальное поведение». Это определяет необходимость рассмотрения некоторых особенностей психической жизни человека, пытавшегося покончить с собой, до, во время и после совершения суицида. Однако описание этих трех периодов, по-видимому, следует начать с описания явлений, определяющих собственно суицидальное поведение, т. е. периода подготовки и совершения акта самоубийства.
Как уже отмечалось выше, суицидальное поведение — это любые внутренние (включая вербальные) и внешние формы психических актов, направляемые представлениями о лишении себя жизни. В соответствии с этими положениями, внутренние формы суицидального поведения включают в себя суицидальные мысли, представления, переживания и суицидальные тенденции, разделяющиеся, в свою очередь, на замыслы и намерения. Эти понятия отражают различия в структуре, в субъективном оформлении суицидальных феноменов и представляют собой шкалу их глубины или готовности перехода во внешние формы суицидального поведения (Амбрумова А. Г., Тихоненко В. А., 1980).
Суицидальные мысли проходят в своем развитии определенные ступени. Появлению суицидальной идеации, в соответствии с рассматриваемой схемой развития суицидальных тенденций, предшествует особая недифференцированная почва в виде антивитальных переживаний. В рамках этих переживаний формируются размышления об отсутствии ценности жизни («разве это жизнь?», «не живешь, а существуешь», «жить не стоит», «в этой жизни помереть не ново, но и жить, конечно, не новей» и т. п.). Здесь нет представлений о собственной смерти, а имеется только отрицание ценности жизни.
Первый этап (ступень) непосредственной суицидальной идеации — это пассивные суицидальные мысли, характеризующиеся представлениями и фантазиями на тему своей смерти, но без собственного участия в прекращении жизни («если бы со мной что-то произошло и я умер...», «хорошо бы кончить все разом, заснуть и не проснуться», «если бы я погиб в автокатастрофе» и т. д.).
Вторая ступень развития внутренних форм суицидального поведения — это суицидальные замыслы. Появляются их активные формы, при которых происходит разработка способа самоубийства и связанных с этим обстоятельств. Выраженность тенденции к самоубийству нарастает по мере разработки планов конкретных действий, направленных на прекращение жизни.
Третья ступень — суицидальные намерения — характеризуется присоединением к замыслу решения и волевого компонента, побуждающего к непосредственному переходу во внешние формы суицидального поведения, включающего суицидальные попытки и завершенные суициды.
Длительность пресуицидального периода (от возникновения суицидальных мыслей до попыток их реализации) может исчисляться минутами (острый пресуицид) и месяцами (хронический пресуицид). При остром пресуициде суицидальные замыслы и намерения появляются в сознании сразу, без отмеченных выше этапов антивитальных переживаний и пассивных суицидальных мыслей. С точки зрения прогноза и оценки случившегося, целесообразно разделение пресуици-да на аффективно-напряженный и аффективно-редуцированный типы.
При первом отмечается высокая выраженность эмоциональных переживаний, пресуицидальный период носит острый характер, соответствующие поведенческие реакции четко выражены. При аффективно-редуцированном типе (прежде всего это так называемые «холодные самоубийства отрицательного баланса») интенсивность эмоций низкая, пресуицидальный период носит пролонгированный характер и скуп в поведенческом отношении. Этот тип пресуицида может быть как самостоятельным, так и выступать в качестве второго этапа вслед за аффективно-напряженным периодом. Во время выполнения суицидального акта наблюдаются две фазы: обратимая, когда суицидент сам или при вмешательстве посторонних прекращает попытку самоубийства, и необратимая. Временные параметры этих фаз связаны с намерением суицидента и выбираемым способом самоубийства. Согласно этой концепции, потенциальная возможность совершения самоубийства реализуется при наличии суицидоопасных состояний, существующих в рамках отдельных психических расстройств (аффективные, бредовые и другие синдромы) и в пределах особого класса реакций, встречающихся у психически здоровых (включая и лиц с различного рода акцентуациями). Эти реакции выходят за рамки оптимального диапазона психических переживаний, являясь своеобразной переходной ступенью от нормального реагирования к феноменам психопатологического характера. Суицидоопасные, так называемые акцентированные формы реагирования представлены в следующих видах: реакции эгоцентрического переключения, психалгии (душевной боли), негативные интерперсональные отношения, отрицательный баланс, смешанные и переходные.
Приведенная выше общая схема" (ее отдельные моменты еще будут конкретизироваться ниже) в наиболее полном виде определяет этап-ность развития суицидальных тенденций. Но этапу непосредственных суицидальных феноменов (антивитальные переживания, пассивные суицидальные мысли, суицидальные замыслы и, наконец, суицидальные намерения и их реализация) предшествует досуицидальный период, названный автором предсуицидальным, во время которого происходит сдвиг психофизиологического функционирования и изменение содержания психической жизни. Эти изменения выступают как фон и для возникновения антивитальных переживаний, и для конкретной суицидальной идеации.
Никакое исследование не может учесть все возможные нюансы и особенности психической жизни человека в период времени, названный нами досуицидальным. Однако автор настоящей работы считает, что вычленение некого общего радикала в характере переживаний суицидента еще до формирования непосредственных суицидальных тенденций может в определенной мере способствовать пониманию механизмов их формирования. Речь идет не об отдельном фрагменте психической жизни, а о существовании (иногда задолго до суицида) качественного своеобразия, особой окрашенности содержания психики. Упоминание о своеобразном общем радикале в характере психических переживаний вовсе не предполагает его обязательное присутствие у всех людей, пытавшихся в дальнейшем покончить жизнь самоубийством. Однако, по нашим наблюдениям, он достаточно часто встречается у суицидентов, составляя тот фон, на котором возникают конкретные суицидальные феномены.
Этот фон как своеобразный общий радикал психической жизни досуицидального периода, по-видимому, наиболее адекватно может быть определен термином «ангедония» — потеря способности переживания радости, счастья. В контексте настоящей работы ангедония понимается более широко, нежели хорошо известный в психиатрии симптом депрессивных, деперсонализационных и других психопатологических симптомокомплексов и психических расстройств. Ангедония у человека, пытавшегося в дальнейшем покончить жизнь самоубийством, включает и особую окрашенность психических актов, остающихся в пределах психического здоровья, и симптом начинающихся или существующих длительное время психических расстройств (депрессии, дистимии, шизофрении и др.). Особое значение имеет ангедония в рамках так называемого неспецифического дефицитарного синдрома — своеобразного транснозологического понятия, введенного в психиатрию Р. Воуег (1988, 1999). В пределах этого синдрома, рассматриваемого автором термина как недепрессивное аффективное расстройство, важнейшим проявлением и выступает ангедония. Различие предполагаемых механизмов формирования ангедонии в рамках различных психических расстройств или в пределах психического здоровья не исключает, однако, наличия своеобразной результативной составляющей этого феномена: специфическое влияние на окрашенность и само содержание переживаний человека. Немецкий термин «Unlust» («неохота», «отвращение», а точнее — «нет радости») достаточно хорошо передает содержание этого понятия.
Одно из первых описаний характера переживаний, определяемых понятием «ангедония», можно встретить у Сенеки: «Зло, овладевшее нами, не зависит от места,— оно в нас самих; мы стали бессильны, мы не способны чувствовать боль, утратили возможность наслаждаться. Сколько людей призывают смерть после того, как, испытавши все, не находят ничего нового. Жизнь, свет — становятся для них в тягость; и даже среди радостей они восклицают: как? Все то же!» Естественно, что упоминаемый автором «призыв смерти» еще не говорит о непосредственном намерении ухода из жизни, важно именно описание чувства «нудящей тягостности вещного мира» (выражение И. Руднева [1995], по-видимому, наиболее четко передает характер восприятия действительности в этом состоянии).
Одной из наиболее частых причин возникновения ангедонии (не только у психически здоровых людей, но и в рамках психических и поведенческих расстройств) выступает констелляция различных суицидо-генных факторов (детерминант). В качестве последних, как уже отмечалось выше, могут быть как личностные, так и средовые и статусные факторы. При этом статус (состояние человека непосредственно перед суицидом) может выступать, естественно, и как результирующая взаимодействия множества личностных, социально-психологических характеристик суицидента и ситуации, и как непосредственная ведущая причина (детерминанта) появления суицидальных тенденций. Статус как основная детерминанта суицида может отмечаться в рамках психического расстройства, предшествующего покушению на самоубийство, или у лиц без выраженной психической патологии в досуицидальном периоде (и даже непосредственно перед совершением суицидального акта).
Ангедония досуицидального периода ни в коей мере не является непосредственной детерминантой суицида. Это сдвиг в психической жизни человека, характеризующийся достаточно устойчивым снижением настроения и определенным ограничением возможного диапазона эмоционального реагирования. В контексте настоящей книги ангедония — не только симптом психического расстройства, но и характеристика психической жизни человека, весьма часто возникающая в ответ на констелляцию неблагоприятных факторов (далеко не всегда являющихся суицидо-генными и приводящими к возникновению суицидальных тенденций).
Рисунок из «Доклада ВОЗ о состоянии здравоохранения в мире, 2001 г. (Подход к психическому здоровью)» (рис. 4) может в определенной мере проиллюстрировать возможное место ангедонии в общем континууме депрессивных явлений (включая и клиническую симптоматику) у населения.
Частота: высокая
средняя
низкая
Нормальные колебания настроения
Устойчивые изменения настроения
Устойчивые изменения настроения, влияющие на жизненную деятельность
Депрессивное настроение Острота симптомов
Депрессивный эпизод
Рис. 4. Континуум депрессивных симптомов у населения
Наиболее широко встречаются нормальные колебания настроения, реже — устойчивые изменения настроения, и еще реже — устойчивые изменения, влияющие на жизненную деятельность (последние уже расцениваются как депрессивный эпизод, относящийся к понятию «психическое расстройство»). Ангедония может быть существенным компонентом или депрессивного расстройства, или состояния, связанного с устойчивым снижением настроения. Последнее встречается во много раз чаще, нежели клиническая депрессия, и представляет собой своеобразное переходное состояние в общем континууме депрессивных переживаний от нормальных колебаний настроения до симптомокомплекса, определяемого понятием «депрессивный эпизод».
В соответствии с современной классификацией психических и поведенческих расстройств (МКБ-10) депрессивный эпизод встречается в трех вариантах: легкий, умеренный и тяжелый. Он включает в себя такие симптомы, как сниженное настроение, утрата интересов и удовольствия, снижение энергичности, которое может привести к повышенной утомляемости (даже при незначительном усилии) и сниженной активности. Среди других симптомов депрессивного эпизода отмечаются:
• сниженная способность к сосредоточению и вниманию;
• сниженные самооценка и чувство уверенности в себе;
• идеи виновности и уничижения (даже при легком типе эпизода);
• мрачное и пессимистическое видение будущего;
• идеи или действия по самоповреждению или суициду;
• нарушенный сон;
• сниженный аппетит.
Для депрессивных эпизодов всех трех степеней тяжести длительность эпизода должна быть не менее 2 недель, но диагноз может быть поставлен и для более коротких периодов, если симптомы необычно тяжелые и наступают быстро. Больные с легкими формами депрессивных эпизодов часто встречаются в амбулаторных условиях и соматических больницах, в то время как психиатрические стационары в основном имеют дело с больными с более тяжелой депрессией. В соответствии с рекомендациями МКБ-10 самоповреждающие действия, чаще всего отравления выписанными лекарствами от аффективных расстройств, должны регистрироваться дополнительным кодом из главы XX МКБ-10 (X 60-Х 84). «Эти коды не включают дифференциацию между попыткой к суициду и «парасуицидом». Обе эти категории включаются в общую категорию самоповреждения».
Устойчивое снижение настроения с явлениями ангедонии очень часто встречается в рамках таких хронических аффективных расстройств, как дистимия и циклотимия (вне приступов обострения болезни или фаз), в начале или на выходе из депрессивных эпизодов или других психических расстройств, в первую очередь шизофренического спектра. Однако можно предположить, что и в начальных стадиях шизофрении, и тем более на этапе развернутой болезни, и в исходных состояниях ангедония может быть связана не только с устойчивым снижением настроения, но и с обеднением (вплоть до исчезновения) эмоционального реагирования вообще.
Естественно, и механизмы развития ангедонии, и место этого феномена в симптоматике самых различных психических расстройств не является темой настоящей работы. Важно, что констелляция суицидо-генных факторов (в том числе и связанных с психическим расстройством) может приводить к возникновению ангедонии. Этот момент условно можно считать началом выделяемого нами своеобразного досуицидального (предсуицидального) периода. Однако четко проследить границы переживаний и их динамику зачастую не удается. Как писал А. Ф. Кони (1923), «житейские драмы подтачивают жизнь постепенно, возбуждая сменой тщетных надежд и реальных разочарований сначала горегь в душе, потом уныние и, наконец, скрытое отпгая-ние, под влиянием которого человек опускает руки и затем поднимает их на себя» (курсив наш.— В. ?.).
Представление о возможных временных параметрах состояния, предшествующего этапу антивитальных переживаний и непосредственной суицидальной идеации, оказывается полезным с точки зрения динамики состояния суицидента и роли в этом различных суицидальных и антисуицидальных факторов. Хотя само по себе осознание антисуицидальных факторов и их включение в психику человека в качестве барьера, препятствующего добровольному прекращению жизни, может происходить только после появления четких суицидальных тенденций.
Как уже отмечалось выше, сама по себе ангедония вовсе не определяет возникновения любого рода мыслей и действий, связанных с покушением на самоубийство. Это только фон, на котором формируется суицидальная идеация; однозначной и прямой взаимосвязи здесь может и не прослеживаться. Существующая на протяжении многих лет ангедония может и не приводить к суицидальным тенденциям. С другой стороны, наличие выраженных детерминант суицида и «роковое» стечение всех неблагоприятных моментов может настолько быстро сформировать суицидальные тенденции, что выделение своеобразного досуицидального периода с ангедонией не имеет клинико-психоло-гического значения.
Однако там, где устойчивое отсутствие положительных эмоций начинает включать различного рода представления на тему смерти (речь чаще всего не идет непосредственно о самоубийстве, но, по существу, это уже элементы пресуицидального синдрома), сама по себе ангедония может выступать как один из предикторов суицидального поведения. При этом изменение характера психофизиологического функционирования чаще всего не осознается будущим суицидентом, здесь важна констатация устойчивого сдвига психических переживаний с исчезновением «радости бытия» (появлением ангедонии). К сожалению, чаще всего анализ как до, так и после непосредственного суицидального периода приходится проводить ретроспективно, уже после неудавшегося покушения на самоубийство. Но в этом случае факт самоубийства и связанные с этим переживания заведомо закрывают нюансы досуицидального периода, тем более что суицидальная идеация в тот период отсутствовала. Переживания, непосредственно не связанные с суицидальными тенденциями, представляются малозначимыми в свете случившегося позднее трагического события в жизни человека.
Тем ценнее представляются различного рода «человеческие документы» (письма, записки и проч.), написанные в досуицидальный период, когда мысли и намерения покончить жизнь самоубийством еще отсутствовали и появились только спустя некоторое время. Как подчеркивают многие исследователи, предсмертные записки оказываются относительно малоинформативными. Э. Шнейдман объясняет этот факт констрикцией сознания (его аффективным сужением) после формирования суицидального замысла, что препятствует адекватной оценке происходящего со стороны суицидента. Следовательно, практически исключается анализ динамики развития суицидальных тенденций человеком, собирающимся уйти из жизни. Казуистика в виде отдельных наблюдений, включающих описания собственных переживаний во время самоубийства, в абсолютном большинстве случаев относится непосредственно к периоду суицида. Гораздо реже те или иные письма и записки самоубийц затрагивают в первую очередь вопросы «логического обоснования» самоубийства и практически не касаются динамики эмоциональных переживаний.
Для иллюстрации развиваемых выше положений о характере ангедонии автор использует произведения искусства и письма, принадлежавшие людям, покончившим жизнь самоубийством. Те или иные продукты творчества человека в период времени, связанный с изменением состояния и, прежде всего, непосредственно предшествующий самоубийству,
могут в определенной мере отражать особенности его психических переживаний и служить своеобразным «клиническим материалом».
Весьма наглядно обнаруживает себя влияние состояния человека на продукты его творчества в живописи. В качестве иллюстрации можно привести два автопортрета (один из которых имеет подзаголовок «Меланхолия») одного из основоположников немецкого экспрессионизма Э. Л. Кирхнера, покончившего жизнь самоубийством в 1938 г. Эти автопортреты, написанные в разные годы (1929 и 1932), разительно отличаются друг от друга (по характеру рисунка, колориту и другим составляющим картины). Если не обращать внимание на подзаголовок одного из портретов и игнорировать особенности состояния художника во время написания каждой картины, то создается впечатление, что они написаны разными людьми.
Однако любого рода клинический анализ произведения искусства — это весьма специфический подход, имеющий ограниченное узкопрофессиональное значение. Естественно, что клинико-психологический подход — очень ограниченный аспект изучения и анализа произведения искусства как явления культуры. Для автора, как и для его возможных читателей, любого рода литературные произведения, картины и другие продукты творчества остаются в первую очередь произведениями искусства. И только как произведения искусства, созданные талантливыми мастерами, они и могут становиться «человеческими документами», отражающими духовную жизнь человека.
Очень важно, что литературное произведение, даже написанное непосредственно перед самоубийством, остается явлением искусства, а не превращается в простую предсмертную записку. Литературное произведение пишется в период времени, когда окончательное решение о самоубийстве еще не принято, но человек уже вплотную подошел к роковому шагу.
Автор рассматривает в контексте своеобразного суицидологического анализа опубликованное посмертно последнее литературное произведение одного из выдающихся писателей XX в. Акутагавы Рюноске. Эссе «Жизнь идиота» написано в июне 1927 г., а на рассвете 4 июля того же года автор покончил с собой в возрасте 36 лет, приняв смертельную дозу веронала. Перед самоубийством Акутагава оставил это произведение своему другу со следующим письмом:
Macao Кумэ-кун!
Хогу поругить тебе публикацию этой рукописи, если, разумеется, ты со-гтешъ это целесообразным, и полностью полагаюсь на тебя в выборе времени и места публикации.
Динамика суицидального поведения
171
Ты знаешь большинство лиц, фигурирующих на этих страницах. Но хотя я готов к опубликованию этой вещи, я не хогу, гтобы к ней был приложен указатель.
Я сейгас живу в сгастливом несгастье. Но, как ни странно, не раскаиваюсь. Я только глубоко жалею тех, для кого я был плохим мужем, плохим сыном, плохим отцом. Итак, прощай. В этой рукописи я не хотел, по крайней мере сознательно, заниматься самооправданием.
И последнее. Я поругаю эту рукопись именно тебе, потому гто ты, видимо, знаешь меня лугше всех. (Содрав с меня кожу цивилизованного геловека, посмейся над степенью моего идиотизма в этой рукописи.)
Рюноске Акутагава 20 июня 1927 года.
«Жизнь идиота» — это весьма своеобразное произведение, которое включает 51 фрагмент реминисценций из жизни писателя объемом от двух строк до трети страницы. Эти своеобразные воспоминания внешне не связаны между собой и касаются самых различных сторон жизни и творчества автора, пишущего о себе в третьем лице. Временные или логические переходы отсутствуют, внешне создается впечатление, что у автора «распалась связь времен». Фрагмент, названный «Форма», включает две строки: «Это был железный кувшинчик. Этот кувшинчик с мелкой насечкой открыл ему красоту формы». Подобного рода краткие и эмоционально нейтральные реминисценции могут сменяться эпизодами воспоминаний о взаимоотношениях с женщиной, названной автором «дочерью сумасшедшего», и множеством других, логику появления которых и их взаимосвязь понять весьма сложно. В воспоминаниях о своей жизни у автора нет системы: ни в бытийной стороне прожитой жизни, ни в динамике психических переживаний или творчества писателя.
Однако есть нечто объединяющее эти внешне бессвязные фрагменты-реминисценции. И это нечто создается общим эмоциональным фоном, характерным для абсолютного большинства фрагментов произведения. Прежде чем перейти к непосредственному изложению отмеченного выше «объединяющего нечто», автор хотел бы сделать следующую оговорку. Как врач-психиатр (в контексте настоящей работы как суицидолог) автор, не имея специального филологического образования, ни в коей мере не считает себя вправе судить о поэтике этого произведения и его месте в творчестве Акутагавы Рюноске.
Кроме того, своеобразный суицидологический анализ «Жизни идиота» в значительной степени определяется развиваемыми автором представлениями о значении ангедонии в формировании суицидальных тенденций. Поэтому клинико-суицидологический подход к анализируемому произведению имеет сугубо индивидуальный характер. Принимать или не принимать читателю настоящей монографии концепцию автора и его анализ одного из произведений выдающегося мастера художественной литературы зависит от него самого.
Приведенные ниже цитаты из отдельных фрагментов «Жизни идиота» достаточно наглядно, по нашему мнению, передают общий фон настроения, на котором формируются психические переживания, связанные с воспоминаниями из прошлой жизни. Этот фон выявляется начиная с самых первых реминисценций, характеризующих мать (заболевшую психически, когда Акутагаве было 9 месяцев), семью, в которой он рос и воспитывался, город, в котором он жил.
Фрагмент «Мать»:
«Сумасшедшие были одеты в одинаковые халаты мышиного цвета. Большая комната из-за этого казалась еще мрачнее. Одна сумасшедшая усердно играла на фисгармонии гимны. Другая посередине комнаты танцевала или, скорее, прыгала. Он стоял рядом с румяным врачом и смотрел на эту картину. Его мать десять лет назад ничуть не отличалась от них. Ничуть... В самом деле, их запах напомнил ему запах матери...
Врач повел его по коридору в одну из комнат. Там в углу стояли большие стеклянные банки с заспиртованным мозгом. На одном из них он заметил легкий белесый налет. Как будто разбрызгали яичный белок. Разговаривая с врачом, он еще раз вспомнил свою мать...»
«Семья»:
«Он жил за городом в доме с мезонином. Из-за рыхлого грунта мезонин как-то странно покосился. В этом доме его тетка часто ссорилась с ним. Случалось, что мирить их приходилось его приемным родителям...
Много раз в мезонине за городом он размышлял о том, всегда ли те, кто любит друг друга, друг друга мучают. И все время у него было неприятное чувство, будто покосился мезонин».
«Токио»:
«Над рекой Сумидагава навис угрюмый туман. Из окна бегущего пароходика он смотрел на вишни острова Мукодзима.
Вишни в полном цвету казались ему мрачными, как развешанные на веревке лохмотья. Но в этих вишнях... он некогда открыл самого себя».
Последний фрагмент весьма показателен. Он написан японцем, живущим в стране, где цветение вишни — почти национальный праздник.
Однако и приведенные с незначительными сокращениями два других фрагмента реминисценций, связанных с детством и ранним развитием человека, достаточно наглядно демонстрируют характер эмоций, окрашивающих воспоминания. Само содержание появляющихся в сознании реминисценций прошлого весьма показательно с точки зрения характера психической жизни во время написания этого эссе. Как говорил у Достоевского Порфирий Петрович Раскольникову, «да зачем же, батюшка, в болезни-то да в бреду все такие именно грезы мерещутся, а не прочие? Могли ведь быть и прочие-с?».
Однако в «Жизни идиота» фрагменты с «прочими» мыслями и эмоционально нейтральными реминисценциями единичны (выше приводился один из них — «Форма»). Абсолютное большинство появляющихся в сознании воспоминаний свидетельствует только об отрицательных эмоциях, окрашивающих прошлую и настоящую жизнь человека.
Фрагмент «Брак»:
«На другой день после свадьбы он выговаривал жене: «Не следовало делать бесполезных расходов!» Но выговор исходил не столько от него, сколько от тетки, которая велела: «Скажи ей». Жена извинилась не только перед ним — это само собой, но и перед теткой. Возле купленного для него вазона с бледно-желтыми нарциссами...»
«Роды»:
«Стоя у фусума, он смотрел, как акушерка в белом халате моет новорожденного. Каждый раз, когда мыло попадало в глаза, младенец жалобно морщил лицо и громко кричал. Чувствуя запах младенца, похожий на мышиный, он не мог удержаться от горькой мысли: «Зачем он родился? На этот свет, полный житейских страданий? Зачем судьба дала ему в отцы такого человека, как я?»
А это был первый мальчик, которого родила его жена».
«Луна»:
«На лестнице отеля он случайно встретился с ней. Даже тогда, днем, ее лицо казалось освещенным луной. Провожая ее взглядом (они ни разу раньше не встречались), он почувствовал незнакомую ему доселе тоску...»
«Картина»:
«Он стоял перед витриной одного книжного магазина и, рассматривая собрание картин Ван Гога, внезапно понял, что такое живопись... Однажды в дождливые осенние сумерки он шел за городом под железнодорожным виадуком. У насыпи за виадуком остановилась ломовая телега... Он, двадцатитрехлетний, внутренним взором видел, что этот мрачный пейзаж окинул пронизывающим взором голландец с обрезанным ухом, с длинной трубкой в зубах...»
Оценка писателем своего творчества тоже приобретает соответствующую окраску, однозначно определяющуюся господствующимением, каждый раз находящим все новые и новые объекты и формы для выражения отрицательных эмоций.
Фрагмент «Стриндберг»:
«...Стал читать «Исповедь глупца». Но не прочел и двух страниц, как на губах его появилась горькая улыбка. И Стриндберг... писал ложь, мало чем отличающуюся от его собственной лжи».
По мнению автора настоящей работы, в «Жизни идиота» Акутага-ва Рюноске мастерски представил в образах динамику психической жизни самоубийцы, начиная с переживаний досуицидального периода и кончая «игрой со смертью» — пробного покушения на самоубийство. Развернутая картина пути человека к самоубийству отражает такие нюансы динамики переживаний, которые, как уже отмечалось выше, не могут быть представлены в рамках ретроспективного анализа после совершенного суицида. В этом «клинико-суицидологическая» ценность художественного произведения, написанного талантливым мастером в до- и пресуицидальном периодах (непосредственно перед самоубийством).
Фрагменты эссе не просто показывают ангедонию, отсутствие положительных эмоций, приводящее к весьма специфическому отбору и окраске реминисценций из прошлой жизни, но и демонстрируют начавшийся духовный кризис личности. С большой вероятностью можно предполагать, что этот кризис, по-видимому, скорее связан с явлениями клинического характера, а не экзистенциального. Однако в контексте суицидологического анализа генез этого кризиса имеет меньшую значимость, нежели четко представленный писателем путь человека к самоубийству со множеством нюансов психических переживаний, показывающий динамику психической жизни непосредственно перед возникновением суицидальных тенденций.
Фрагмент «Усталость»:
«Он шел с одним студентом по полю, поросшему мискантом.
— У вас у всех, вероятно, еще сильна жажда жизни, а?
— Да... Но ведь и у вас...
— У меня ее нет! У меня есть только жажда творчества, но...
Он искренне чувствовал так. Он действительно как-то незаметно потерял интерес к жизни...»
Путь к самоубийству у писателя сопровождается не просто потерей интереса к жизни, начавшимся резким преобладанием отрицательных эмоций (определяемых понятием «ангедония»), но и появлением различного рода образов смерти, вначале в виде сновидений, затем воспоминаний соответствующего содержания. Появление последних происходит по принципу «наихудшего отбора» (Клерамбо) — вспомина-
Динамика суицидального поведения 175
ются именно те переживания и эпизоды прошлой жизни, которые в обычных условиях, как правило, находятся на «закадровом» уровне и не пускаются в сознание. И хотя в данном случае это реальные события жизни, а не психопатологические феномены, для которых знаменитый французский психиатр Клерамбо сформулировал отмеченный выше принцип отбора, не вызывает сомнений, что представленные ниже фрагменты и эпизоды включают переживания, присутствия которых в сознании человек заведомо хотел бы избежать.
Фрагмент «Ложь»:
«Самоубийство мужа его сестры нанесло ему внезапный удар. Теперь ему предстояло заботиться о семье сестры. Его будущее, по крайней мере для него самого, было сумрачно как вечер. Чувствуя что-то близкое к холодной усмешке над своим духовным банкротством (его пороки и слабости были ясны ему все без остатка), он по-прежнему читал разные книги. Но даже «Исповедь» Руссо была переполнена героической ложью...Один только Франсуа Вийон проник ему в душу... Образ Вийона, ждущего виселицы, стал появляться в его снах. Сколько раз он, подобно Вийону, хотел опуститься на самое дно!..»
«Труп»:
«У трупов на большом пальце болталась на проволоке бирка. На бирке значились имя и возраст. Его приятель, нагнувшись, ловко орудовал скальпелем, вскрывая кожу на лице одного из трупов. Под кожей лежал красивый желтый жир.
Он смотрел на этот труп. Это ему нужно было для новеллы — той новеллы, где действие развертывалось на фоне древних времен. Трупное зловоние, похожее на запах гнилого абрикоса, было неприятно...»
«Великое землетрясение»:
«Чем-то это напоминало запах перезрелого абрикоса. Проходя по пожарищу, он ощущал этот слабый запах и думал, что запах трупов, разложившихся на жаре, не так уж плох. Но когда он остановился перед прудом, заваленным грудой тел, то понял, что слово «ужас» в эмоциональном смысле отнюдь не преувеличение. Что особенно потрясло его — это трупы двенадцати-тринадцатилетних детей. Он смотрел на эти трупы и чувствовал нечто похожее на зависть. Он вспомнил слова: «Те, кого любят боги, рано умирают». У его старшей сестры и у сводного брата — у обоих сгорели дома. Но мужу его старшей сестры отсрочили исполнение приговора по обвинению в лжесвидетельстве.
Хоть бы все умерли!
Стоя на пожарище, он не мог удержаться от этой горькой мысли».
Сопоставление дат написания «Жизни идиота» и эпизодов с трупами, происходивших за несколько лет до написания эссе, показывает
далеко не случайное появление в сознании весьма специфических образов. Здесь уже не просто отрицательные эмоции, окрашивающие воспоминания, но именно образы смерти, пока еще не связанной непосредственно с личностью будущего самоубийцы. Однако эти образы смерти и «безличностные» трупы уже сопровождает «нечто похожее на зависть». Не вызывает сомнений, что в написанном перед самоубийством эссе воспоминания о трупах появляются в ином контексте и вызывают иное эмоциональное отношение, нежели это было во время реального знакомства с ними. Но уже сам факт появления этих реминисценций говорит о многом.
Невиданное по силе землетрясение, которое в Японии называют «великим», случилось 1 сентября 1923 г. Наполовину были разрушены Токио, Иокогама и лежащие между ними города. Вспыхнувший пожар превратил район землетрясения в море огня. Погибло более 150 тыс. человек. Безусловно, у писателя, пережившего весь этот ужас, след из ряда вон выходящего трагического события должен был остаться на всю жизнь. Однако «нечто похожее на зависть» при виде трупов детей («те, кого любят боги, рано умирают») в «Жизни идиота» говорит о том, что существенно изменился контекст воспоминаний о случившемся и эмоциональное отношение к этой трагедии. Запах трупов уже «не так плох», а его родственнику «отсрочили исполнение приговора по обвинению в лжесвидетельстве». Хотя хорошо известно, каков был эмоциональный отклик писателя на произошедшее (включая и общественно-политические события, последовавшие за этим) в его «Заметках о великом землетрясении» и других публикациях сразу после катастрофы: «Это огромное стихийное бедствие — великое землетрясение — повергло в уныние наши сердца, сердца писателей. Мы испытали невиданную любовь, ненависть, боль. Изображая психическое состояние людей, мы обычно старались делать это с предельной деликатностью. Возможно, теперь мы будем рисовать его более широкими мазками...»
О безусловном сдвиге в эмоциональной жизни в период времени, предшествующий самоубийству (практическое разграничение до-и пресуицидального периодов невозможно), говорит и появление в воспоминаниях трупа, анатомируемого его приятелем. Не так важно, для какой из написанных задолго до «Жизни идиота» новелл потребовалось знакомство с патологоанатомическим материалом: «Мук ада» (как считают отдельные литературоведы), написанных в 1918 г., или для знаменитых «Ворот Расёмон» (1915). Важно, что трупное зловоние в виде «запаха гнилого абрикоса» и «красивый желтый жир» под кожей трупа всплывают в сознании человека спустя девять или более лет после реального соприкосновения с этими явлениями.
В эссе, написанном непосредственно перед суицидом, Акутагава Рюноске дал не просто картину духовного кризиса, но представил в изумительных по своей выразительности образах практически весь путь человека к самоубийству. Естественно, что сама жизнь и творчество писателя дают возможность изучения его самоубийства в самых различных аспектах, включая психоаналитические трактовки. Действительно, вряд ли на его личности и динамике психической жизни не могли не сказаться хорошо известные и описанные самим писателем обстоятельства его детства и юности. Душевная болезнь матери и безразличие отца к ребенку, жизнь в доме приемных родителей, сложное отношение к настоящим родителям, безусловно, сказались на формировании личности.
Мать, заболевшая психически вскоре после рождения сына и умершая, когда мальчику было 11 лет, отец, желавший возвращения к нему сына от приемных родителей и не находивший отклика («К родному отцу я был равнодушен»,— пишет в «Поминальнике» сам писатель), картина его смерти («видимо, разум у него помутился») не могли не оставить след в его психике. Жизнь в условиях угрозы схождения с ума и доминирование этих переживаний непосредственно перед самоубийством, безусловно, не могли не отразиться на характере его личности и содержании психики накануне трагического шага. Однако автор настоящей монографии ограничил свою задачу попыткой на примере предсмертного произведения талантливого писателя, покончившего жизнь самоубийством, показать развитие суицидальных тенденций и динамику психической жизни непосредственно перед суицидом. В этом плане «Жизнь идиота» дает возможность рассмотрения множества феноменов, связанных с суицидальным поведением.
Выше уже рассматривались ангедония (общая окрашенность психических актов непосредственно перед возникновением суицидального поведения), появление темы смерти в содержании психики человека и антивитальных переживаний в виде потери «интереса к жизни», ясно осознаваемой самим будущим суицидентом. По существу, в этих переживаниях уже обнаруживаются отчетливые составляющие так называемого пресуицидального синдрома, выделенного австрийским суи-цидологом Рингелем (Ringel E., 1953). В этот синдром, наряду с фантазиями на тему смерти, входят также выявляющиеся непосредственно перед суицидом резкое снижение внешней активности и обращенность агрессии внутрь, существенное уменьшение, ограничение ранее существовавших контактов, приводящее в отдельных случаях к изоляции.
Безусловная значимость таких предикторов суицида, как характер психической активности (смена интер- на интрапсихическую направленность переживаний), никак не может умалять значения характера психической жизни, связанной с появлением непосредственной суицидальной идеации.
На первом этапе мысли о самоубийстве еще носят безличный характер: «Он, тридцатипятилетний, гулял по залитому весенним солнцем сосновому бору. Вспоминая слова, написанные им два-три года назад: "Боги, к несчастью, не могут, как мы, совершить самоубийство" (фрагмент «Смех богов»). Однако другие фрагменты уже свидетельствуют о несомненной обращенности суицидальных мыслей непосредственно на самого себя, хотя и при отсутствии конкретного замысла, направленного на прекращение собственной жизни. Акутагава Рюнос-ке с исключительной четкостью показывает динамику перехода мыслей о самоубийстве вообще к их «присвоению» личностью, к обдумыванию возможности добровольного ухода из жизни самого человека.
Фрагмент «Игра с-огнем»:
«У нее было сверкающее лицо. Как если бы луч утреннего солнца упал на тонкий лед. Он был к ней привязан, но не чувствовал любви. Больше того, он и пальцем не прикасался к ее телу.
— Вы мечтаете о смерти?
— Да... нет, я не так мечтаю о смерти, как мне надоело жить. После этого разговора они сговорились вместе умереть. Platonic suicide, не правда ли?
Double platonic suicide.
Он не мог не удивляться собственному спокойствию».
Обращает на себя внимание фиксируемое самим автором «спокойствие» в обсуждении возможного самоубийства с близким ему человеком. Так называемое «зловещее успокоение» непосредственно перед суицидом — один из важнейших признаков наличия суицидальных тенденций уже в виде суицидальной идеации. Это «успокоение» наступает как своеобразное следствие осознания возможности выхода из состояния кризиса через самоубийство. Выше уже писалось, что в данном случае не имеет большого значения клинический или экзистенциальный генез этого кризиса, важен факт его наличия. Важно именно осознание возможности добровольного прекращения собственной жизни даже при отсутствии конкретного замысла на совершение действий, направленных на это. Естественно, кризис не перестает быть кризисом, но нахождение даже единственного выхода из него (через самоубийство) существенно меняет характер психической жизни суи-цидента. В «Жизни идиота» это изменение представлено очень четко.
Фрагмент «Смерть»:
«Он не умер с нею. Он лишь испытывал какое-то удовлетворение от того, что до сих пор и пальцем не прикоснулся к ее телу. Она иногда разговаривала с ним так, словно ничего особенного не произошло. Больше того, она дала ему флакон синильной кислоты, который у нее хранился, и сказала: «Раз у нас есть это, мы будем сильны».
И действительно, это влило силы в его душу. Он сидел в плетеном кресле и, глядя на молодую листву дуба, не мог не думать о душевном покое, который ему принесет смерть».
Однако по мере развития суицидальных тенденций «платоническая игра с огнем» переходит из плоскости мысленных построений в плоскость совершения конкретных действий, связанных с прекращением собственной жизни. Как никакой другой известный из истории самоубийца, писатель в своем предсмертном эссе сумел показать нюансы развития суицидальной идеации и психических переживаний, непосредственно предшествующих добровольному уходу из жизни. При этом исключительное значение имеет тот факт, что «Жизнь идиота» написана в тот период, когда решение о суициде еще не носит характер окончательного и однозначного вывода.
Еще один фрагмент с уже встречавшимся названием «Смерть»:
«Воспользовавшись тем, что спал один, он хотел повеситься на своем поясе на оконной решетке. Однако, сунув шею в петлю, вдруг испугался смерти; но не потому, что боялся предсмертных страданий. Он решил проделать это еще раз и в виде опыта проверить по часам, когда наступит смерть. И вот, после легкого страдания, он стал погружаться в забытье. Если бы только перешагнуть через него, он, несомненно, вошел бы в смерть. Он посмотрел на стрелку часов и увидел, что его страдания длились одну минуту и двадцать с чем-то секунд. За окном было совершенно темно. Но в этой тьме раздался крик петуха».
Как видно, здесь не просто «игра с огнем» в виде рассуждений о «двойном платоническом самоубийстве», но игра с жизнью и смертью, когда решение о прекращении суицидальных действий принимается уже во время оперирования средствами лишения себя жизни. Прерывание самим человеком суицида во время самого акта самоубийства, как уже отмечалось в одной из предшествующих глав, может происходить под влиянием самых различных, зачастую непонятных для постороннего человека причин. Важен именно факт отсутствия постороннего вмешательства. Самопроизвольное прекращение суицида, с одной стороны, может свидетельствовать о недостаточной выраженности суицидальных намерений (интенции), а с другой — о своеобразной дезорганизации психической жизни суицидента во время и непосредственно
перед актом самоубийства (по вполне понятной причине не верифицируемой и не расцениваемой как психическое расстройство). Однако в анализируемом эссе описанный будущим самоубийцей эксперимент с самоповешением — не вызывающий сомнения знак надвигающейся трагедии. Слишком четко представлены все стадии и феномены суицидального поведения, чтобы можно было усомниться в том, что случится спустя короткое время. Человек вплотную подошел к границе и уже пытается открыть дверь, чтобы шагнуть в небытие.
Этот шаг за грань у разных людей имеет различное субъективное значение (об этом пойдет речь ниже). Различно и отношение к необходимости и неизбежности смерти. Э. Шнейдман выделял четыре типа суицидентов: искатели смерти, инициаторы смерти, отрицатели смерти и игроки со смертью. Искатели — это люди, имеющие во время совершения суицидальной попытки твердое намерение покончить с собой. Инициаторы — самоубийцы, уверенные в неизбежности достаточно скорой смерти, а совершаемый ими акт самоубийства только ускоряет этот процесс (суициды неизлечимо больных людей). Отрицатели смерти руководствуются во время самоубийства сложными соображениями (религиозного или иного характера), смысл которых определяется возможностью более счастливого существования в ином мире или в иных формах жизни. Сюда могут быть отнесены некоторые детские самоубийства, добровольные уходы из жизни представителей различных религиозных сект, отдельные суициды психически больных и других групп суицидентов. Игроки со смертью обнаруживают противоречивость и двойственность чувств по отношению к необходимости собственной смерти. Классический пример — так называемая «русская рулетка» (выстрел в себя из револьвера, наугад заряженного одним патроном).
Экперимент с самоповешением автора «Жизни идиота» по форме напоминает поведение «игрока со смертью», но по сути— это скорее не сформировавшееся до конца намерение по прекращению собственной жизни. И хотя адекватное отнесение к той или иной категории суицидентов человека, описавшего весь свой путь к самоубийству (естественно, в период времени, непосредственно предшествующий прерванной суицидальной попытке), возможно только уже после суицида, необходимость в этом практически отсутствует. Трагический исход в данном случае не вызывает сомнений. Сам Акутагава Рюнос-ке убеждает читателя в этом и характером переживаний, представленных в самых различных сценах и образах эссе, и общим тоном последних фрагментов этого произведения, сами названия которых
говорят о приближении финала трагедии («Смерть», «Чучело лебедя», «Пленник», «Поражение»).
Фрагмент «Чучело лебедя»:
«Последние его силы иссякли, и он решил попробовать написать автобиографию. Но неожиданно для него самого это оказалось нелегко. Нелегко потому, что у него до сих пор сохранились самоуважение, скептицизм и расчетливость. Он не мог не презирать себя вот такого. Но, с другой стороны, он не мог удержаться от мысли: «Если снять с людей кожу, у каждого под кожей окажется то же самое». Он готов был думать, что заглавие «Поэзия и правда» — это заглавие всех автобиографий. Мало того, ему было совершенно ясно, что художественные произведения трогают не всякого. Его произведение могло найти отклик только у тех, кто ему близок, у тех, кто прожил жизнь почти такую же, как он.
Вот как он был настроен. И поэтому он решил попробовать коротко написать свою «Поэзию и правду».
Когда он написал «Жизнь идиота», он в лавке старьевщика случайно увидел чучело лебедя. Лебедь стоял с поднятой головой, а его пожелтевшие крылья были изъедены молью. Он вспомнил всю свою жизнь и почувствовал, как к горлу подступают слезы и холодный смех. Впереди его ждало безумие или самоубийство. Идя в полном одиночестве по сумеречной улице, он решил терпеливо ждать судьбу, которая придет его погубить».
Весьма демонстративным является чувство своеобразной обреченности («захваченности демоном конца века»), рока, противостоять которому невозможно, и остается только вписать в контекст своей жизни сам факт самоубийства. Общий тон предсмертного эссе не вызывает сомнений в характере оценок писателем и собственного ухода из жизни. По-видимому, трехстишие, написанное им в одном из писем еще за несколько месяцев до суицида (28 марта 1927 г.), может в образной форме передать этот момент.
Дрожит ветка с набухающими погками
Мгновение назад
С нее сорвалась обезьяна
Здесь далеко не «Падение Икара», не замеченное никем в знаменитой картине Брейгеля. Здесь с ветки падает обезьяна, а вовсе не мифологический герой, пытавшийся приблизиться к солнцу. Не замеченный в момент падения, он в дальнейшем становится неким символом крушения надежд и замыслов, способным вызвать какие-то ассоциации у художника спустя столетия после возникновения мифа. «Дро-
жащая ветка» и «сорвавшаяся обезьяна» существенно отличаются по своей тональности от известных строк: «Остановите Землю, я сойду!»
Подводя итог суицидологического анализа одного из произведений выдающегося японского писателя Акутагавы Рюноске, следует отметить, что автор настоящей работы сделал попытку описания динамики психической жизни суицидента непосредственно перед формированием суицидального замысла.
В монографии клиника дана в образах и картинах, представленных талантливым писателем в произведении, написанном непосредственно перед его самоубийством. В силу этого само содержание литературного произведения становится клинико-психологическим материалом для изучения особенностей суицидального поведения как во время становления, так и при наличии пресуицидального синдрома. Отчетливо прослеживается связь ангедонии как ведущего феномена досуи-цидального периода, выступающего как фон для формирования антивитальных переживаний, с последующим формированием суицидальной идеации, развивающейся от индифферентных образов смерти через так называемые пассивные суицидальные мысли к конкретным суицидальным замыслам.
Непосредственное появление этих замыслов может происходить в трех вариантах. Один из них может быть назван импульсивным, другой — развернутым, третий — смешанным. При импульсивном типе формирования суицидального замысла мысль о необходимости совершения самоубийства возникает у человека внешне независимо от предшествующего содержания психики. Другое дело — активная работа подсознания, ангедония и появление бессознательных образов, связанных с темой смерти и даже «абстрактными» самоубийствами, в сновидениях, воспоминаниях, непроизвольных мыслях и других феноменах аналогичного характера.
Естественно, психическим переживаниям, существующим на «закадровом уровне», предшествует констелляция суицидогенных факторов, вызывающих сдвиг психофизиологического функционирования с устойчивым снижением настроения и возможным изменением содержания психики. Однако в целом появлению суицидального замысла предшествует в первую очередь работа подсознания. При варианте развернутого формирования суицидального замысла всегда можно проследить активную работу сознания по формированию «логики суицида» с обоснованием его необходимости. Одновременно происходит включение антисуицидальных механизмов (также с «логическим» обоснованием), что выступает как своеобразная борьба мотивов, аргументов, определяемых противоположными тенденциями в психической жизни суицидента.
В отдельных случаях формирование суицидального замысла по импульсивному типу может приводить к так называемому «молниеносному» суициду. При этом виде покушений на самоубийство к «неожиданно» (с точки зрения предшествующего содержания сознания) возникшим мыслям о необходимости прекращения собственной жизни сразу же присоединяется волевой компонент психической деятельности, намерение. И таким образом, суицидальный замысел сразу превращается в мотив для деятельности, для оперирования средствами лишения себя жизни. Здесь не происходит включения антисуицидальных факторов и, соответственно, отсутствует борьба мотивов. В качестве средства самоубийства фигурируют чаще всего предметы, находящиеся в поле зрения суицидента. Однако могут быть использованы и традиционные, характерные для данной этнокультуральной среды способы лишения себя жизни.
Описанный выше молниеносный суицид может быть легко прекращен окружающими, если он совершается на их глазах. Выраженный аффективный заряд, как правило, спустя короткое время исчезает, и этот суицид, называемый нередко «реакцией эгоцентрического переключения», достаточно быстро купируется. Аффективное сужение сознания во время молниеносного суицида таково, что в целом состояние суицидента в это время приближается к патологическому аффекту.
Это клинически достаточно четкое понятие из разряда острых психических расстройств выступает как крайний вариант (полюс) обширного континуума вариантов констрикции сознания непосредственно перед и во время совершения суицида (от минимального в рамках так называемых «холодных» суицидов отрицательного баланса до молниеносного суицида, чаще всего совершающегося после воздействия столь же острого суицидогенного фактора). Пример молниеносного суицида, известный автору со слов очевидцев. Во время деревенской свадьбы невеста после слов «Горько!», когда все гости смотрели на молодых, громко выпустила газы и, выскочив из-за стола, сразу же повесилась на матице в соседней избе. Спасти ее не удалось.
Импульсивное возникновение суицидального замысла далеко не всегда сразу же сопровождается присоединением намерения и, естественно, чаще всего не приводит к быстрому совершению суицидальных действий. В большинстве случаев после появления мыслей о суициде начинается их своеобразная «разработка», в процессе которой могут включаться и антисуицидальные факторы, нередко существенно задерживающие непосредственную реализацию суицидального замысла. Хотелось бы подчеркнуть, что используемое выше понятие «импульсивный» употребляется автором только для характеристики варианта формирования суицидального замысла, что вовсе не говорит об импульсивном характере самого суицида, хотя принципиально автор не исключает этого типа аутоагрессивных, в том числе и суицидальных, действий при некоторых психических заболеваниях.
Изложенное выше показывает, что разграничение суицидальных замыслов по скорости их формирования весьма условно. Это видно в первую очередь в случае своеобразного «смешанного» варианта, при котором импульсивное, не связанное с предшествующей работой сознания, появление мыслей о собственном самоубийстве служит только отправной точкой для развития и окончательного утверждения суицидального замысла. Это «утверждение», включающее присоединение конкретных намерений, чаще всего происходит в условиях борьбы мотивов, связанных с включением антисуицидальных факторов. Хотя в отдельных случаях этой борьбы практически не происходит, и «развертывание» суицидального замысла состоит в основном из выбора способа самоубийства и обдумывания мероприятий, связанных с прекращением жизни (завещания, предсмертные записки, завершение каких-то дел, прощания и проч.).
Следует отметить, что в целом формирование суицидального замысла по описанному выше импульсивному варианту встречается реже, нежели по уже упомянутым «развернутому» или «смешанному». Появление суицидального замысла в результате активной работы сознания связано с тем, что в большинстве случаев констелляция суицидо-генных факторов осознается (хотя бы частично) и переживается как ситуация, не имеющая выхода. При этом осознаваться и становиться доминирующим переживанием может и реально существующая социально-психологическая ситуация, и «мнимая реальность», определяющаяся наличием самых различных психопатологических феноменов. В любом случае доминирование в психической жизни «неразрешимой» ситуации сопровождается поиском ее решения.
Это определяет активную работу сознания, и в этих условиях мысль о суициде выступает как единственно возможное решение в сложившихся обстоятельствах, в условиях кризиса, связанного с психическим расстройством или обусловленного тупиком экзистенциального характера. Поиск выхода из ситуации может быть связан с ощущением надвигающегося психического заболевания, бредовыми переживаниями, но чаще всего речь идет о депрессивном расстройстве различной степени выраженности или снижении настроения, не достигающего степени клинически очерченного эпизода. Естественно, что в случае устойчивого снижения настроения или само состояние переживается суицидентом как тупик, или реально существующие социально-психологические проблемы воспринимаются таким образом, что выход из них человек видит только в самоубийстве.
Переработка реальных или созданных болезненным воображением кризисных ситуаций и тупиков в абсолютном большинстве случаев осуществляется в сознании. Доминирование в сознании человека того или иного переживания, связанного с неразрешаемой адекватно в рамках существующей системы ценностей и привычных способов реагирования ситуацией, служит одной из составляющих формирования суицидального поведения. При этом сознательные переживания, связанные с социально-психологической ситуацией, участвуя и даже «логически» обосновывая возникновение суицидального замысла, далеко не всегда являются ведущей детерминантой формирования самого суицида.
Как уже отмечалось, мотивы и основные причины (детерминанты) суицидального поведения очень часто не совпадают. Но если мотивы чаще всего осознаются суицидентом, то истинная причина суицида бывает скрыта как от самого самоубийцы, так и от анализирующего суицид врача или психолога, так как лежит в плоскости личностных, этнокультуральных, статусных и иных характеристик человека, далеко не всегда непосредственно представленных в сознательных психических переживаниях. Само психическое состояние суицидента определяется существованием как осознаваемых, так и бессознательных переживаний. Поэтому и в рамках выделяемого нами развернутого варианта формирования суицидального замысла всегда несомненную роль играет и «закадровая» работа психики. Ангедония, общий фон настроения не могут не определять окрашенность психических актов вообще и не «прорываться» в сознание в виде сновидений, образов непроизвольных воспоминаний, включающих тему смерти и самоубийств, приобретающих все более личностный характер. Но возникновение суицидального замысла в рамках развернутого варианта его формирования чаще всего происходит при активной работе сознания.
При импульсивном варианте формирования суицидального замысла в рамках так называемого молниеносного суицида или смешанного типа возникновения мыслей о возможности и необходимости прекращения собственной жизни суицидальная идеация может появиться и вне активной работы сознания по поиску выхода из субъективно тупиковой ситуации. Естественно, что ситуация может быть тупиковой и объективно, но суицидогенное значение она приобретает только тогда, когда проходит через призму индивидуального видения.
«Индивидуальное видение» в отдельных случаях может определять бессознательные переживания, формировать общий фон настроения, но не отражаться непосредственно на содержании сознания.
Важно подчеркнуть возможность появления в сознании мыслей о собственном самоубийстве, не связанных с какой-либо «логикой» развития сознательных переживаний соответствующего содержания.
Целесообразность выделения описанных выше вариантов формирования суицидального замысла (импульсивного, развернутого и смешанного) автор настоящей работы видит в следующем. Прежде всего это попытка развития представлений о механизмах формирования отдельных феноменов суицидального поведения. Однако основное значение имеет чисто прагматический аспект выделения того или иного типа формирования суицидального замысла. По предварительным наблюдениям автора, отмечается следующая закономерность: импульсивный характер возникновения мыслей о собственном самоубийстве чаще всего сочетается с относительно большей выраженностью суицидальной интенции, с более отчетливым и однозначным намерением прекращения собственной жизни.
Субъективное значение суицидов, связанных с подобным вариантом формирования суицидальной идеации, чаще носит характер отказа от жизни при отсутствии обращенных к окружающим «крика о помощи» или протеста. Развитие суицидальных тенденций здесь в меньшей степени, нежели в случае развернутого варианта формирования суицидального замысла, сопровождается включением антисуицидальных факторов и борьбой мотивов. По-видимому, эти два указанных выше момента и определяют различный характер суицидальной интенции, что может способствовать более адекватной оценке тяжести покушения на самоубийство в постсуицидальном периоде. Но эти положения носят характер предварительных наблюдений и ни в коей мере не являются строго доказательными выводами из специально проведенного исследования.
Включающиеся после появления суицидального замысла (при его формировании в развернутом или смешанном варианте) антисуицидальные тенденции в значительной степени определяются потенциальной возможностью возникновения положительных эмоций в отношении любого рода воспоминаний прошлого и настоящего, которые появляются в сознании. При этом, чем в большей степени выражена ангедония, чем меньше воспоминаний и самих объектов прошлого и настоящего, сопровождающихся положительными эмоциями, тем меньше борьбы мотивов, тем быстрее появившиеся в сознании мысли о возможности самоубийства, по существу, становятся мотивом для целенаправленной деятельности по прекращению собственной жизни.
Антисуицидальные факторы, препятствующие формированию намерения и непосредственной реализации суицидального замысла, могут быть связаны с очень многими моментами этнокультурального и личного характера. Вполне понятно, что верующий человек, переживающий самоубийство как один из наиболее тяжких грехов (аргументация греховности суицида была дана сотни лет назад такими авторитетами, как Св. Августин или Фома Аквинский и другими представителями церкви), очень часто не может представить себе, что он явился на суд Божий незваным, и считает необходимым «нести свой крест», несмотря на всю его тяжесть. Внутренний (со стороны самого верующего) и внешний (со стороны других верующих и духовных «пастырей») запрет на самоубийство по личным мотивам характерен для всех основных мировых религий. Определенные этнокультуральные характеристики, наоборот, могут выступать и как детерминанты суицида, как это уже отмечалось в предшествующей главе.
Но в плане динамики суицидального поведения эти же факторы могут существенно ускорить переход от замыслов к непосредственному намерению совершения самоубийства.
Очень часто антисуицидальным фактором выступает эмоциональное отношение к родителям или детям. Несмотря на сложности этих отношений, при «подведении итогов» жизни и обдумывании предсмертных мероприятий воспоминания о близких чаще всего сопровождаются положительными эмоциями, что может остановить развитие суицидальных тенденций вообще или, по крайней мере, задержать их развитие. По данным некоторых суицидологов, при наличии такого суицидогенного фактора, как одиночество, умершие самоубийцы имели детей в 2 раза реже, чем все суициденты (Бородин С. В., Михлин А. С, 1980). В этом плане сопоставление некоторых фактов из биографии Акутагавы Рюноске и его предсмертного эссе (в частности, воспоминания о матери) весьма показательно. Положительных эмоций нет, и это не просто следствие ангедонии пресуицидального периода, но и обстоятельство, во многом объясняемое особенностями условий раннего детства и развития.
В этом произведении писателя в качестве антисуицидального фактора, пожалуй, наиболее отчетливо прослеживается роль творческих замыслов и творчества вообще (уже нет «жажды жизни», но еще есть «жажда творчества»). Сам факт написания своеобразной автобиографии с названием «Жизнь идиота» может быть расценен как включение антисуицидальных факторов личности, задерживающих развитие суицидальных тенденций, несмотря на такие уже существующие феномены, как ангедония, образы смерти в сновидениях и воспоминаниях, мысли о самоубийстве, еще безотносительно к собственной личности. Все перечисленные выше феномены — несомненные показатели духовного кризиса, начинающегося с осознания тупика («впереди ждало сумасшествие или самоубийство»). Начинающееся сужение сознания здесь выступает как чувство обреченности и «охваченность демоном конца века» (выражение самого писателя). И тем не менее, несмотря на эту «обреченность и охваченность», человек сопротивляется дальнейшему развитию суицидальных тенденций, и основным подспорьем в этой борьбе (антисуицидальным фактором) выступает творчество.
Нередко в качестве антисуицидального фактора выступают эстетические чувства, сохраняющиеся и при появлении достаточно четких суицидальных замыслов. Представление о картине смерти и даже переживания, возникающие непосредственно во время самого акта самоубийства (выше уже приводился пример, когда суицид останавливает вид «мясных помоев» в ванной), могут, несомненно, задерживать развитие суицидальной идеации, переход мыслей, направленных на прекращение собственной жизни, в конкретные намерения по реализации замысла. Автор монографии неоднократно сталкивался в процессе работы с пациентами, имеющими суицидальные тенденции, которых от осуществления замысла прежде всего останавливало представление о том, как они будут выглядеть после смерти. Интересно, что специальное воспитание и обучение, направленное на презрение к смерти и выбор наиболее жестоких способов самоубийства, у самураев, совершающих сэпуку, включало, обычно не афишируемый в печати (и даже в художественной литературе), специфический прием борьбы с «антиэстетическим нюансом» у трупа самоубийцы: необходимость введения себе непосредственно перед харакири пробки в прямую кишку.
Весьма частым антисуицидальным фактором может выступать страх боли или физических страданий, связанных с тем или иным способом самоубийства, боязнь остаться инвалидом в случае неудавшегося суицида. Эти обстоятельства, с одной стороны, несомненный антисуицидальный фактор, а с другой — определенный показатель выраженности суицидального намерения (интенции). Действительно, когда человек одновременно с замыслом о прекращении собственной жизни допускает мысли о возможности заболевания или инвалидности в результате суицида, можно с уверенностью говорить, что здесь суицидальная интенция не носит характер однозначного намерения, не допускающего других вариантов развития имеющихся у суицидента переживаний.
«Задерживающее» действие антисуицидальных факторов, сама возможность их включения в психическую жизнь человека с возникшими суицидальными замыслами определяется не только его личностными (в частности, этнокультуральными) особенностями, но констелляцией суицидогенных факторов и формирующимся на этой основе состоянием. Понятно, что большая представленность ангедонии или «закадровой» психической жизни, связанной с реакцией на психосоциальные воздействия, и меньшее «долевое участие» в переработке ситуации сознательных переживаний сопровождаются и более быстрым переходом суицидальных замыслов в намерения, осуществление которых в значительной степени может определяться и особенностями состояния психики, непосредственно предшествующими конкретным действиям, направленным на прекращение собственной жизни.
Особое состояние сознания у суицидента непосредственно перед- и во время совершения самоубийства обращало на себя внимание и описывалось в работах суицидологов прошлого и настоящего (И. А. Сикор-ский, Э. Шнейдман, А. Г. Амбрумова и др.). Так, при ретроспективном анализе пресуицидального периода у лиц, ранее не обнаруживавших каких-либо психических расстройств и диагностированных в рамках острой реакции на стресс или нарушения адаптации, было отмечено, что пресуицид часто сопровождался явлениями психогенной деперсонализации и нарушениями ориентировки в конкретной ситуации (Нечипоренко В. В., 1997; Фастовцев Г. А., 2001). Естественно, что скорость формирования суицидального намерения определяется и таким фактором, как психофизиологические характеристики суицидента.
Выраженность намерения, субъективное значение для человека совершаемого им самоубийства (его психологический смысл), безусловно, играет существенную роль в выборе способа самоубийства. Здесь не меньшее значение имеют такие факторы, как скорость развития суицидальных тенденций (переход от замыслов к намерениям), этно-культуральные и другие особенности суицидента, конкретная ситуация, в которой совершается суицид, доступность того или иного средства реализации самоубийства и множество других моментов, имеющих постоянный или преходящий характер, связанных и с обстановкой, и с личностью человека, решающего уйти из жизни.
В отдельных случаях сам суицидент приводит аргументы в пользу выбора того или иного способа самоубийства. В этом плане определенный интерес представляет фрагмент предсмертного письма Акутагавы Рюноске, написанного им уже после принятия окончательного решения о самоубийстве:
«Первое, о чем я подумал, как сделать так, чтобы умереть без мучений. Разумеется, самый лучший способ для этого — повеситься. Но стоило мне представить себя повесившимся, как я почувствовал переполняющее меня эстетическое непрятие этого... Не удается мне достичь желаемого результата и утопившись, так как я умею плавать. Но даже если паче чаяния мне бы это удалось, я испытаю гораздо больше мучений, чем повесившись. Смерть под колесами поезда внушает мне такое же непрятие, о котором я уже говорил. Застрелиться или зарезать себя мне тоже не удастся, поскольку у меня дрожат руки. Безобразным будет зрелище, если я брошусь с крыши многоэтажного здания. Исходя из этого, я решил умереть, воспользовавшись снотворным. Умереть таким способом мучительнее, чем повеситься. Но зато не вызывает такого отвращения, как повешение, и, кроме того, не таит опасности, что меня вернут к жизни; в этом преимущество такого метода...»
Доступность оружия и отравляющих веществ и знание токсичности последних — один из важнейших факторов выбора именно этих средств для самоубийства. Даже традиционно используемые способы суицида могут отражать особенности состояния и выраженность суицидальной интенции. Этнокультуральные и личностные характеристики суицидента во многом определяют выбор как самых безболезненных, так и самых жестоких, достигающих степени изуверства, и «вычурных» способов суицида.
Вот пример из газетной публикации.
На ферме по разведению крокодилов в таиландской столице 40-летняя женщина совершила самоубийство, прыгнув в яму с сотней рептилий. Ферму ежедневно посещают сотни туристов, поэтому инцидент произошел у них на глазах. По словам очевидцев, чтобы добраться до крокодилов, женщине пришлось перелезть через двухметровый забор. Рептилии затащили женщину в пруд и разорвали ее. В предсмертной записке самоубийца жаловалась на мужа и просила прощения у членов своей семьи.
Понятно, что подобные «экзотические» способы самоубийства в целом являются своеобразной «казуистикой» в суицидологии. Хотя в отдельных случаях эта «казуистика» может в определенной мере отражать особенности личности суицидента или даже свидетельствовать о наличии психического заболевания. Гораздо чаще для попыток прекращения собственной жизни используются хорошо известные и проверенные способы и средства.
Так, нейролептики, антидепрессанты, транквилизаторы достаточно часто используются психически больными, принимающими лекарства в процессе купирующей или поддерживающей терапии. В этом плане все вновь синтезируемые лекарства должны в идеале отвечать определенным «антисуицидальным» требованиям: иметь как можно большую дистанцию между терапевтическими и токсическими (связанными с тяжелыми последствиями) дозами. Не меньшее значение в плане профилактики возможных суицидов со стороны психически больных имеют такие моменты, как невозможность бесконтрольного приобретения этих препаратов и существенное ограничение объема лекарств, выписываемых врачом во время каждого приема. И для медицинских работников и фармацевтов одним из наиболее частых способов самоубийства является отравление лекарственными препаратами.
В одной из предшествующих глав уже говорилось, что автомобиль и дорога могут обеспечить один из наиболее надежных способов самоубийства, а мероприятия, предшествующие «автоциду» (наличие или отсутствие предсмертных записок, распоряжений, прощания с окружающими и проч.), очень легко могут обеспечить желаемую для суи-цидента трактовку случившегося. Эти самоубийства, по существу, могут рассматриваться как совершаемые с использованием своеобразного профессионально-бытового средства. Хотя, понятно, что водители-профессионалы в целом уступают по своей численности и, естественно, совершают меньшее число самоубийств, нежели многомиллионная армия автолюбителей.
Нередко суициды представителей различных профессий, совершаемые с использованием привычных «средств производства», могут отличаться особой «жестокостью», свидетельствующей о наличии выраженной суицидальной интенции. Выраженность намерения прекращения собственной жизни может встречаться как в случаях импульсивного формирования суицидального замысла, так и в рамках развернутого и смешанного вариантов возникновения последнего. В любом случае это показатель аффективно суженного сознания (в рамках так называемого молниеносного суицида или суицидальной интенции, формирующейся в условиях борьбы мотивов и относительной длительности пресуицидального периода).
Краткие примеры подобных суицидов.
Кузнец после «несправедливых», с его точки зрения, упреков и угроз увольнения со стороны «начальства» подошел к прессу, на котором он работал, и положил под него голову. («Стало очень обидно, хотелось им отомстить, чтобы помнили» — его объяснение в дальнейшем). Однако при попытке включения пульта тело несколько сдвинулось.
Поэтому получил «только» сотрясение мозга и частичное скальпирование кожи головы. Молодой мужчина — повар по профессии — после ухода от него жены некоторое время добивался ее возвращения (вплоть до угрозы убийством), а в дальнейшем на фоне снижения настроения в течение недели, с его слов, обдумывал, как дальше жить. «Умирать вначале не хотел, даже думал, что буду жить с другой женщиной, хотя мысли о самоубийстве и возникали, но отвергал их. А потом уже ни о чем другом не мог думать. На работе хотел вначале броситься в кипящий котел, но вода никак не нагревалась, тогда подошел к мясорубке и стал засовывать в нее руку». Был удержан товарищами по работе, хотя и получил тяжелую травму руки.
Не вызывает сомнений, что и в последнем случае непосредственно перед суицидальными действиями сознание пациента аффективно сужено, хотя здесь и суицидальный замысел, и непосредственные намерения совершить самоубийство развертываются постепенно в условиях так называемой реакции негативных интерперсональных отношений. Здесь наблюдается весьма характерный для этого суицида переход от возможной гетероагрессии (угрозы убийства жены) к обращению агрессии внутрь, на самого себя. О констрикции сознания, своеобразном овладении доминирующей мыслью (суицидальных замыслах и намерениях, сменивших такую же доминирующую мысль об уходе жены) говорит сообщение пациента о невозможности ожидания непосредственно перед внешне нелепыми, но достаточно жестокими и калечащими действиями, которые, по мысли суицидента, должны привести его к смерти.
Скорость развития суицидальных тенденций, появления мыслей о самоубийстве и намерения их реализации, а также выбор способа самоубийства определяется не только личностными и этнокультураль-ными особенностями суицидента, но, как уже отмечалось выше, и его непосредственным статусом непосредственно перед и во время суицида. Несомненную роль в появлении конкретного намерения прекращения собственной жизни играет наличие алкогольного опьянения во время самоубийства. Частоту алкогольного опьянения во время совершения суицида, его «катализирующую роль» отмечали очень многие исследователи этого вопроса (Kessel N., Grossman G., 1965; Hir-schfeld R., Russel J., 1997; Руссинов А. Л., 1969; Амбрумова А. Г., Тихо-ненко В. А., 1981; Елисеев И. М., 1981, и др.).
Авторы подчеркивают, что алкоголь часто играет роль своеобразного «спускового крючка» при длительно существующем эмоциональном напряжении, а сам суицид в этих случаях нередко приобретает характер «молниеносного», во всяком случае неожиданного и малопонятного для окружающих. При этом алкогольное опьянение в одних случаях может предшествовать появлению суицидальных замыслов, в других — алкоголь принимается для того, чтобы облегчить реализацию намерений («напиться смелости»). Понятно, что и при недостаточной выраженности суицидальной интенции, и даже при практическом отсутствии истинного намерения покончить жизнь самоубийством (так называемом демонстративно-шантажном суициде) алкогольное опьянение может способствовать летальному исходу и в случаях относительно безопасных (с точки зрения возможности наступления смерти) аутоагрессивных действий.
Оценка способа самоубийства дается уже после совершения суицидальной попытки. И тогда же характеристика действий, направленных на прекращение собственной жизни, становится одним из существенных факторов оценки выраженности суицидальной интенции, серьезности намерения прекращения собственной жизни. При этом приходится учитывать и множество обстоятельств, которые могут изменить характер исхода аутоагрессивных действий независимо от наличия или отсутствия намерения покончить с собой и при существенных различиях в характере суицидальной интенции.
Несмотря на зависимость выбора способа самоубийства от множества факторов (в отдельных случаях носящих ситуационный и даже случайный характер), существует несомненная «предпочтительность» формы суицида. Во многом это определяется как традиционными воззрениями на способ самоубийства, так и конкретными средовыми факторами. Так, в России (и в ряде других стран) наиболее часто самоубийство совершается путем самоповешения, на втором месте стоят огнестрельные повреждения, на третьем — отравления. Однако в районах крупных городов, где много высоких зданий (это относится не только к России, но и к таким регионам, как Сингапур, Гонконг и многим другим), среди лиц, покончивших жизнь самоубийством, второе место по частоте встречаемости занимает падение с высоты.
Суицид путем «преднамеренного прыжка с высоты», «падения с одного уровня на другой» (обе формулировки взяты из МКБ-10) — не обязательно удел лиц, проживающих в мегаполисах. Хорошо известна (уже упоминалась ранее) знаменитая «скала предков», с которой бросались люди преклонного возраста у северных народов. На протяжении XIX в. и в начале XX в. славой места самоубийц пользовался водопад Иматра в Финляндии. С его «помощью» только в 1911 г. 59 человек пытались покончить жизнь самоубийством. Некоторые горные вершины, обрывы, мосты, башни и другие объекты тоже окружены соответствующим ореолом. Здесь несомненное значение имеет имитационное и суггестирующее влияние того или иного объекта. Известно, что водопад Хогенакала в южной Индии вначале в силу своей несомненной «кинематографичное™» послужил весьма эффектным фоном для съемок сцены самоубийства в фильме о судьбе несчастных влюбленных. Однако в дальнейшем на этом месте неоднократно повторялись реальные сцены самоубийства. Не случайно мрачная притягательность для самоубийц моста Мид-Хадсон-Бридж вызвала необходимость установки в этом месте двух специальных телефонов (с надписями: «Жить стоит» и «Помощь 24 часа») для круглосуточной связи со службой срочной психиатрической помощи. Лица, нуждающиеся в поддержке, за 11 лет воспользовались услугами этой «горячей линии» 55 раз. Только один из позвонивших действительно прыгнул с моста, а 50 суицидентов были отвезены в местный кабинет неотложной помощи (Голант М., Голант С, 2001).
В некоторых регионах традиционно используемый способ самоубийства среди определенного контингента лиц является основным и, по существу, почти единственным вариантом добровольного прекращения собственной жизни. Так, в Узбекистане в 1987 г. сожгли себя 270 женщин (для сравнения: за два года — 1927-1928 — это совершили только 203 человека). Если учесть, что в бывших среднеазиатских республиках Союза (в настоящее время — государствах) общий показатель самоубийств для населения в целом традиционно был невысок (в пределах 8-10 на 100 тыс. населения), этот весьма жесткий суицид, хотя и традиционный для стран Востока, вызвал несомненный общественный резонанс. Обращало на себя внимание то, что этот суицид совершался в стране с преобладающей мусульманской религией, а «очистительная сила огня» при совершении самоубийства более характерна для регионов с индуистской и буддистской культурами.
Очень многое в выборе способа суицида определяется доступностью того или иного орудия самоубийства. В этом плане весьма демонстративными являются показатели самоубийств в США, где огнестрельное оружие в большинстве штатов приобретается достаточно свободно с целью самообороны. От общего числа самоубийств в этой стране 2/з совершаются с использованием огнестрельного оружия, и даже среди женщин-самоубийц 40 % использовали этот же способ суицида (Canetto S. S., Lester D., 1995). В штатах, где оружие приобретается более свободно, оно гораздо чаще используется для прекращения собственной жизни и уровень самоубийств относительно выше, чем в штатах, в которых приобретение оружия обставлено большими формальностями и запретами. Доступ к оружию как риск совершения суицида у лиц пожилого и старческого возраста четко был выявлен в специальном исследовании американских суицидологов (Conwell Y. et al., 2002). По мнению ряда американских специалистов, существенное ограничение свободного доступа к оружию могло бы значительно снизить показатели суицида вообще (Kellerman et al., 1992).
В других странах этот способ самоубийства характерен для лиц, имеющих доступ к огнестрельному оружию в силу своей профессии (армия, полиция, охранные структуры и проч.). В 1999 г. в Петербурге и области покончили жизнь самоубийством 16 сотрудников милиции и работников охраны. Обращало на себя внимание следующее обстоятельство. Из десяти имеющихся в распоряжении автора достаточно подробных описаний самоубийств в восьми случаях самоубийство было совершено с использованием огнестрельного оружия (семь самоубийц использовали табельное оружие, один — охотничье ружье).
Использование огнестрельного оружия в качестве орудия самоубийства, по наблюдениям суицидологов, повышает риск летального исхода суицидальной попытки в среднем в 5 раз. Однако достаточно высокой летальностью могут отличаться и вполне традиционные для тех или иных регионов способы самоубийства. Здесь речь не идет даже о таких брутальных и насильственных действиях, направленных на прекращение жизни, как падение с высоты или под транспорт, а о наиболее частом при незавершенных суицидах способе самоубийства — отравлении. Так, специальное исследование, проведенное в Шри-Ланке, показало, что подавляющее большинство (91 %) самоубийств с летальным исходом совершаются с применением инсектицидов. При изучении материалов вскрытий 4401 случая самоубийств в Коломбо в 1981 г. было обнаружено, что 53 % суицидентов умерли в результате приема пестицидов (Berger, 1988)1.
В Индии наиболее частый способ самоубийства — самоотравление, на втором месте — самоповешение (соответственно — 33,3 и 24,3 % всех суицидов, зарегистрированных в 1990 г.). Однако некоторые индийские штаты по характеру самоубийств резко отличаются от общих показателей. Так, в Пенджабе 55,3 % всех самоубийц покончили с собой под колесами поезда. В некоторых странах и регионах, а также у представителей отдельных народностей обнаруживается выраженная предпочтительность того или иного ядовитого растения или плода, применяемого в качестве основного отравляющего средства.
1 Здесь и далее данные о способах самоубийств в развивающихся странах приведены по: Дежарле Р. и др. Охрана психического здоровья в мире: Проблемы и приоритеты в развивающихся странах, 2001. Индейцы матако в Аргентине наиболее часто с этой целью используют плод сачасандия, созревающий в декабре. И на этот же месяц приходится наибольшее число самоубийств (Tousignant, Mishara, 1981). В Эфиопии очень часто пользуются коссо, в Западном Самоа — рарак-ватом. Однако наиболее часто в большинстве стран покушения на самоубийство совершаются с помощью лекарственных препаратов. В настоящее время это характерно не только для европейских, но и для развивающихся стран (в Нигерии используют снотворные, наиболее часто барбитураты, продающиеся в аптеках без рецепта,— Efera-keya, 1984).
В плане возможного воздействия на общий уровень суицидов можно сослаться на опыт Англии. После того как в этой стране удалось снизить токсичность бытового газа, с помощью которого весьма часто. совершались самоубийства, там резко упал уровень суицидов. Не случайно эксперты ВОЗ ссылаются на опыт Англии по проведению кампании, ограничивающей доступ к пестицидам в Шри-Ланке, где в настоящее время наблюдается самый высокий уровень частоты суицидов в мире. Эти пожелания могут быть адресованы и любым фармацевтическим фирмам, и предприятиям химической индустрии.
Приведенные данные (включая и некоторый статистический материал) относились в первую очередь к покушениям на самоубийство, имевшим летальный исход. При незавершенных суицидах (покушениях на самоубийство, не закончившихся смертью суицидента) отравления находятся на первом месте, на втором — самопорезы, на третьем — самоповешения.
Распределение способов самоубийства при суицидах, заканчивающихся и не заканчивающихся смертью, свидетельствует не только о различной выраженности суицидальной интенции. Понятно, что при недостаточной выраженности намерения прекращения собственной жизни будут выбираться менее насильственные и менее травматичные способы самоубийства. Понятно, что падение с высоты или под движущийся транспорт заведомо характеризуется большей летальностью. Однако выше отмечалось, что в Шри-Ланке 91 % суицидов с летальным исходом совершены с применением инсектицидов, а в Пенджабе более половины суицидентов погибло под колесами поезда.
Уже эти факты показывают, что выбор способа ухода из жизни определяется во многом традицией, связанной с индуцирующим влиянием известных самоубийце суицидов. Но существенную роль в этом играет и осведомленность суицидента о летальности в случае применения того или иного способа самоубийства, в том числе о токсичности отдельных веществ и их дозировке. Знание последствий аутоагрессивных действий имеет важнейшее значение для определения характера суицидальной интенции, но однозначного соответствия здесь нет. Случайные факторы могут существенно повлиять на возможность летального исхода (в том числе и при отравлениях с целью прекращения своей жизни или демонстрации наличия такого намерения при его отсутствии, например при так называемом демонстративно-шантажном суициде). Отсюда понятна необходимость учета всех обстоятельств совершения покушения на самоубийство для понимания характера суицидальной интенции в каждом конкретном случае.
Важнейшее значение имеют обстановка, конкретная ситуация, в которой совершается покушение на самоубийство, и его характер. Так называемый молниеносный суицид, связанный с импульсивным появлением суицидального замысла, всегда характеризуется выраженностью суицидальной интенции. К счастью, намерение прекращения собственной жизни в этих случаях чаще всего достаточно быстро исчезает, а сам суицид нередко совершается при недостаточной продуманности способа самоубийства с использованием находящихся под рукой орудий и предметов обстановки. Естественно, что это могут быть и достаточно опасные, с высокой вероятностью гибели способы суицидов (прыжок в открытое окно, самоповешение, отравление и др.).
Для оценки выраженности суицидального намерения важен не только способ прекращения собственной жизни, избираемый самоубийцей, но и особенности поведения в пресуицидальном периоде и непосредственно перед суицидом. О характере суицидальной интенции позволяют судить такие моменты поведения, как все усиливающаяся изоляция от окружающих, передача близким и знакомым любимых и необходимых для жизни и работы предметов (электробритва, авторучка, перочинный нож, книга и проч.), прощание с этими людьми (при отсутствии в этом открытого или завуалированного сообщения о готовящемся суициде).
В отдельных случаях о наличии недвусмысленного намерения прекращения собственной жизни свидетельствуют такие факты, как составление завещаний и написание прощальных писем с теми или иными распоряжениями, просьбами и выражениями, включающими своеобразную оценку итога своей жизни и деятельности (например, письмо Акутагавы Рюноске к другу, содержание и стиль которого не вызывают сомнений относительно намерений автора, связанных с прекращением собственной жизни).
Выше уже упоминалась последняя фраза Ван Гога из письма брату, найденного при нем уже после смерти, 29 июля: «Что ж, я заплатил жизнью за свою работу, и она стоила мне половины моего рассудка, это так. Но ты-то, насколько мне известно, не принадлежишь к числу торговцев людьми и умеешь стать на сторону правого, так как поступаешь действительно по-человечески. Но что поделаешь?!» Важно, что здесь нет прямых указаний о намерении покончить жизнь самоубийством, но общий тон этих, последних в его жизни, строк говорит о своеобразном подведении итогов перед смертью. И даже конкретные слова, на которых обрывается это незаконченное письмо, говорят о состоянии человека, решающего (или уже решившего для себя) «быть или не быть».
И картины, написанные перед самоубийством, и письма Ван Гога того же периода подтверждают динамику его состояния, итогом которых стал трагический выстрел. В отношении своих последних картин (знаменитых «полей») он писал брату: «Я не побоялся выразить в них чувство предельной тоски и одиночества». Известно, что в это время он уже купил в оружейной лавке револьвер. В жизни и смерти Ван Гога обращало на себя внимание то, что творчество было для него выраженным антисуицидальным фактором. Не случайно во время последнего приступа болезни доктор Пейрон разрешил ему писать, несмотря на то что художник несколько раз пытался отравиться красками.
Самоубийство Ван Гога, смерть, последовавшая через два дня после его трагического выстрела, опровергает расхожее мнение, которое сам художник однажды высказал за несколько лет до собственной смерти (во время его жизни в доме родителей в 1883-1885 гг.). Это произошло в связи с покушением на самоубийство влюбленной в него соседки Марго Бегеманн, которой родители не разрешили выйти за него замуж. «Думаю, что теперь, когда X. попробовала отравиться, и ей это не удалось, она сильно перепугалась и не так легко решится повторить свою попытку: неудавшееся самоубийство — лучшее лекарство от самоубийства».
Из письма к Тео известно, что суицидальную попытку женщина совершила вскоре после вмешательства ее родных. «Фрейлейн X. приняла яд в минуту отчаяния после объяснения с домашними, которые наговорили много плохого и о ней, и обо мне; она была в таком состоянии, что сделала это, по-моему, в припадке явного душевного расстройства... Она часто говорила, когда мы спокойно гуляли вместе: «Хорошо бы сейчас умереть!» — но я не обращал на это внимания... Она проглотила стрихнин, но доза была слишком мала; возможно также, что она, желая одурманить себя, приняла одновременно хлороформ или лауданум, которые и явились противоядием от стрихнина Письма Ван Гога, описывающие покушение на самоубийство женщины, с которой он вынужден был расстаться, и его поведение после собственного суицида показывают существенное различие отношения к случившемуся у этих двух людей в постсуицидальном периоде. «Я провел с ней почти день... Чертовски трогательно видеть, как эта женщина (такая слабая и доведенная пятью-шестью другими женщинами до того, гто приняла яд) заявляет, словно одержала победу над собой и обрела покой: "И все-таки я тоже любила"». «Обретение покоя», которое видит любимый ею ранее человек, здесь никак не говорит о сожалении по поводу того, что суицид не удался. Скорее женщина смирилась с мнением ее домашних в отношении ее судьбы и подводит итог не столько жизни, сколько своей несчастной любви.
Иное отношение к покушению на самоубийство обнаруживает сам художник после своего трагического выстрела. Увидев брата, он говорит: «Я опять промахнулся» — и добавляет: «Не плачь, так всем будет лучше». Отчетливо звучит сожаление по поводу того, что попытка не удалась, и своеобразное объяснение непосредственной мотивации самоубийства. «Всем будет без меня лучше» — весьма расхожая формула специфического подведения итогов у самоубийц. Хотя не вызывает сомнений, что здесь не столько подведение итогов жизни, сколько прощание и чувство собственной вины, и возможное обвинение окружающих. Эта формулировка (фраза-штамп) нередко встречается в предсмертных записках, написанных непосредственно перед суицидом.
Еще одним штампом, нередко встречающимся в предсмертных записках самоубийц, является фраза: «Никого не винить, я сам» (с возможными незначительными вариациями слов). Достаточно стереотипное выражение показывает не столько отсутствие каких-либо «претензий» в адрес окружающих, сколько специфическое «примирение» даже с крайне неблагоприятной социально-психологической ситуацией, в «диалоге» с которой самоубийца наконец нашел «выход». Этот выход, переживаемый суицидентом как решение проблемы путем собственного устранения, в большинстве случаев свидетельствует скорее о неполном осмыслении ситуации и своеобразной психической опустошенности, наступающей после прекращения борьбы и поиска выхода из тупика. Понятно, что тупик, независимо от его причин, в случае самоубийства всегда имеет субъективный характер, что вовсе не исключает и существующей объективно неразрешимости той или иной ситуации.
Психическая опустошенность или продолжающаяся борьба суицидальных и антисуицидальных тенденций (отсюда исключительная редкость односторонней «логики» самоубийства) определяют относительно малую информативность предсмертных записок, чаще всего отличающихся своей стереотипностью и заведомой недостаточностью объяснения причин и мотивов самоубийства. Вопреки мнению неспециалистов, суицидологи, детально исследовавшие этот вопрос, не склонны преувеличивать практической и научной ценности этих материальных свидетельств суицидального поведения. Однако в контексте других обстоятельств и характеристик самоубийства предсмертные записки также могут служить одним из источников информации о случившейся трагедии. Но даже предъявляемые в них мотивы суицида не могут раскрыть истинные причины, детерминанты покушения на самоубийства, так как последние не представлены в сознании как конкретные психические переживания.
В плане отношения суицидологов к предсмертным запискам любопытна эволюция взглядов одного из виднейших исследователей проблемы самоубийств Э. Шнейдмана. Как пишет сам автор, решающим моментом в его жизни как суицидолога было то обстоятельство, что, натолкнувшись случайно в архиве госпиталя ветеранов на несколько сот предсмертных записок, он решил не просто их прочесть, но и сравнить с поддельными записками, составленными людьми без суицидальных тенденций в контрольном слепом эксперименте. Однако исследовательский восторг ранних работ, написанных совместно с Н. Фарбероу («Сравнение подлинных и симулятивных предсмертных записок», «Ключи к разгадке самоубийств», 1957), сменился как писал сам автор, скепсисом зрелого исследователя проблемы, почти 25 лет занимающегося этим вопросом.
В 1976 г. Э. Шнейдман писал, что узнать что-то принципиально новое о возникновении самоубийства из анализа предсмертных записок невозможно. По его мнению, эти записки часто совсем неинформативны, а иногда банальны и скучны. Автор объясняет это особенностями внутреннего состояния суицидента, чувством отрешенности от прошлого и душевной опустошенности, а также концентрацией внимания на мысли о предстоящем самоубийстве. Эти обстоятельства исключают написание самоубийцей предсмертных записок с действительным анализом имеющихся в этот период переживаний и даже мотивов суицида. По мнению автора, эти записки «нередко напоминают пародию на почтовые открытки, посылаемые домой из Гранд-Каньона, с Римских катакомб или пирамид; по существу, лишенные воображения, прозаичные, написанные для проформы и вовсе не отражающие грандиозность описанного действия или грандиозность человеческих эмоций, которые, как следовало того ожидать, могли быть вызваны ситуацией».
Однако в сочетании с другими феноменами суицидального поведения предсмертные записки могут в определенной мере служить задачам адекватной оценки покушения на самоубийство. Записки ведь могут писаться и людьми, не имеющими достаточно выраженного суицидального намерения. Но в любых случаях игнорировать полностью характер предсмертной записки невозможно. Это относится и к аутоагрессивному поведению, имеющему целью демонстрацию суицидальных намерений. Очень короткий пример, иллюстрирующий весьма специфическое содержание записки, формально вообще не связанной с приготовлениями к самоубийству. Родители запретили девушке-студентке встречаться с ее одноклассником, так как он, по их сведениям, проводит время в кругу наркоманов. После одного из скандалов дома девушка, сидя на кухне, включила газ и повесила на двери записку: «Не отравитесь газом». Как она объясняла потом, так как долго на кухню никто не шел, то «зажгла горелки, чтобы не отравиться самой».
Анализ предсмертных записок суицидентов проводился и проводится разноообразными методами и направлен на исследование самых различных составляющих суицидального поведения. Изучались с помощью ЭВМ ключевые слова, логическое мышление у этих лиц, эмоциональное состояние в пресуицидальном периоде и выраженность суицидальной интенции (Shneidman E., Farberou N., 1957), кросс-культуральные особенности (Леенарс А. А. и др., 2002) и другие характеристики суицида. По данным А. Г. Амбрумовой и Л. И. Постоваловой (1983), изучивших архивные следственные материалы по фактам самоубийств, совершенных в Москве с 1979 по 1982 г., предсмертные записки оставляет каждый шестой суицидент. Авторы отмечают, что между самоубийцами, оставляющими предсмертные записки и не оставляющими их, нет существенных статистических расхождений по полу, возрасту, способу суицида, наличию психического заболевания, семейному положению. Эти данные совпадают со сделанными ранее выводами других исследователей этого вопроса.
В целом, наличие предсмертной записки еще не является доказательством выраженности суицидальной интенции, как и ее отсутствие не говорит о недостаточности намерения покончить жизнь самоубийством. Выше уже упоминалось, что только совокупность всех обстоятельств самоубийства может помочь адекватно оценить случившееся, понять мотивы и намерения человека во время совершения суицида. Для понимания суицидального поведения исключительно большое значение имеет выбор суицидентом места и времени совершения самоубийства, отсутствие посторонних, меры предосторожности и изоляция.
Закрытая на ключ дверь, отсутствие в квартире других людей, ночные или утренние часы совершения самоубийства, приготовление к смерти (смена белья, указания на характер одежды после случившегося, бритье у мужчин и т. п. в условиях, исключающих демонстрацию этих мероприятий и намерений) достаточно отчетливо говорят о выраженности суицидальной интенции. Естественно, что подобного рода предосторожности, направленные на исключение постороннего вмешательства во время оперирования средствами лишения себя жизни, возникают при развернутом или смешанном характере формирования суицидального замысла и последующем присоединении, спустя определенный период, борьбы мотивов намерения покончить жизнь самоубийством. При так называемом молниеносном суициде, в котором время возникновения замысла и намерения практически совпадает, указанные выше приготовления к смерти отсутствуют.
Однако в реальной жизни и суицидологической практике определить характер формирования суицидальных замыслов и намерений и даже время их возникновения удается далеко не всегда. Выше уже отмечались нередко возникающие трудности определения вида насильственной смерти (убийство, самоубийство, несчастный случай). Эти трудности достаточно хорошо известны широкой публике из детективов и боевиков. Но эти трудности не исчезают и в случае не вызывающего сомнения покушения на самоубийство.
Суицидологическая оценка тех или иных параметров суицида здесь бывает затруднена при отсутствии каких-либо данных о состоянии и характере переживаний в пресуицидальном периоде, в отдельных случаях это может быть связано и с вполне определенными намерениями суицидента, направленными на сокрытие факта самоубийства. В случае завершенного самоубийства выяснение вида насильственной смерти и отдельных характеристик самоубийства, даже если это не вызывает сомнений, часто оказывается невозможным. Оценка случившегося другими не может быть абсолютно надежным источником для суицидологического анализа. С другой стороны, это, безусловно, может быть отправным пунктом для рассмотрения покушения на самоубийство специалистом-суицидологом.
Ниже приводится пример, иллюстрирующий трудности оценок отдельных характеристик покушения на самоубийство в обстоятельствах, не вызывающих сомнений в действиях суицидента.
Сотрудник Межгосударственного авиационного комитета, занимающегося расследованием авиационных происшествий (прежде всего расшифровкой «черных ящиков» погибших летательных аппаратов и моделированием их последнего полета), с целью демонстрации исключительного значения в авиации «человеческого фактора» рассказывает корреспонденту газеты следующий реальный факт, произошедший с «военным бортом».
Ночь. Высота 7 тыс. метров, машина на автопилоте, полный порядок. Командир выходит в салон, второй пилот изредка смотрит на приборы. Неожиданно в кабине появляется бортинженер и по общей трансляции объявляет: «Я выключаю двигатели...» Щелчок — и спустя короткое время все три двигателя глохнут. Командир бросается в кабину, бортинженера вяжут («натурально, рехнулся идиот»). Высота 6,5 тыс., машина падает. Командир щелкает тумблерами — не включаются! «Идиот» — инженер — и двигатели выключил не просто так, а перекрыв топливную магистраль. Теперь включай не включай ничего сделать нельзя: в топливопроводе уже воздушная пробка, и перезапустить двигатели по всем нормам можно только... на земле. Высота — 6 тыс. м. Машина падает еще не камнем, но близко к этому. Командир и второй пилот непрерывно щелкают тумблерами. Неожиданно происходит чудо: завелся один двигатель и заглох, потом второй начинает подавать признаки жизни, и у самой земли оба включаются и дают возможность сесть на первом попавшемся аэродроме.
«При чем тут человеческий фактор? А при том: проблемы у бортинженера. Служит в армии двадцать лет, и пенсия уже на носу, а вместо жилья — комната в бараке и никаких перспектив, да еще и увольнение на носу. Вот и заклинило. Суда не было, поскольку обошлось без катастрофы и жертв, к тому же борт военный, дело замяли, официально преподнесли как самопроизвольную остановку двигателя. А бортинженера — поганой метлой из доблестных вооруженных сил, без пенсии, без квартиры...»
Оценку случившемуся дает здесь не суицидолог, а высококвалифицированный летчик, не понаслышке знающий и авиационную технику, и «человеческий фактор», вынужденный по характеру работы постоянно выслушивать запечатленные на пленке предсмертные голоса уже погибших пилотов и давать оценку действиям людей, находящихся в экстремальной ситуации. Однако и он не может определить, когда у бортинженера возникла мысль о самоубийстве: был ли это молниеносный суицид под влиянием момента, или был приведен в действие долго обдумываемый способ просто покончить разом со всем, или он руководствовался желанием обеспечить будущее своей семье.
Естественно, клинико-психологические вопросы и возможности повторного суицида здесь не обсуждались: у специалиста из МАКа другие задачи и цели (и в рамках интервью). Но врач-суицидолог по роду своей деятельности должен рассматривать самые различные параметры суицидального поведения и в случаях самоубийств, совершаемых в условиях «неочевидности» тех или иных характеристик конкретного суицида.
Анализ случившегося и наиболее полная характеристика самых различных обстоятельств покушения на самоубийство, как правило, могут быть даны только в постсуицидальном периоде. Этот период, в зависимости от способа суицида, выраженности суицидальной интенции и ряда превходящих (в том числе носящих случайный характер) обстоятельств, существенно различается у разных суицидентов по выраженности соматических последствий покушения на самоубийство. Характер аутоагрессивных действий, связанных с суицидом, определяет и специфику, и объем конкретных мероприятий на первом этапе медицинской помощи человеку, пытавшемуся покончить с собой. Но рассмотрение этих аспектов работы с суицидентом происходит в рамках других медицинских дисциплин.
Однако, как показывает наш опыт, суицидологический анализ ауто-агрессивного поведения должен проводиться начиная с первых моментов общения с пациентом. Даже при невозможности непосредственного контакта в силу тяжести соматического состояния (различные варианты выключения сознания) желательно всегда провести предварительную оценку известных (из медицинской документации, со слов очевидцев и из других источников) обстоятельств случившегося. Одновременно может быть намечен план мероприятий по уточнению отдельных моментов (получение дополнительной информации, время непосредственного контакта, характер психотерапевтического воздействия в раннем постсуициде и проч.). Но сразу после покушения на самоубийство или после купирования тяжелых соматических последствий суицида врач, проводящий суицидологический анализ случившегося, может столкнуться с нежеланием суицидента раскрывать характер своих переживаний и обстоятельств совершенной им суицидальной попытки.
В этих случаях определенное диагностическое значение могут иметь характер реагирования суицидента на неудавшийся суицид и особенности контакта пациента с врачом и другими людьми после случившегося. В этом плане несомненное значение имеет даже то, спустя какой промежуток времени после совершенного суицида происходит первый контакт врача с суицидентом.
Покушение на самоубийство не может не отразиться на динамике психической жизни. При этом содержание психики существенно меняется по мере внутренней переработки случившегося, подведения итогов и оценки совершенного суицида в условиях, складывающихся уже после суицидальной попытки. А. Г. Амбрумова и В. А. Тихоненко (1980) считают целесообразным выделять три периода в развитии постсуицидального состояния. Ближайший постсуицид — первая неделя после совершенной попытки; ранний постсуицид — от недели до месяца после попытки; поздний постсуицид — последующие 4-5 месяцев.
В первые дни после покушения на самоубийство и ликвидации тяжелых соматических последствий суицида (если они имели место) происходит формирование отношения к случившемуся и определенная переоценка ценностей. Естественно, возможные соматоневроло-гические осложнения и последствия суицидальной попытки не могут не сказываться на состоянии психики и характере оценок произошедшего. Уже характер контакта с врачом во многом определяется наличием таких состояний, как выраженная астения или амнестические расстройства, наступившие после тяжелого отравления или самоповешения. К этому добавляются вполне понятные эмоциональные переживания, связанные с реакцией на сам суицид и его последствия.
Однако характер эмоционального реагирования весьма различен у разных суицидентов. Определяется это и особенностями состояния, предшествующего суициду, и тяжестью соматоневрологических последствий покушения на самоубийство, и характером социально-психологической ситуации до и после суицидальной попытки, и сохранением (или исчезновением) намерения покончить с собой. На эмоциональную жизнь суицидента после покушения на самоубийство может повлиять и множество других факторов, имеющих индивидуальный или случайный характер.
Так, наблюдающиеся в ближайшем постсуициде элементы эйфории могут определяться вовсе не осознанием чудесного спасения и своеобразного «рождения заново» с соответствующим пересмотром ценностей, а остаточным действием токсических веществ, принятых с целью отравления, или выраженностью астенического состояния, возникающего нередко после самых различных суицидов. Отсюда и возникает необходимость сопоставления динамики оценок случившегося с динамикой эмоционального состояния суицидента на протяжении всего периода наблюдения пациента.
Понятно, что динамика оценок суицида и ситуации определяется не только изменениями эмоциональности в постсуицидальном периоде, но и рациональной «переработкой» случившегося и пересмотром системы ценностей в новых условиях. Эти новые условия бывают связаны как с нередко меняющейся после суицида социально-психологической ситуацией, так и с реагированием самого человека на факт собственного покушения на самоубийство и включением последнего в общий контекст своей жизни. Естественно, что выделение эмоциональных и рациональных форм отражения суицида в психической жизни человека, совершившего покушение на самоубийство, имеет смысл только в плане представления этих составляющих психики в рамках этого текста только для удобства последовательного изложения. В действительности целостное эмоционально-смысловое переживание — это единый психический акт, определяющий отношение человека к происходящему. Поэтому вычленение эмоциональной или рациональной составляющей — только аспекты его изучения.
Однако в рамках клинического обследования определение характера эмоциональности, наблюдающейся после суицида, имеет исключительное значение. Выше уже упоминалось эйфорическое состояние, возникающее в ближайшем постсуициде. Но гораздо чаще наблюдаются различные формы сниженного настроения. Естественно, что непосредственно после суицида, в силу самых различных причин, могут быть элементы эйфории, исчезающие спустя кроткое время. Поэтому важен общий фон и его устойчивое изменение, прежде всего в сторону снижения. Наличие дополнительной депрессивной симптоматики (соматовегетативных проявлений, идей самообвинения, суточных колебаний настроения, расстройств сна и проч.) позволяет с уверенностью диагностировать депрессивное расстройство.
В отдельных случаях это клинически очерченное болезненное состояние может быть определено как кратковременная или пролонгированная депрессивная реакция (по МКБ-10) — одна из форм реакции на тяжелый стресс. Этим стрессом могут являться сам суицид и переживания, связанные с вновь складывающейся после случившегося ситуацией. Однако депрессивное состояние, наблюдающееся после суицида, — это продолжение начавшегося еще до покушения на самоубийство эмоционального расстройства, усиливающегося по мере его развития и (или) под влиянием психо- и соматогенного воздействия суицидальной попытки и ее последствий.
Характер депрессивных переживаний, и прежде всего своеобразная идеаторная составляющая депрессии (высказывания больного, его оценка происходящего, прошлого и будущего), определяется существующим в тот период времени настроением. Отсюда и специфическое видение ситуации, предшествующей суициду, и возможность идей самообвинения и даже самооговоров в виде признания в несовершенных преступлениях и объяснения суицида самонаказанием за «содеянное». Однако для упомянутых выше так называемых реактивных депрессий развернутая идеация в виде идей самообвинения с самооговорами и проч., как правило, нехарактерна. Это чаще наблюдается в рамках динамики депрессивных расстройств различного генеза (инволюционные, эндогенные, сосудистые и др.), начавшихся еще до покушения на самоубийство. Отсюда не вызывающая сомнений диагностическая и прогностическая значимость определения времени начала депрессивного расстройства, наблюдаемого в постсуицидальном периоде.
Существенным моментом, который приходится учитывать при диагностике психических состояний (в том числе и клинически очерченных расстройств — депрессивных, бредовых и др.), является факт их возможной трансформации под влиянием соматоневрологических последствий, связанных с покушением на самоубийство. Нередко в рамках самых различных состояний, наблюдающихся в постсуицидальном периоде, можно констатировать наличие элементов астенического синдрома (бессонница, головные боли, повышенная утомляемость, затруднения концентрации внимания и другие симптомы). Психогенное влияние факта суицида может отражаться и на динамике ведущего психопатологического синдрома — как на содержании психических переживаний, так и непосредственно на динамике развития психотического состояния.
Для адекватной оценки состояния, диагностики психического расстройства в целом и для понимания ситуации и детерминантов суицидального поведения в отдельных случаях необходимо учитывать возможность ретроспективного переноса существующих психотических переживаний на период времени, не связанный с болезнью. В этом случае бредовой трактовке подвергаются факты, имевшие место до возникновения болезни вообще или во время существования психического расстройства, характеризующегося в тот период иной психопатологической симптоматикой. Поэтому ориентировка врача в процессе клинико-суицидологического анализа только на сведения, получаемые от больного, без их сопоставления с объективным анамнезом, чревато ошибками установления времени начала болезни и даже обстоятельств суицида.
Ретроспективный перенос психотических переживаний на период времени, не связанный с болезнью, может отмечаться не только при депрессивных расстройствах, где достаточно часто идеи самообвинения распространяются на всю прошлую жизнь, вплоть до раннего детства, но и при наличии относительно систематизированного бреда — бредовой интерпретации могут подвергаться события и факты, случившиеся задолго до начала болезни. Возможность возникновения описанного выше психопатологического феномена при клинико-суицидологическом анализе пациента после совершенной им суицидальной попытки должен всегда учитывать врач, обследующий больного.
Однако учет тех или иных нюансов психопатологических симптомов и синдромов не снимает необходимости оценки случившегося с суицидентом. Понятно, что покушение на самоубийство в абсолютном большинстве случаев существенно изменяет многие составляющие суицидального поведения. Речь идет не только об эмоциональной реакции на факт суицида и ее отражении в текущей психической жизни. В постсуицидальном периоде существенно меняется и характер суицидальной идеации, которая, даже при сохранении установок на совершение повторного самоубийства, не может не включать конкретные реалии вновь складывающейся и меняющейся социально-психологической ситуации.
Поэтому рациональный компонент психической жизни суицидента после совершения суицида в первую очередь рассматривается не сам по себе, а после анализа вновь сложившейся ситуации, сохраняющейся или существенно снизившейся актуальности конфликта. Если конфликт, давший основу для непосредственной мотивации суицида, перестал быть актуальным, а суицидальные замыслы (и даже намерения) сохраняются, то с большой долей вероятности можно думать о наличии депрессивного расстройства, начавшегося до или после самоубийства.
К счастью, даже в рамках легких и умеренных депрессий исчезновение после покушения на самоубийство суицидогенного (по крайней мере, выступающего как мотивационная составляющая суицида) конфликта приводит чаще всего и к исчезновению суицидальных тенденций. Еще в большей степени это характерно для суицидов, совершаемых лицами с расстройствами зрелой личности (психопатиями), ак-центуантами или психически здоровыми в рамках уже отмеченных выше так называемых акцентуированных характерологических реакций: эгоцентрического переключения, психалгии, негативных интерперсональных отношений, отрицательного баланса и смешанных реакций (систематика дана по: Амбрумова А. Г., Тихоненко В. А., 1980).
Более сложной является оценка характера суицидальной идеации при сохранении суицидогенного конфликта. Здесь возможны, однако, различные варианты динамики психических переживаний, включавших ранее суицидальные тенденции. Естественно, что все возможные варианты динамики самой социально-психологической ситуации после произошедшего суицида и изменение актуальности конфликта (в сторону относительного уменьшения или увеличения интенсивности переживаний) здесь не рассматриваются. Важен факт принципиального сохранения актуальности конфликта. Именно в этой ситуации после суицидальной попытки часто возникает понимание того, что суицид — это не решение проблемы, что необходимы поиски иного выхода из тупика, по-прежнему существующего в рамках «призмы индивидуального видения» человека, пытавшегося покончить с собой.
В процессе психотерапевтической работы важна не столько выработка установки на то, что суицид не решает проблемы (осознание этого уже произошло), сколько помощь в поиске новых подходов к ситуации. Нередко выработка «нового мышления» бывает связана с необходимостью существенной коррекции сложившейся системы ценностей. Последнее, к сожалению, удается далеко не всегда. Поэтому, несмотря на критическое отношение с суициду и нередкое сожаление по поводу случившегося, сохранение конфликта при наличии сопутствующих суицидогенных факторов всегда несет потенциальную угрозу рецидива суицидальных тенденций. Исключительно большое значение в случае повторного суицида имеет существующий опыт неудавшегося самоубийства, поэтому подобное развитие ситуации в постсуицидальном периоде резко увеличивает угрозу летального исхода.
Еще один вариант динамики суицидальной идеации и психических переживаний человека, пытавшегося покончить с собой, в постсуицидальном периоде определяется возможностью суицидента в определенной степени влиять на ситуацию путем своеобразной манипуляции с имевшимися ранее замыслами и намерениями на прекращение собственной жизни. Выше приводился пример такого рода поведения после совершенной суицидальной попытки у женщины, осознающей, что ее неудавшееся самоубийство существенно изменило поведение ее близких. Таким образом, после реального неудавшегося суицида формируется демонстративно-шантажное поведение в виде угрозы покончить жизнь самоубийством. Непосредственных суицидальных замыслов и намерений, несмотря на сохраняющийся микросоциальный конфликт, здесь нет. Однако отношение к совершенному суициду здесь трансформировалось в специфический способ влияния на окружающую обстановку. Суицидальная идеация здесь присутствует в переживаниях как основа для так называемого демонстративно-шантажного суицида, но не сопровождается выраженным и однозначным суицидальным намерением.
Наиболее сложным в суицидологической практике является вариант постсуицидального периода, при котором сохраняются и актуальность конфликта, и суицидальные тенденции в виде четко выраженных замыслов и намерений. В плане распознавания подобных, непосредственно опасных для жизни состояний важно понимание того, что отсутствие критики к покушению на самоубийство и сохраняющаяся актуальность конфликта далеко не всегда предъявляются в непосредственном виде «протокола о намерениях» или обоснованиях суицида. Нередко это выступает под маской сокрытия или отрицания суицида вообще («это ошибка, несчастный случай, случайная передозировка, демонстрация» и тому подобные объяснения произошедшего). Психотравмирующая ситуация в подобном случае может подаваться как утрированно-идеальная или «нормальная».
Сокрытие имевшего место суицида возможно и при появившейся в постсуицидальном периоде критике. Это связано со специфическим эмоциональным отношением к совершенной суицидальной попытке, появлением раскаяния или стыда перед окружающими и самим собой («за минутную слабость»). Еще один (относительно реже встречающийся вариант) отрицания суицидальных замыслов и намерений связан с невозможностью их действительной верификации как самим суицидентом, так и анализирующим случившееся врачом или психологом. Выше приводился пример, когда женщина действительно не знает мотивов своих, по существу, суицидальных действий в силу выраженности эмоционального состояния, возникающего в экстремальной ситуации.
Достаточно простым для распознавания и весьма сложным для выработки тактики ведения пациента является ситуация, при которой в постсуицидальном периоде у неудавшегося самоубийцы суицидаль^ ные замыслы и намерения не только не диссимулируются, но не скрываются суицидентом. Разумеется, уже нюансы формулировок сохраняющейся суицидальной идеации могут говорить о возможной динамике в намерениях прекращения собственной жизни. «Не вижу возможности дальнейшей жизни» отличается от слов «А что мне было делать!». Уже незначительная «подвижка» в характере суицидальной интенции, наблюдающаяся в течение постсуицидального периода,— показатель динамики суицидальных тенденций, открывающий новые возможности для психотерапевтической работы с пациентом. Однако при сохранении суицидальных замыслов и намерений (вне зависимости в рамках какого состояния и расстройства) в силу максимальной выраженности риска самоубийства пациент должен находиться в условиях строгого надзора, исключающего возможность повторения суицида.
Материалы главы отражают только отдельные стороны динамики суицидального поведения. В первую очередь была сделана попытка рассмотрения отдельных моментов суицидального поведения, менее других представленных в суицидологической литературе. Естественно, что при этом никак невозможно игнорировать хорошо известные концепции и понятия, сложившиеся в суицидологии. Эти концепции в меньшей степени присутствуют в тексте настоящей главы, что вовсе не говорит об их меньшей значимости для суицидологического анализа. Но основное место занимают положения и выводы, которые, по наблюдениям автора, могут оказаться полезными для понимания некоторых аспектов суицидального поведения.
В меньшей степени глава посвящена описанию формирования и развития суицидальных тенденций у больных с психотическими расстройствами. Однако некоторые рассмотренные в настоящей главе феномены фактически носят транснозологический характер, это относится и к динамике суицидального поведения. Понятно, что рассмотрение суицидов при таких заболеваниях, как шизофрения или депрессия, вне клиники этих расстройств в целом представляется недостаточно адекватным даже в плане задач суицидологического анализа.
Вместе с тем не вызывает сомнений наличие некоторых общих закономерностей в формировании суицидального поведения. Поэтому основные этапы и феномены, отражающие формирование и развитие суицидальных тенденций, с достаточными основаниями могут быть использованы (и уже используются другими исследователями) в рамках суицидологического анализа при самых различных расстройствах как психотического, так и непсихотического регистра.
Среди понятий, относящихся к динамике суицидального поведения, по мнению автора настоящей работы, с достаточными основаниями может фигурировать и ангедония как специфическая форма до-суицидального сдвига психической деятельности, непосредственно предшествующая формированию антивитальных переживаний, навязчивых мыслей, фантазий и сновидений на тему смерти, безличностных и пассивных суицидальных мыслей, суицидальных замыслов и намерений. Естественно, что ангедония возникает в результате констелляции суицидогенных факторов, а дальнейшая динамика состояния определяет появление специфических суицидальных феноменов. Скорость их формирования зависит от многих причин и может существенно различаться (так, возможны импульсивный, развернутый или смешанный варианты появления суицидального замысла). В постсуицидальном периоде важен учет как динамики эмоциональных переживаний, так и характера суицидальной идеации под влиянием самого факта совершения суицида и возможного изменения социально-психологической ситуации, лежащей в основе конфликта.
<< | >>
Источник: Ефремов В.С.. Основы суицидологии. 2004

Еще по теме Глава 4 ДИНАМИКА СУИЦИДАЛЬНОГО ПОВЕДЕНИЯ:

  1. Глава 3 ДЕТЕРМИНАНТЫ СУИЦИДАЛЬНОГО ПОВЕДЕНИЯ
  2. Глава 5 СУБЪЕКТИВНОЕ ЗНАЧЕНИЕ (ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ СМЫСЛ) СУИЦИДАЛЬНОГО ПОВЕДЕНИЯ
  3. Глава 7 СУИЦИДАЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ И АФФЕКТИВНЫЕ РАССТРОЙСТВА НАСТРОЕНИЯ (ДЕПРЕССИИ)
  4. Глава 8 СУИЦИДАЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ ПРИ ШИЗОФРЕНИИ И БРЕДОВЫХ РАССТРОЙСТВАХ
  5. ГЛАВА 1 ОПРЕДЕЛЕНИЕ ПОНЯТИЙ: САМОУБИЙСТВО, СУИЦИД, СУИЦИДАЛЬНОЕ И АУТОАГРЕССИВНОЕ ПОВЕДЕНИЕ, ПАРАСУИЦИД
  6. Глава 2 ОТНОШЕНИЕ К САМОУБИЙСТВУ В ИСТОРИИ. НЕКОТОРЫЕ АСПЕКТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ И КОНЦЕПЦИИ СУИЦИДАЛЬНОГО ПОВЕДЕНИЯ
  7. Глава 6 СУИЦИДАЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ ЛИЦ С ПОГРАНИЧНОЙ ПСИХИЧЕСКОЙ ПАТОЛОГИЕЙ И ПСИХИЧЕСКИ ЗДОРОВЫХ
  8. Ветрова Ирина Игоревна ДИНАМИКА КОНТРОЛЯ ПОВЕДЕНИЯ И СОВЛАДЕЮЩЕГО ПОВЕДЕНИЯ У ПОДРОСТКОВ
  9. ПСИХОДИАГНОСТИКА СУИЦИДАЛЬНОГО ПОВЕДЕНИЯ
  10. 1. КОНЦЕПЦИЯ СУИЦИДАЛЬНОГО ПОВЕДЕНИЯ.
  11. 3. МОТИВЫ И ПОВОДЫ СУИЦИДАЛЬНОГО ПОВЕДЕНИЯ.
  12. Актуальность проблемы суицидального поведения