Глава 5 СУБЪЕКТИВНОЕ ЗНАЧЕНИЕ (ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ СМЫСЛ) СУИЦИДАЛЬНОГО ПОВЕДЕНИЯ


Каждое самоубийство имеет сугубо индивидуальное субъективное значение для человека, пытающегося теми или иными конкретными действиями (осознанным и намеренным бездействием) прекратить собственную жизнь.
Субъективное значение суицида непосредственно связано с личностью суицидента. Отсюда возникает понятие психологического или личностного смысла самоубийства. Индивидуальный характер психологического смысла связан с личностно-ситуаци-онными факторами. Суицидологический анализ того или иного феномена аутоагрессивного поведения должен в качестве обязательного компонента включать и понимание того, с какой целью, для чего тот или иной человек пытался совершить (или совершил) самоубийство.
Однако в контексте суицидального поведения само понятие «смысл» имеет несколько аспектов применения. Прежде всего следует отметить, что очень многие исследователи пишут о потере смысла жизни как одном из подготавливающих (предиспозиционных) или даже непосредственно определяющих возникновение самоубийства суицидо-генных факторов. Важно, что потеря смысла жизни выступает как более общая характеристика жизнедеятельности и мировосприятия суицидента. В силу этого вряд ли является адекватным рассмотрение этой составляющей суицидального поведения в одном ряду с такими факторами, как повышенная возбудимость, снижение толерантности к эмоциональным нагрузкам или потеря «значимого другого».
Утрата смысла жизни выступает скорее как результат взаимодействия всех предиспозиционных факторов и мотивационной составляющей суицида. Однако это не исключает возможности того, что смысл и ценность жизни изначально выражены относительно слабо. Жизнь в подобного рода экзистенциальном вакууме (или разряженной атмосфере ценностей) легко может приводить к аутодеструктивному и непосредственно суицидальному поведению. В подобных случаях часто вызывает недоумение незначительность повода для покушения на самоубийство. Чаще всего потеря смысла жизни — это своеобразная результирующая множества суицидогенных факторов. Это обстоятельство определяет частоту этой составляющей суицидального поведения при специальном обследовании лиц, покушавшихся на самоубийство.
В. Франкл в известной работе «Человек перед вопросом о смысле» (1990) приводит интересные данные, полученные при опросе 60 студентов университета штата Айдахо после совершенной ими суицидальной попытки. 85 % из них не видели больше в своей жизни никакого смысла, причем 93 % были физически и психически здоровы и жили в хороших материальных условиях и в полном согласии со своей семьей. В соответствии с концепциями В. Франкла, польская исследовательница Wieslawa Okla (1982) для проверки гипотезы о том, что суи-циденты обладают разным чувством смысла жизни, обследовала 129 лиц, совершивших суицидальную попытку. Применяя тесты на чувство смысла жизни в первые сутки после покушения на самоубийство, она обнаружила выраженное расхождение показателей в двух группах суицидентов. Низкое чувство смысла жизни коррелировало с высоким уровнем депрессии, страха, внутренним напряжением, тенденцией к изоляции от окружающих и повторными попытками самоубийства. С другой стороны, высокое чувство смысла жизни коррелировало с низким уровнем депрессии и страха, слабой интеграцией личности, чувством обиды и направлением агрессии вовне.
В любого рода примерах суицидов эта составляющая суицидального поведения (экзистенциального или клинического характера) всегда присутствует, но детально не рассматривается, так как требует специальных методов исследования и не может выступать непосредственной характеристикой клинико-суицидологического анализа. Тем более что рассмотрение этого вопроса напрямую не связано с целями работы.
Клинически более значимым для анализа суицидального поведения является своеобразная инверсия упомянутого выше смысла жизни, выступающая как психологический (личностный) смысл добровольной смерти. Здесь самоубийство выступает как последний акт (момент жизни), для которого «смысл не только должен, но и может быть найден» (В. Франкл; курсив его). Однако субъективное значение этих последних в его жизни (с точки зрения суицидента) действий оказывается далеко неоднородным. \
Не меньшее расхождение отмечается и в содержании обращения (диалога) с окружением суицидента, который заключается в самом суицидальном акте. Естественно, что обращение к другим людям — это не только (и не столько) предсмертная записка (чаще всего они стандартны), сколько сам характер переживаний перед покушением на самоубийство. В этих переживаниях подразумеваются люди, окружающие суицидента. Масштабы этого «окружения» существенно различаются (от «значимого другого» до общества в целом). Необходимость обращения к другим у разных суицидентов оказывается различной.
Если потеря смысла жизни и обстоятельства, предшествующие этому, позволяют в той или иной форме ответить на вопрос, погему был совершен суицид, то второй аспект рассмотрения в этой книге понятия «смысл» связан с необходимостью понимания того, для гего, с какой целью человек совершает попытку прекращения собственной жизни. И хотя и та и другая составляющие самоубийства носят субъективный характер, в данной главе рассматривается именно аспект субъективного знагения суицидального поведения. В этом контексте термин субъективное значение — практически синоним терминов психологический или личностный смысл. Но термин «субъективное значение», по мнению автора, имеет несколько более широкое содержание, что позволяет рассматривать не только хорошо известные типы личностного смысла суицида, но и менее структурированные и смешанные формы указанной выше характеристики суицидального поведения. Это связано с необходимостью рассмотрения форм суицидального поведения как с четко определяемыми намерениями прекращения жизни, так и при невозможности четкой их верификации, наличии так называемого «косвенного умысла» на самоубийство или демонстрации этого.
Наряду с такими характеристиками суицидального акта, как обстоятельства и способ самоубийства, оценка того, какие цели преследовал человек, намеревавшийся уйти из жизни, выступает как существенный момент понимания случившегося. Выявление психологического смысла покушения на самоубийство — это одновременно и оценка тяжести (выраженности) суицидальных намерений. Несмотря на сугубо индивидуальный характер субъективного значения суицида, можно выделить инварианты психологического смысла, позволяющие говорить о совпадающей направленности содержания психической жизни человека, обнаруживающего суицидальные тенденции.
Призыв — это один из наиболее частых вариантов личностного смысла суицидального феномена. «Крик о помощи» — название одной из наиболее известных монографий, посвященных проблемам суицидологии. Авторы (Н. Фарбероу и др.) подчеркивают (и это звучит уже в самом названии книги), что значительное число современных самоубийств имеет в качестве ведущего внутреннего компонента (психологического смысла) суицидального акта стремление (цель) призыва о помощи, приобретающего в случае суицида характер крика. «Крик о помощи» может быть обнаружен уже на этапе самых первых суицидальных проявлений, когда нет еще никаких аутоагрессивных действий и конкретных замыслов и намерений. Однако оценка тяжести ситуации в этом случае начинает сочетаться с возникающими непроизвольно мыслями о различных самоубийствах, вначале расцениваемых самим человеком в качестве явлений, не имеющих к нему непосредственного отношения.
ПРИМЕР. Двадцатилетний юноша (в прошлом студент) в течение длительного времени находится в больнице после автокатастрофы, сопровождающейся повреждением спинного мозга с параличом нижних конечностей и расстройством функции тазовых органов. Автору настоящей книги довелось неоднократно консультировать этого пациента в одной из соматических больниц. Здесь приводятся только отдельные моменты достаточно длительного контакта с больным, необходимые для иллюстрации развиваемых ниже положений.
Вначале пациента попросили проконсультировать в связи с тем, что он «стал часто рассказывать» персоналу о некоторых самоубийствах и убийствах известных лиц (в основном рок-музыкантов и певцов). В беседе с психиатром больной говорил о тяжести своего состояния, но категорически отрицал какие-либо суицидальные мысли. Рассказывал о существующих у него надеждах на «сшивание, подсадки эмбриональной ткани» и другие методы лечения, могущие, по его мнению, помочь в его положении. В отношении заявлений об известных ему самоубийствах сказал, что он говорил с медсестрами о музыкальных ансамблях и певцах и ему «просто вспомнилось, а почему и сам не знаю, о самоубийствах, но ко мне это не имеет никакого отношения».
Однако уже спустя две недели больной в беседе с психиатром снова говорил о тяжести ситуации, из которой он, однако, уже не видел выхода, хотя и допускал возможность жизни даже в условиях неподвижности и, цитируя начало известного монолога Гамлета, достаточно логично объяснял, почему лучше «быть». Во время следующей консультации (спустя месяц после первичного осмотра) больной заявил психиатру, что у него «кончилось терпение», он «не видит выхода из создавшейся ситуации и не верит ни в какое лечение» и если бы мог двигаться, то уже давно «выбросился бы из окна». На вопрос, как давно возникли мысли о необходимости выброситься из окна, больной сообщил, что «эта мысль вертится в голове уже давно, чуть ли не месяц, просто раньше я ее не сознавал и только в последние дни понял». Однако во время беседы больной неоднократно спрашивал, есть ли где-то за рубежом клиники или хирурги, которые могут помочь «хотя бы от недержания мочи», и много говорил о недостаточном использовании современной медициной нетрадиционных методов лечения (включая знахарей и экстрасенсов). Беседа с психиатром периодически прерывалась криком (в прямом смысле слова) о желании выброситься в окно или молитвенными просьбами «любым способом» помочь ему.
В дальнейшем на протяжении недели больной периодически сообщал о желании выброситься в окно, однако о каких-либо других способах самоубийства он не говорил и непосредственных действий, направленных на реализацию своих суицидальных намерений, не совершал. Но спустя некоторое время стал просить у соседей по палате отдавать ему снотворные и другие лекарства. На вопрос, зачем это ему нужно, заявил: «А что мне еще остается делать?!» В беседе с врачом вновь говорил о безвыходности положения, но отрицал вновь намерение покончить с собой «в ближайшее время».
В данном случае для суицидологической оценки важно не только услышать крик больного о помощи, но и оценить степень опасности больного для самого себя (степень его намеренности добровольного ухода из жизни).
Приведенное выше клиническое наблюдение достаточно наглядно показывает особенности данного варианта личностного (психологического) смысла суицида для данного больного. Ситуация не просто тяжела, она не имеет на современном уровне развития медицины благоприятного решения с точки зрения существовавших ранее системы ценностей и жизненных стереотипов. На протяжении двух лет больной уже находился в нескольких лечебных учреждениях страны, однако усилия медиков не увенчались успехом и вернуть больного к обычной жизни не удалось. И вполне понятен его крик (в прямом и переносном смысле), его призыв о помощи. Суицид в данном случае — это экстремальный вариант этого призыва. С помощью самоубийства человек желает изменить крайне тяжелую, а при колебаниях эмоционального состояния приобретающую непереносимый характер ситуацию. Важно то, что человек не желает прекращения жизни, а хочет жить по-другому.
Эмоциональная составляющая его психической жизни, меняясь по интенсивности, содержанию и направленности (в первую очередь на самого себя), начинает препятствовать адекватному осмыслению конкретной ситуации. Мысль о смерти связывается только с ситуацией, с необходимостью ее изменения, устранения, но не приводит к понятному в пределах обычного функционирования сознания логическому выводу, что самоубийство устраняет только саму жизнь, а не прекращает ситуацию. Последняя существует только вместе с человеком и в силу его индивидуального видения происходящего.
Связанная с ситуацией доминирующая идея и эмоциональная составляющая психической жизни (здесь их невозможно рассматривать отдельно) препятствуют у данного больного адекватному осмыслению всего связанного с представлением о смерти, о прекращении бытия вообще. Но в связи с этим у больного нет возможности самостоятельного изменения системы ценностей, дающего возможность хотя бы временного принятия ситуации или приспособления к ней в дальнейшем. Существенным моментом оценки высказываний больного, обнаруживающих у него желание покончить жизнь самоубийством, является понимание их именно как суицидальных намерений, а не демонстрация этого намерения при его фактическом отсутствии. Несмотря на кажущуюся демонстративность суицидального феномена (в любом его проявлении, от мыслей до конкретных действий), здесь, несомненно, присутствует критерий намеренного лишения себя жизни.
Другое дело — степень выраженности этого намерения. Важно, чтобы психотерапевтическая направленность организационно-лечебной работы с больным строилась с учетом наличия именно суицидальных тенденций. Естественно, существуют определенные трудности в плане дифференциальной диагностики, но при углубленной целенаправленной беседе адекватная оценка высказываний и поведения больного вполне возможна. Понимание состояния больного врачом дает возможность, прежде всего самому пациенту, адекватного объяснения происходящего с ним. Работа врача в подобных случаях несколько облегчается тем обстоятельством, что, по-видимому, нет более стремящихся к контакту больных, чем лица с суицидальными тенденциями, психологическая направленность (личностный смысл) которых носит характер суицида-призыва.
Своеобразным контрастом описанному выше «крику о помощи» выступают суицидальные тенденции 50-летнего больного, который после нескольких операций и курсов рентгенотерапии по поводу опухоли головного мозга просит ухаживающую за ним жену отдать ему «все снотворные и успокаивающие» и говорит, что после его смерти ей надо будет ухаживать «только за детьми». Навещавшего его друга просит достать «снотворные посильнее», но отдать только ему «лично, а то никого не допросишься». У пациента паралич нижних конечностей, правой руки, расстройство функции тазовых органов, выраженные нарушения сна. Все эти явления нарастают на протяжении последнего года, сам пациент и врачи, не сообщая об этом больному, расценивают состояние как безнадежное. Однако в беседе с психиатром пациент отрицает суицидальные намерения и в то же время не может привести и какие-либо «жизнеутверждающие» аргументы. Здесь можно было с достаточными основаниями предполагать наличие суицидальных тенденций, диссимулируемых больным. В процессе беседы выраженных признаков клинически очерченной депрессии не выявляется, хотя настроение снижено. Однако психологический смысл суицидального поведения (в виде возможных приготовлений) здесь уже не «крик о помощи», а отказ от жизни как своеобразной форме выхода из практически неразрешаемой ситуации, к которой больной вынужден адаптироваться на протяжении последних нескольких лет. Вместе с тем это еще и вариант своеобразного альтруистического самоубийства (суицида-жертвы): ухаживающей за ним жене «станет легче» (в чем ему невозможно возразить, разве что сослаться на ее реакцию на сам факт смерти мужа и отца ее детей).
Еще одним вариантом личностного смысла, при наличии которого часто возникают определенные сомнения в истинности намерения покончить жизнь самоубийством, являются суицидальные феномены, психологический смысл которых связан с протестом. Для адекватной оценки подобных суицидальных явлений важно не только знание ситуации, конкретного повода и обстоятельств случившегося, но и характерологических особенностей суицидента.
ПРИМЕР. Сорокалетний талантливый музыкант, играющий в одном из известных оркестров и занимающийся одновременно преподавательской деятельностью, состоит в третьем браке. Отличается повышенной эмоциональностью, легко возбуждается, но, со слов жены, «так же легко отходит». Очень любит своего семилетнего сына, много занимается с ним, хочет, чтобы и сын стал музыкантом, следит за его развитием и образованием, когда бывает свободен от гастрольных поездок. В подростковом возрасте, протестуя против каких-то «несправедливостей» родителей по отношению к нему, демонстративно нанес себе несколько неглубоких самопорезов в локтевом сгибе. В дальнейшем, рассказывая об этом эпизоде жене, говорил, что в то время боялся умереть от кровопотери или заражения крови. Последние три-четыре года стал злоупотреблять алкоголем, периодически доставлялся домой приятелями в состоянии тяжелого алкогольного опьянения, несколько раз не выходил на работу, однажды был отстранен от гастрольной поездки. Дома скандалы с женой чередовались с попытками обращения к наркологам и кратковременными перерывами в употреблении алкоголя. И только после обращения жены в суд для развода и ее заявлений, что в случае развода он больше не увидит сына, пациент прекратил пить. Однако спустя два месяца при возвращении мужа домой жена уловила привычный запах алкоголя. («Он не был пьян, но я знала, что дальше все будет по-старому, каждый его срыв начинался с «только одного стакана вина». Он клялся и пытался уговаривать, но я не выдержала и стала с сыном собираться к родителям»). После безуспешных попыток прекратить ее сборы пациент взял большой кухонный нож и, приставив его к животу, заявил, что если она уведет сына, то он покончит с собой. Жена позвала сына и стала ему говорить, что папа никогда этого не сможет сделать, потому что он «трус». После этих слов пациент нанес себе тяжелое проникающее ранение брюшной полости с повреждениями кишечника и позвоночника и чудом остался жив, так как нож, задев аорту, тем не менее не нарушил целостность ее стенок.
После лечения в хирургическом стационаре при неоднократных беседах с психиатрами пациент, рассказывая о случившемся и анализируя совершенные им действия, подчеркивал, что в тот момент он действительно хотел умереть, протестуя против невозможности дальнейшего общения с сыном. «Я не мог допустить, чтобы она увела сына. Решил умереть, но не дать этому случиться. Помню, что эта мысль возникла с самого начала, еще когда просил ее остаться. Хотя сейчас и не знаю, ударил бы себя или нет, если она не назвала бы меня трусом в присутствии сына. Но в тот момент, наверное, это не имело большого значения, так как думал только о том, что больше не смогу с ним общаться и надо что-то делать, чтобы она его не увела».
Естественно, что приведенный выше самоанализ случившегося больным происходил в другой ситуации и спустя определенный промежуток времени. Жена и сын активно общались с больным, строили совместные планы дальнейшей жизни. Пациент настолько тепло и охотно говорил о своем сыне, так гордился его способностями и успехами, что, по мнению некоторых врачей и персонала, это уже носило настолько приторно-слащавый характер, что «уже всем надоел со своим отцовством». И даже разговоры о возможном употреблении алкоголя («хотя бы как все») в тот период отвергались больным с самого начала.
В данном случае истинный характер суицидального намерения подтверждается не только тяжестью нанесенных самоповреждений, но и проведенным им в дальнейшем самоанализом. С учетом сообщений больного о переживаниях в период суицидальной попытки и его последующего отношения к произошедшему следует рассматривать и динамику его переживаний, обусловивших тяжелую попытку самоубийства.
Разрешение (хотя бы временное) ситуации здесь не было связано с манипулированием суицидом, с попыткой извлечь максимальную выгоду из произошедшего, с обвинениями жены или установлением с ней специфических договорных отношений. Больной высказывал искреннее сожаление о случившемся. «Никогда себе не прощу того, что я сделал, какой позор на них ложится, всю жизнь буду перед ними виноват. Да и как я мог такое сделать, ведь смерть — это ничто: ни сына больше вообще не увидишь, не услышишь любимую музыку»). Встречавшаяся еще в подростковом возрасте попытка «протестной» аутоагрессии уже в какой-то мере свидетельствует о некоторых особенностях психики пациента. Здесь важна не просто повышенная эмоциональность, но обращенность агрессии именно на себя. И дело здесь не только в воспитании, в процессе которого в обычных условиях ге-тероагрессия, социализируясь, переходит в ауто. Подобная адресность, обращенность психического переживания характерна для пациента и после совершения попытки самоубийства («никогда не прощу себя») вместо вполне логичного в данной ситуации сожаления-упрека: «зачем она назвала трусом в присутствии сына».
Доминирующая мысль о самоубийстве здесь возникает достаточно остро, а период от возникновения замысла-протеста против происходящего до его реализации сразу после провоцирующей реплики жены исключительно кратковременен. Возникающий в ответ на эту реплику аффект, по существу, только ускоряет совершение попытки самоубийства, но не является определяющим для возникновения мыслей и чувств, связанных с протестом, с попыткой остановить сборы жены, повернуть ситуацию в нужную сторону. Таким образом, констатация «протестно-го» характера попытки самоубийства ни в коей мере не может служить основанием для квалификации подобного суицидального феномена как проявления демонстративно-шантажного поведения.
Еще одним из вариантов психологического смысла самоубийства, близко примыкающим к упомянутым выше суицидам-протестам, выступают суицидальные феномены, при которых личностный смысл носит характер мести. Если в «протестном» варианте те или иные суицидальные проявления связаны прежде всего со стремлением человека изменить конкретную ситуацию, направить ее в нужную сторону, то суицид-месть — это всегда последействие, ответ на ситуацию, исправить которую уже невозможно. В этом случае как обуславливающий стимул участвует не только прошлое, но и желание человека своим самоубийством нанести вред тем или иным обидчикам. Чаще всего это вполне конкретный человек, действия которого, по мнению самоубийцы, не могут быть оставлены без ответа, но какие-либо другие варианты мести в силу конкретной ситуации невозможны или недостаточны. Самоубийство как способ отмщения переживается в данной ситуации как наиболее действенное средство наказания обидчика.
ПРИМЕР. Двадцатипятилетняя женщина на протяжении года живет с трехлетним сыном и матерью. Ее брак фактически распался — муж ушел жить к другой женщине. Однако в течение года отмечался эпизод его возвращения в семью. Женщина ведет себя достаточно активно и независимо, работает, общается с друзьями, которым говорит, что муж «никуда от сына не уйдет». Несмотря на наличие судебной ситуации, связанной с разводом, ее настроение, со слов матери, продолжало оставаться ровным, она работала и активно занималась спортом, и ее успехи в избранном виде спорта в это время росли. Однако сразу после официального развода и заявлений мужа, что он никогда больше к ней не вернется, так как намерен сразу зарегистрировать новый брак, в котором у него также будет ребенок, состояние женщины резко изменилось. Несколько дней она была груба с матерью и ребенком, не выходила на работу, часто просыпалась ночью. Как сообщала в дальнейшем пациентка, в это время в голове «не было других мыслей и чувств, кроме обиды и желания отомстить ему»: «Хотелось сделать такое, чтобы помнил и мучился всю жизнь, а ничего придумать не могла. Ни с кем не хотелось говорить, думала только о себе и о том, что произошло. Ребенок, спорт, мать — все как-то отошли на второй план, временами чувствовала вообще какую-то пустоту в душе, все становилось как будто нереальным, а когда возвращалась в жизнь, не могла переключиться с мыслей о том, что он сделал и как его наказать».
Через три дня после суда утром неожиданно появились мысли о смерти и «поняла, что это он будет помнить всю жизнь». «О ребенке и матери в то время не вспоминала, думала только о том, как это сделать, чтобы ему было больнее, и решила броситься с моста, но не утонуть, так как хорошо плаваю, а разбиться». В течение нескольких часов дожидалась, пока мать уйдет из дома («зачем, сама не знаю, надо было просто идти на мост»), затем оделась, потому что «окончательно все обдумала». В это время неожиданно услышала голос ребенка и подумала, что он остается один и выжить не сможет. В действительности у пациентки, кроме матери, есть еще и вполне благополучная сестра, чрезвычайно привязанная к племяннику, которая просила в связи с частыми отъездами сестры, чтобы ребенок жил у нее, так как у них с мужем нет своих детей.
Тем не менее, чтобы предотвратить муки ребенка в дальнейшем, женщина решает, что он должен умереть вместе с нею. Взяв его на руки, она идет на мост и с десятиметровой высоты бросается вместе с ребенком в реку. Но в месте падения оказалась достаточно большая глубина, и, попав в воду, самоубийца предпринимает все усилия, чтобы спасти ребенка. Это ей удается, и вместе с ребенком она оказывается на берегу. «Поняла, что его надо срочно нести к врачу, хотя он дышал и каких-либо повреждений не было». Когда же, очнувшись, ребенок заговорил с ней, «поняла, что не смогу убить не только его, но и себя: возникло такое острое чувство какого-то тепла к ребенку, которого раньше никогда не было». «И сразу все повернулось по-другому, злости на мужа тогда вообще не стало, очень захотелось жить, растить ребенка, работать. Вместо злости появилась доброта ко всем: к сыну, матери, сестре, друзьям. Думала, что я могу теперь для каждого из них сделать».
Наблюдение этой пациентки в течение какого-то времени в условиях психиатрической больницы не обнаружило у нее каких-либо признаков депрессии или иных психотических расстройств. Более того, изучение истории ее жизни, клиническое наблюдение в условиях отделения, обследование психолога не давали оснований говорить о наличии тяжелой психопатии. Однако некоторые личностные особенности (повышенная возбудимость, некоторая истероидность, завышенная самооценка, эгоцентризм), а также тяжесть ее психического состояния в период кризиса позволили предполагать у данной пациентки акцентуацию характера по истероидному типу. Аффективное состояние, обусловившее суицидальную попытку по типу расширенного самоубийства, было исключительно кратковременным и не выступало как стойкое снижение настроения в виде депрессии.
Мысль о наличии у пациентки депрессии, как причине столь чудовищного по своим возможным последствиям поступка, возникла у врачей, направивших ее на обследование к психиатрам. Расширенное самоубийство (убийство с целью избавления от возможных в последующем мучений своих близких, а затем и самого себя) чаще всего встречается именно в рамках этой патологии. Однако наличие депрессивного состояния здесь приходится отвергать не только по причинам исключительной кратковременности аффективного состояния, не отвечающего клиническим критериям длительности (минимум две недели), но и по характеру самих переживаний пациентки в тот период.
Отсутствие чувства вины, направленность переживаний даже не столько на саму ситуацию, сколько на необходимость наказания вызвавшего ее «обидчика» при сохранении психомоторной активности и своеобразной эмоциональной лабильности позволяют с достаточными основаниями отвергнуть депрессию как ведущую характеристику психической жизни в период совершения попытки самоубийства. Понятно, что против депрессии говорит и отсутствие соответствующих соматовегетативных проявлений, острое возникновение, по существу, мгновенный выход из болезненного состояния в результате сильнейшего психофизического воздействия (падение в воду вместе с ребенком с десятиметровой высоты). Катарсис, просветление, по сути дела, появление (хотя бы на какой-то промежуток времени) новой личности, с удивляющим саму пациентку необычным содержанием переживаний,— вот к чему приводит эта неудавшаяся по причинам, абсолютно не зависящим от самоубийцы, суицидальная попытка. Отвергая в данном случае депрессию как ведущий феномен психической жизни пациентки во время попытки самоубийства, анализ психологического смысла которого будет проведен ниже, ни в коей мере нельзя считать ее состояние в тот период остающимся в пределах психического здоровья. Здесь отчетливо улавливаются качественные, а не количественные изменения характера переживаний на протяжении всех трех дней предшествовавших суициду. О необычном состоянии в период, предшествующий попытке самоубийства, и непосредственно в момент его проведения свидетельствуют и характер выхода из него, и сообщаемые пациенткой в дальнейшем сведения о ее переживаниях в то время.
И если к так называемым количественным изменениям можно отнести резкое усиление присущих пациентке и вне стрессогенной ситуации черт эмоциональной лабильности, то появление неразвернутых дереализационно-деперсонализационных переживаний — это уже отчетливые качественные сдвиги психической жизни. Физически ощущаемые пустота в душе, «какая-то нереальность окружающего» свидетельствуют уже не только об аффективном заряде и связанной с этим доминирующей мыслью, но и о включении каких-то механизмов своеобразной психофизиологической защиты от непереносимых (естественно, для функционирования данной психики) переживаний.
О том, что сообщения пациентки о переживаниях того периода не носят характер каких-то метафор или красочных сравнений, говорят и особенности ее поведения в то время, и тяжесть совершенного ею суицида. Практическое прекращение в тот период социального функционирования (работа, контакты с близкими), невозможность перехода на любое другое содержание психики («понимала, что схожу с ума, но ни на что переключиться не могла, хотя где-то в глубине души чувствовала, что ничего смертельного не произошло») с достаточной определенностью говорят о своеобразных качественных изменениях сознания, которые, однако, не могут быть просто квалифицированы как синдромы измененного сознания.
Анализируемое состояние следует расценивать как аффективно суженное сознание, при котором сохраняется ориентировка в текущей ситуации, но, по существу, утрачивается способность к прогнозированию. При сохранении способности планировать действия, связанные с самоубийством, пациентка не может адекватно оценить даже сопутствующие этому обстоятельства. По непонятным для нее самой мотивам она ожидает ухода матери, хотя самоубийство планируется вне дома, и более логичным был бы совершаемый ранее ежедневно утренний уход.
О качественных изменениях сознания, при котором нарушенным оказывается осмысление только отдельных сторон текущей ситуации у данной пациентки, говорит и факт случайного включения в самоубийство практически не фигурировавшего в ее переживаниях в течение нескольких дней собственного сына. Отчетливо выступает отсутствие логики в связанных с планируемым убийством сына мысленных построениях: убить для предотвращения мук, ожидаемых в дальнейшей жизни. Ни мать, реально воспитывающая ребенка, ни сестра, сообщающая о желании растить его, в этот момент не появляются в ее сознании. Более того, весьма логичным были бы мысли о наказании, мести таким образом ушедшему от нее мужчине (как и считали отдельные люди из ее окружения), но этот мотив никак не фигурировал в ее переживаниях. Да и сам характер самоубийства (пациентка не бросает ребенка, а бросается вместе с ним) вступает в противоречие с пониманием случившегося кала убийства из мести. Поэтому приведенный выше суицид — это самоубийство, личностный смысл которого — месть.
Для адекватной оценки произошедшего (а здесь наряду с чисто медицинскими встают уже и юридические вопросы) важно понимание того обстоятельства, что здесь нет компонента демонстративности или стремления с помощью действительного суицида изменить ситуацию в желательную для себя сторону. Внутренняя, психологическая направленность суицида вовсе не связана с желанием вернуть мужа и восстановить семью. И хотя сама по себе месть может принципиально рассматриваться и как одна из возможных форм протеста, в приведенном случае достаточно четко как ведущий мотив, цель деятельности, связанной с добровольным уходом из жизни, выступает стремление таким образом наказать обидчика.
Итак, ведущим компонентом личностного смысла здесь выступает месть, и ребенок здесь — не элемент мести, а случайная жертва измененного сознания самоубийцы. Обстоятельства случившегося, в том числе и поведение неудавшейся самоубийцы (попытка скрыть истинный характер произошедшего, отсутствие тенденций к использованию суицида как средства восстановления семьи или наказания «обидчика») говорят о том, что здесь попытка самоубийства происходила в условиях качественно иного функционирования психики, существенно отличающего его от состояния до или после случившегося.
Добровольный уход из жизни как один из действенных способов мести обидчику известен у разных народов с древнейших времен. У народов Западной Сибири и славян существовал даже специальный термин «сухая беда» — человек с целью мести вешался на воротах обидчика. Самоубийство, так или иначе связанное и просто указывающее в отдельных случаях на людей, причастных к этому, достаточно хорошо известно и в художественной литературе. Следует, по-видимому, вспомнить про некрасовского «холопа примерного, Якова верного», вешающегося над коляской с обидевшим его обезноженным барином.
Наряду с призывом, протестом, местью, достаточно частым вариантом личностного смысла самоубийства может выступать стремление к избежанию наказания. Чаще всего при данном варианте суицидального поведения угроза наказания носит вполне реальный характер, так как покушению на самоубийство здесь всегда предшествует то или иное преступление. Однако в отдельных случаях тяжесть совершенного человеком действия криминального характера оказывается в его собственных глазах существенно преувеличенной, а правильная юридическая оценка содеянного может исключить в дальнейшем уголовное преследование данного субъекта. Здесь важно индивидуальное видение ситуации в конкретный период времени.
ПРИМЕР. Двадцатитрехлетний молодой человек, месяц назад условно-досрочно освобожденный из мест лишения свободы, доставляется в отделение за участие в драке и сопротивление работникам милиции. С его слов, к нему привязались двое каких-то пьяных, один из них ударил его и в дальнейшем умудрился исчезнуть с места события. «Я пытался его задержать, а милиция считает, что я сопротивлялся. А у меня уже все это было: мы гуляли после дембеля, стали стучаться в закрывающийся магазин, оттуда вышел участковый, я его ударил и получил срок». Вскоре после доставки в отделение и сообщения дежурного, что на него будет заводиться уголовное дело, задержанный совершил серьезную попытку самоповешения с выраженной асфиксией и наступившей в дальнейшем антероградной амнезией.
Однако события, предшествовавшие его попытке самоубийства, не только не амнезировались, но и воспроизводились этим человеком со множеством деталей, чему он сам удивлялся. Врачу «скорой помощи» пациент рассказывал: «Не знаю, почему все запомнилось, как будто на фотографии и магнитофоне: помню, где кто стоял, что делал и говорил, хотя все происходило очень быстро, а сейчас как будто замедленная съемка или стоп-кадр: и бутылка, которой меня хотели ударить, а только облили водкой, и убегающий этот гад, и почему-то медленно едущая машина. А потом, когда стали говорить, что я пьяный и что сопротивлялся милиции, сразу возникла мысль, что в колонию ни за что не пойду. Но не знал, как это сделать, а когда выяснили, что я условно освобожденный, то сразу решил повеситься. Больше уже ни о чем не думал: ни о судах, ни о милиции. Все закрыла мысль, что в колонию ни за что не пойду, хотя потом, когда уже очнулся после петли, понял, что еще неизвестно, как это все обернется и повеситься всегда успею».
Естественно, что врач «скорой помощи» (он же автор настоящей книги) выяснил, что никаких чрезвычайных причин невозможности вторичного отбывания наказания у этого неудавшегося самоубийцы не было («на зоне отношения были нормальные, и я всегда за себя сумею постоять»), что особых претензий к милиции у него также нет («они свое дело делали, а я, вместо того чтобы уйти или убежать, с учетом моего положения, от этих пьяниц, стал выяснять отношения и довыяс-нялся до нового срока»). В дальнейшей беседе с врачом пациент говорил о том, что «не знаю, как дальше, но сейчас уже вешаться не хочу, а когда привезли в милицию, очень уж сильно не хотел, чтобы снова судили».
Относительная сложность медико-психологической оценки приведенной выше попытки самоубийства состоит в необходимости четкого разграничения психологического смысла совершаемых человеком ауто-агрессивных действий. Что это — протест против несправедливого задержания, тяжелая по возможным последствиям для жизни демонстрация самоубийства с целью избежания наказания или действительный суицид, личностный смысл которого также совпадает с упомянутой выше целью? При этом представляется понятным, что элемент своеобразного протеста, наверное, может присутствовать как составляющая глубинного мотива (возможно, и не всегда осознаваемого) намерения избежать наказания. Но, несмотря на действительную неопределенность последующего наказания, в высказываниях человека совсем не звучат слова о несправедливости и протесте. Поэтому «протестный» характер данного суицида приходится отвергать с самого начала его анализа.
Не касаясь юридической стороны, можно с достаточной определенностью сказать, что правильная квалификация произошедшего с задержанным определяет здесь не просто медико-психологическую оценку этого суицидального феномена, но и конкретные организационно-практические мероприятия. Опасность для жизни избираемого способа самоубийства, приобретающая характер доминирующего переживания мысль-чувство, изменившееся переживание времени говорят не просто об отсутствии в данном случае какой-либо демонстративности, но о весьма существенном сдвиге психофизиологического функционирования человека.
Этот сдвиг обусловлен доминирующей мыслью о невозможности нового осуждения, о необходимости избавления от неизбежного, по его мнению, наказания. Возможно, это обусловлено непроизвольно возникшими или даже неосознаваемыми аналогиями со случившимся в прошлом. Здесь достаточно обоснованно можно говорить о вполне определенном намерении ухода из жизни. Целью же этого неудавшегося самоубийства для самого человека, личностным смыслом суицида выступает именно желание избежания наказания, о чем сам пациент говорит четко и недвусмысленно. Однако именно в подобных случаях адекватная оценка затруднена вполне понятным «ситуационным» видением случившегося тем или иным специалистом (врачи и психологи здесь вовсе не являются исключением). И только сопоставление картины и тяжести суицида, обстоятельств случившегося, оценки суицидентом своих действий с характером психического состояния человека в тот период позволяет понять и дать достаточно адекватное объяснение анализируемому суицидальному (или смежному) явлению. Существенным моментом правильного понимания произошедшего выступает именно оценка личностного смысла самоубийства.
Если изложенный выше вариант личностного смысла самоубийства имеет своей целью добровольное прекращение жизни для избежания возможного наказания, то ниже рассматривается вариант прямо противоположной психологической направленности суицида. В этом случае человек сам хочет уйти из жизни, для того чтобы путем самоубийства наказать себя. Понятно, что здесь агрессия человека на самого себя — это начало и конец смысла данного психического феномена, так как отсутствует элемент призыва, обращенности к окружающим для изменения ситуации, помощи или наказания действительных или мнимых виновников.
Суицид-самонаказание всегда происходит на фоне различной степени сниженного настроения, но далеко не всегда это снижение четко укладывается в клинически очерченное понятие депрессивного синдрома. В этом случае сама диагностика и правильная квалификация подобного аффективного расстройства может иметь в качестве важнейшего диагностического признака оценку личностного смысла суицида. Хотя и здесь, как и в предшествующих вариантах суицидов с различной психологической направленностью, прямое сопоставление ситуации с самоубийством и связанное с этим «ситуационное» мышление специалиста, анализирующего произошедшее, может затруднить адекватную оценку состояния человека, пытавшегося совершить самоубийство. В подобных случаях только учет всех обстоятельств произошедшего и квалифицированный суицидологический анализ могут помочь в правильной медико-психологической и юридической оценке случившегося.
ПРИМЕР. Тридцатитрехлетняя женщина проживает вместе с мужем и двумя детьми (тринадцатилетним сыном и десятилетней дочерью). В прошлом работала инженером, однако, когда ее производство закрылось, она достаточно успешно включилась в торговый бизнес. Взаимоотношения в семье всегда были очень хорошие, хотя последнее время муж и чувствовал себя несколько ущербным, так как его бизнес не приносил ожидаемых доходов и он был вынужден несколько раз менять характер деятельности. Некоторое время муж вообще не работал, а ухаживал за детьми и вел домашнее хозяйство. На взаимоотношениях в семье это не сказывалось, доходов жены вполне хватало на приемлемый уровень жизни. Со слов жены, они стали жить намного лучше, чем в те времена, когда оба работали инженерами. По поводу тех или иных «успехов» мужа в ведении домашнего хозяйства жена иногда шутила, что он в дальнейшем сможет всегда найти работу «бебиситора и хаусмайе-ра». Однако, с ее слов, всегда щадила его самолюбие («знала еще со студенческих лет, какое оно у него, и понимала, что мужчинам, особенно таким, как он, сейчас даже труднее вписаться в этот чертов рынок»). Со слов жены, с началом перестройки они даже стали ближе друг к другу, хотя «обоим приходилось так вертеться, что вместе были меньше».
Алкоголь в семье употреблялся в самых минимальных дозах по праздникам, вели здоровый образ жизни, муж и дети делали физзарядку и занимались бегом. Жене «хватало бега и зарядок на работе». Однако в последние год-два жена эпизодически, и опять же в минимальных дозах («чисто символически»), стала употреблять алкоголь с партнерами по бизнесу. В один из удачных с точки зрения доходов дней она употребила все такую же минимальную дозу, но достаточно крепкого напитка. Находясь в состоянии легкого алкогольного опьянения и некоторого подъема настроения в связи с удачным ходом коммерческих дел, женщина встретила своего однокурсника, который предложил «отметить» и его успехи в бизнесе. Встреча завершилась интимной близостью. Вернувшись домой, «почувствовала, что произошло что-то ужасное». В первый день вообще не могла найти себе места, потом немного успокоилась. В дальнейшем пыталась как можно больше занять себя на работе и дома. «Через два дня как-то все стало уже забываться, но когда нашла нечаянно в сумочке телефон этого однокурсника, опять начала думать о том, что бы произошло, если бы этот телефон нашел муж. Порвала и выбросила этот телефон, так как уже уходя от того человека, знала, что больше никогда с ним не встретится. Однако страх, что муж может узнать, перешел в какой-то ужас, избавиться от которого уже не могла. Возникла мысль, что станет легче, если сама расскажет мужу о том, что случилось. Рассказала о том, что произошло, мужу, много плакала, умоляла простить ее, ужас исчез, и стало вначале легче».
Однако постепенно появилось и стало нарастать все больше и больше чувство вины перед детьми и мужем. Все это происходило на фоне усиливающегося отчуждения в семье, так как с момента ее признания в измене муж стал общаться с ней только формально, прекратились интимные отношения. Муж стал требовать, чтобы она периодически вновь и вновь просила у него прощения и каялась.
Однажды он заставил жену повторить признание в измене в присутствии детей, которые в дальнейшем также стали общаться с матерью чисто формально и во всем, касающемся отношений в семье поддерживали только отца. Женщина на фоне все усиливающегося чувства вины расценивала как совершенно адекватные и изменившееся отношение к ней со стороны мужа и детей, и отдельные мероприятия «карательно-воспитательного» характера. В течение месяца она по-прежнему занималась бизнесом, «для успокоения», по совету знакомой, пыталась принимать небольшие дозы транквилизаторов и нейролептиков, но какого-либо уменьшения чувства вины, как и восстановления обычных отношений в семье, за это время не произошло. «Муж и дети по-прежнему держались на расстоянии».
Продолжая испытывать все усиливающееся чувство вины, женщина «поняла», что не только муж, но и она сама никогда не простит себе того, что произошло. Возникла мысль, что она должна умереть, чтобы наказать себя за разрушение семьи и собственного счастья. «Дети и муж как-то отошли на второй план, а все время думала о том, что надо себя наказать. Хотела сделать так, чтобы они и вообще все окружающие думали, что я просто умерла».
Выбрав специально время, когда муж с детьми уехал на выходные к его родителям, женщина, закрывшись, приняла сразу все находящиеся дома лекарства, составившие несколько смертельных доз, и осталась жива только благодаря счастливой случайности. Соседка сообщила пришедшей ее навестить подруге, что она дома и никуда из квартиры не выходила. Подруга сумела открыть дверь и обнаружила ее в коматозном состоянии. Пациентка скрыла от врача «скорой помощи» и в стационаре факт попытки самоубийства, заявив, после того как пришла в сознание, что она случайно передозировала лекарства, и просила как можно быстрее выписать ее домой.
Вернувшийся домой муж не обнаружил лекарств, но жена заявила ему, что она их выбросила, так как после случайной передозировки поняла, что «это гадость, которой могут случайно отравиться и дети». Однако спустя неделю после этой неудавшейся попытки отравления дочь случайно обнаружила под бельем у матери очень крепкую хозяйственную веревку и, удивившись, рассказала об этой находке отцу. И хотя женщина категорически отрицала в разговоре с ним какие-либо суицидальные тенденции, муж решил обратиться к ее подруге, так как «с женой происходит что-то не то», но скрыл факт нахождения веревки в совершенно неподходящем для ее хранения месте. Подруга, зная о факте вызывающей сомнения «случайной передозировки», заставила женщину идти к врачам, угрожая в противном случае рассказать о факте отравления ее мужу.
Беседа с пациенткой на первом этапе ее нахождения в стационаре вызывала определенные трудности, так как женщина категорически отрицала наличие каких-либо суицидальных тенденций в прошлом и настоящем, пытаясь дать психологически понятное объяснение не только «передозировке» лекарств, но и нахождению хозяйственной веревки среди белья. «Наверное, дочь сама решила подшутить, так как они с братом всегда так игрались — то подложат друг другу что-нибудь страшное, то наоборот, а тут, наверное, меня решили вовлечь в свои игры».
Это заявление противоречило факту, который не отрицала и сама больная, что дети последнее время не играли с ней и стали, как и муж, относиться весьма сдержанно. И этому обстоятельству пациентка давала внешне вполне логичное объяснение: «Я сама в этом виновата, так как, занимаясь бизнесом, стала слишком мало времени уделять семье, вот дети и перестали общаться со мной». В ответ на возражения врача о том, что бизнесом она занимается уже в течение нескольких лет, а изменение отношений в семье наблюдается только на протяжении последнего месяца, больная могла ответить только: «Я сама во всем виновата». Сложность этого случая определялась еще и тем, что за все время нахождения жены в больнице ее муж категорически отказывался что-либо сообщать врачам о характере их семейных отношений вообще и о случившемся за последнее время.
На фоне проводимой медикаментозной терапии и постоянных психотерапевтических встреч больная стала несколько более контактной охотно беседовала о работе, взаимоотношениях с мужем и детьми, родственниками, но по-прежнему не раскрывала причины изменившегося психологического климата в семье, ее «передозировки» лекарств и нахождения веревки в ящике с бельем. И только после того, как персонал стал замечать, что пациентка выпрашивает у больных таблетки, и у нее был обнаружен тщательно скрываемый «набор» различных лекарств, больная спустя некоторое время сообщила врачу приведенную выше историю, взяв с него слово, что муж никогда не узнает от врача об этом, так как «во всем виновата только одна она».
Рассказ больной о ситуации и характере ее вины в процессе психотерапевтических бесед постепенно стал заканчиваться выводом, к которому она пришла сама, что, совершив самоубийство, она наказывает не только себя, но и любимых ею мужа и детей и что жизнь в этой ситуации — гораздо большее наказание для нее самой. «И тогда и сейчас уверена, что ничего исправить уже невозможно, что я должна себя наказать, но тогда другого наказания, кроме самоубийства, не видела, а сейчас считаю, что жить так, как я жила последний месяц, — это тоже наказание». Муж, достаточно регулярно посещавший больную, хотя и отказывался беседовать с врачом о его семейной жизни и во время свиданий обращал на себя внимание определенной сдержанностью и формальностью, но в то же время заметил, что он чувствует, что за время нахождения в больнице «жене стало лучше».
Анализируя приведенный выше случай суицида, следует, по-видимому, отметить отсутствие какой-либо демонстративности на протяжении всего периода состояния пациентки, связанного с наличием суицидальных тенденций. Об этом говорят и мероприятия по подготовке первого суицида (отсутствие посторонних, закрытая квартира), чрезвычайно большая дозировка принятых лекарств, желание скрыть попытку самоубийства от кого бы то ни было (не только от мужа, но и от подруги). И в дальнейшем у пациентки не отмечается каких-либо попыток использования имеющихся у нее суицидальных намерений для кардинального изменения (или хотя бы улучшения) ситуации. Более того, ситуация, сложившаяся после ее сообщения мужу об измене, при всей ее психологической понятности и сама по себе могла бы вызвать весьма непростые переживания и последствия, но тем не менее практически не определяет суицидальную мотивацию.
Пациентка соглашается сообщить врачу о случившемся и связанных с этим переживаниях, только взяв с него слово, что он никогда не сообщит мужу о раскрытии ею семейной тайны. Однако в контексте разбираемых в данной главе характеристик суицидальных феноменов важно отметить не столько истинный характер суицидальных намерений в данном случае, сколько их внутренний, психологический смысл. Здесь решающим моментом в совершенной попытке самоубийства или планируемых действиях по уходу из жизни выступает желание наказать себя таким образом за действительно неблаговидный, с точки зрения семейной жизни, поступок, который, в силу ее индивидуального видения случившегося, приобретает характер катастрофы.
Естественно, что исключить у данной пациентки переживания, в том числе связанные с настоящими сожалениями и обвинениями самой себя по поводу факта сообщения мужу об измене, не представляется возможным. Скрывает она или действительно не считает себя виновной в том, что муж оказался осведомленным об этом прискорбном факте,— не столь существенно с точки зрения тяжести суицидальных тенденций и их психологического смысла для больной. Здесь важнее другое: личностный смысл суицида в виде стремления самонаказания свидетельствует не просто о чувстве вины, но и о стоящем за этим выраженном изменении психической деятельности, определяемом понятием «депрессивное состояние». Однако особенности клинической картины в данном случае (ближе всего сюда подходит термин «скрытая депрессия»), при всей неопределенности конкретного содержания этого термина, не дают общеизвестных признаков депрессивного расстройства. Таким образом, опорным пунктом диагностики здесь выступают прежде всего характеристики самого суицида. Личностный смысл суицида здесь становится важнейшим компонентом уже не оценки суицидального феномена, а состояния больной в целом.
Значение оценки суицида в контексте целостного психического состояния, а не в плане рассмотрения суицидального феномена самого по себе позволяет не просто прийти к более адекватному пониманию случившегося, но и рассматривать вопросы терапии с учетом индивидуального содержания в рамках даже хорошо известных диагнозов: «ситуационная реакция» или «расстройство регуляции». И сам суицид должен быть оценен с точки зрения его самых различных характеристик не только со стороны его психологического смысла, но и в плане понимания, для чего, кто, в каких условиях, каким способом и почему попытался покончить жизнь самоубийством.
Настоящая монография имеет своей целью раскрытие этих опорных понятий для понимания того, в каком контексте и с каких сторон следует рассматривать суицидальные феномены. Понятно, что непосредственное содержание ответов на эти вопросы всегда будет носить индивидуальный характер, определяемый сложным переплетением социальных, личностных и психопатологических явлений. В этом плане содержание психотических расстройств всегда отличается гораздо большей стереотипностью, однообразием высказываний больных, несмотря на развитие болезни в самых различных социально-психологических условиях.
Самонаказание может выступать и как психологический смысл покушения на самоубийство человека, совершившего убийство. Однако можно выразить определенные сомнения в том, что подобный способ ухода из жизни - это всегда суицид-самонаказание. Судебно-психиатрический опыт автора, связанный с общением с людьми, совершившими убийство, позволяет с достаточными основаниями говорить о существенных различиях в характере переживаний людей после случившегося. При этом отрицать возможность самонаказания и соответствующих переживаний не решится никто. Но возможен вариант, при котором суицид выступает именно как способ избежания наказания. Неадекватность такого способа (прекращение собственной жизни) часто бывает связана с тем состоянием выраженной дезорганизации психической деятельности («смятение чувств»), которое может наступать после совершения человеком убийства.
В большинстве случаев отсутствие предсмертных записок и тяжесть выбираемого способа самоубийства приводят к летальному исходу суицидов, совершаемых после убийства. Поэтому тайну субъективного значения подобного суицида самоубийцы уносят с собой. Очень короткий пример, иллюстрирующий сказанное выше. Узнав об измене жены, молодой инженер-химик, только что окончивший институт и начавший работать, разбивает ей голову гантелью и вешается над ее трупом (для этого потребовалось переместить его в центр комнаты под люстру, на которой повесился самоубийца). Какого-либо объяснения своему поведению самоубийца не оставил. Естественно, что субъективная сторона этого суицида осталась за занавесом. Представление о том или ином психологическом смысле этих самоубийств нередко является экстраполяцией собственных представлений анализирующих суицид людей о том, что должен переживать после случившегося убийца. Однако между представлениями и фантазиями на тему убийства и реальным фактом — «дистанция огромного размера».
Еще одним вариантом личностного смысла суицида может выступать отказ от жизни. В этом случае намерения человека покончить жизнь самоубийством связаны непосредственно с отказом от дальнейшей жизни. Независимо от того, что лежало в основе подобных замыслов и намерений (конкретная ситуация или те или иные логические построения, непосредственно не связанные с текущим моментом), в данном случае цель конкретных действий, направленных на самоуничтожение, и значение этого самоубийства для личности полностью совпадают. Суицид здесь не служит каким-то лежащим вне самого суицидального феномена целям (типа призыва, протеста, мести), а замыкается в своей психологической направленности на самого себя, на прекращение жизни. В этом плане рассмотренный выше суицид-самонаказание все же имеет элемент специфической обращенности к окружающему («вина перед кем-то», своеобразное понимание наказания в виде самоубийства как элемента восстановления нарушенной по вине самоубийцы «справедливости»).
При суициде, личностный смысл которого состоит в отказе от жизни, не предполагается какое-либо воздействие на ситуацию и окружение путем самоубийства, даже в виде своеобразного «последействия», как в случае мести или самонаказания. Но здесь ситуация вовсе не исчезает из переживаний человека, именно индивидуальное видение невозможности ее изменения чаще всего и обусловливает совершение суицида, в высшей степени несущего опасность для жизни. Не случайно в суицидологической литературе подобные самоубийства получили название «холодные суициды». Они протекают чаще всего на фоне внешне невыраженного аффекта. Однако здесь скорее наблюдается не отсутствие аффекта вообще, переживаний, связанных с ситуацией, а отсутствие «крика о помощи» или иной формы обращения суицидента к окружению.
Действительно существующая (или только связанная с индивидуальным видением) непреодолимость ситуации обусловливает выбор способа самоубийства, время, место и другие обстоятельства, влияющие на возможность прекращения жизни. Как правило, выбираются наиболее действенные способы самоубийства, в данных конкретных обстоятельствах, по мнению суицидента, с наибольшей вероятностью приводящие к смерти. Безусловно, на выбор этого способа влияет множество факторов: от религиозных, профессиональных и личностных характеристик до конкретной ситуации и связанных с нею переживаний.
В целом, самоубийцы, личностный смысл суицида которых имеет форму отказа от жизни, гораздо реже попадают в поле зрения врачей, чем лица с иной психологической направленностью самоубийства. В абсолютном большинстве случаев этот суицид, с точки зрения замыслов человека, «удается». Поэтому оценку подобного самоубийства чаще всего дают не врачи, а знающие ситуацию и переживания человека его близкие или лица, производящие дознание по факту насильственной смерти. Хотя в отдельных случаях адекватная оценка произошедшего может быть дана только после проведения судебно-психи-атрической или комплексной медико-психологической экспертизы. Отказ от жизни и связанное с этим самоубийство может происходить в тех случаях, когда возникающие переживания становятся неприемлемыми с точки зрения их возможного сосуществования с другими элементами психической жизни человека. Это может быть непереносимость существующих страданий или их ожидания в будущем, невозможность существования в конкретных условиях, вступивших в противоречия с имеющимися ценностными ориентациями. При этом экстремальность ситуации и связанных с этим переживаний («Бытие только тогда и начинает быть, когда ему грозит небытие» [Достоевский]) выявляет не обнаруживающуюся в условиях обычного функционирования важную особенность психической жизни, связанную с отражением времени. Будущее, включаемое в контекст настоящего, приводит к тому, что психологические переживания могут влиять на человека в степени не меньшей, чем самые тяжелые физические страдания. Знание и ожидание будущего могут оказаться более тягостными и непереносимыми для человека, чем самая неблагоприятная текущая действительность,
Одна из таких возможных ситуаций может быть связана с наличием тяжелой неизлечимой болезни. Интуитивное понимание тяжести болезни и постепенного ухудшения своего состояния может сочетаться с реальными знаниями о дальнейшем течении, возможностях лечения и исходе существующего заболевания. В подобных случаях возможно самоубийство, смысл которого, отказ от дальнейшей жизни, связан не просто с осознанием невозможности изменения ситуации, но и с непереносимостью, недопустимостью включения ситуационных переживаний в контекст текущего содержания психики. Самоубийство по мотивам отсутствия перспективы дальнейшего существования необязательно связано с наличием в настоящем какой-либо тяжелой болезни, но в первую очередь именно с невозможностью избавления от возникающих в сознании, но неприемлемых для его текущего содержания мыслей. Подобные самоубийства весьма характерны для гериатрических пациентов или лиц более молодого возраста, у которых мысли о неизбежности грядущей старости и смерти приобретают навязчиво-непреодолимый характер. Как пример подобного самоубийства можно привести хорошо известный факт смерти супругов Лафаргов.
В самоубийствах по мотивам отказа от жизни сама по себе мысль о прекращении дальнейшего существования чаще всего формируется постепенно, что способствует более продуманной организации суицида. Однако в отдельных случаях отказ от жизни возникает как ауто-хтонная мысль, не связанная с предшествующим содержанием психики, но и здесь последующие за этим суицидальные действия также отличаются достаточной целенаправленностью. В предшествующей главе подобный вариант возникновения суицидальной идеации назван импульсивным.
ПРИМЕР. Сорокасемилетняя женщина проживает одна. Несколько месяцев назад умерла ее племянница, с которой она периодически общалась. Проживает в коммунальной квартире вместе с соседкой-пьяницей, отношения с которой далеки от идеала. Страдает тяжелым заболеванием почек, в связи с чем одна почка удалена, а из второй выведена стома. Получает мизерную пенсию как инвалид первой группы. Близкая подруга переехала к детям в другой город, а ее оставшиеся родственники живут очень далеко. Пенсии хватает только на хлеб и самые необходимые лекарства, временами не имеет денег, чтобы заплатить за квартиру и коммунальные услуги. Эпизодически общается с соседями по двору или навещающей ее работницей службы социальной помощи.
В один из вечеров женщина занималась достаточно привычным для нее занятием, рассматривала один из альбомов с фотографиями артистов театра и кино (наряду с чтением книг это было ее основным времяпрепровождением по вечерам). Неожиданно она перевела взгляд на висевшую у нее на поясе на куске бинта перчатку, выполняющую роль мочеприемника, а затем вновь стала смотреть на какую-то фотографию. Как рассказывала в дальнейшем пациентка, в этот момент у нее совершенно неожиданно возникла мысль, что дальше жить не стоит. «Раньше, хотя и была неверующей, считала, что надо нести свой крест до конца, а здесь пришла мысль, и я уже не смогла от нее избавиться, что лучше покончить жизнь самоубийством, чем так жить».
Женщина на протяжении некоторого времени обдумывает способ самоубийства. «Ни о чем другом уже не думала. Если и раньше ничего меня с жизнью не соединяло, а здесь как-то физически почувствовала, что одна на свете и дальше ничего хорошего меня не ждет». Она решает умереть от потери крови и с этой целью принимает несколько таблеток аспирина, «чтобы уменьшить свертываемость». Ожидает несколько часов, пока уснет соседка и подействуют лекарства, пишет записку («никого не виню, дальнейшая жизнь не имеет смысла»), напускает в ванну теплую воду и, погрузившись в нее, наносит себе глубокие порезы в области локтевого сгиба на обеих руках и достаточно быстро теряет сознание вследствие большой кровопотери.
Ее спасает случайность: соседка, выходя в туалет, увидела, что из ванной течет кровь (самоубийца не закрыла плотно кран, и вода с кровью стала переливаться через край). Соседка, имеющая сама в прошлом опыт самопорезов, оказала ей весьма квалифицированную помощь и вызвала «скорую». После кратковременного пребывания в реанимации больная в связи с высказываниями о нежелании жить была переведена в психиатрическую больницу, а оттуда, в связи с ухудшением соматического состояния (падение гемоглобина, нарастание остаточного азота крови и ухудшение других показателей), отправлена в соматическую больницу.
В отличие от нередко наблюдающегося при неожиданных спасениях своеобразном катарсисе, связанном с освобождением человека от мыслей о самоубийстве (в отдельных случаях он сопровождается даже элементами эйфории и переоценкой очень многих фактов и обстоятельств), у данной больной как непосредственно после суицида, так и спустя несколько дней продолжают существовать суицидальные тенденции. При этом охваченность переживаниями, направленными на отказ от жизни, настолько велика, что больная не способна диссимулировать, скрывать мысли о самоубийстве.
Важным моментом, на который следует обратить внимание в процессе клинико-суицидологического анализа, выступает тот факт, что в данном случае мотивация самоубийства совпадает с психологическим смыслом суицида. Вопрос почему эта женщина совершает суицид — здесь практически сливается с вопросом для чего она хочет уйти из жизни. Во всех вариантах описанных выше самоубийств отмечался какой-то элемент обращенности к окружающим. Конечно, выраженность этого «крика о помощи» или характер диалога существенно различались у отдельных суицидентов. Однако там, где личностный смысл суицидального поведения связан с отказом от жизни, обращения к окружению, по существу, нет. Эти самоубийства в силу выраженности намерения ухода из жизни и тяжести выбираемого способа самоубийства в абсолютном большинстве случаев заканчиваются летально. И только случайность, как в приведенном выше наблюдении, может предотвратить трагический исход. В случае сохранения жизни эти пациенты представляют собой самый тяжелый контингент для лечебно-психотерапевтической работы.
Во всех представленных выше наблюдениях суицидального поведения при всем их различии есть общий момент: в каждом из них можно говорить о наличии того или иного психологического смысла, который обнаруживается в процессе клинико-суицидологического анализа случившегося. Здесь субъективная сторона самоубийства раскрывается самим суицидентом. Ранее было приведено наблюдение, в котором пациентка не может четко определить сама, для чего она в экстремальной ситуации (издевательства с угрозой убийства со стороны пьяного мужа) выпила вначале уксус, а потом стала лихорадочно глотать все имеющиеся под рукой лекарства. В этом случае ни сама пациентка, ни анализирующий случившееся врач не могут определить, для чего она это сделала. Ответ на вопрос «почему?» лежит на поверхности, «для чего?» — ответить не может никто. Личностный смысл этого суицидального поведения не может быть верифицирован (в соответствии с предлагаемой автором систематикой это парасуицид).
Однако возможен вариант суицидального поведения, при котором наличие намерения прекращения собственной жизни не вызывает сомнений, но сам суицидент не может определить, для чего, с какой целью было совершено это покушение. Это происходит в случае возникающей в дальнейшем антероградной амнезии. Однако все обстоятельства случившегося, тяжесть избираемого способа самоубийства и даже возникающие последствия суицида свидетельствуют о несомненном наличии в данном случае вполне определенного намерения прекращения собственной жизни. Здесь сам врач может с достаточными основаниями считать, что субъективная сторона суицидального поведения может быть охарактеризована как суицид. Это относительно редкий случай, когда характер субъективной стороны покушения на самоубийство определяет не сам суицидент, а врач (и только на основании отмеченных выше косвенных признаков). Кратко приведенное ниже клиническое наблюдение иллюстрирует подобный вариант суицида.
Женщина 28 лет, продавщица, но уже три года не работает, ухаживает за двумя детьми (девяти и трех лет). Последние пять лет состоит в фактическом браке. В течение предшествующего суициду года отношения с мужем ухудшились в связи с его алкоголизацией. («Ушел из строительной фирмы, шабашит в бригаде, но стал больше пить, несколько раз не приходил домой, ночевал у друзей, потом просил прощения».) Однако накануне случившегося не приходил домой три ночи и не давал о себе знать. В первую ночь женщина плохо спала («несколько раз просыпался ребенок»), а затем две ночи не спала совсем, так как «не знала, что и думать, в голову лезли самые темные мысли: убили, попал под поезд; ничего хорошего придумать не могла, ведь раньше этого никогда не случалось».
Поведение мужа после прихода домой существенно отличалось от обычного в подобных ситуациях. В ответ на упреки, вместо извинений, стал ругаться и оскорблять жену. Спустя какое-то время после начала ссоры женщина вышла из дома, пошла в сарай и повесилась. К счастью, муж сразу пошел за ней, снял ее и начал делать искусственное дыхание, а затем позвал живущую недалеко медсестру. Женщина была госпитализирована в реанимационное отделение. Спустя несколько дней автор консультировал ее как врач-психиатр. На шее у суицидентки отмечалась выраженная странгуляционная борозда. Выявлялась тотальная антеро-ретроградная амнезия («помню, как начали ссориться, а потом очнулась уже в машине»). Сожалела о совершенном ею суициде, просила объяснить, что на нее «нашло, что даже о детях не подумала». Охотно контактировала. Признаков депрессии не отмечалось. Заявила, что «просто выгонит его, как уже было с первым мужем, а там мы были зарегистрированы; буду жить с бабкой и детьми, они ходят в школу и детсад, а я пойду работать, мне уже подыскали место». Категорически отрицала суицидальные тенденции и во время беседы, и в прошлом («У меня неприятностей было выше крыши, я и в тюрьме была, и с алкоголиком жила, и родителей схоронила, и никогда в мыслях не было вешаться»). Категорически отказывалась от обследования в условиях психиатрического стационара, ссылаясь на необходимость ухода за детьми и устройства на работу («могу потерять хорошее место»). Заявила, что после пребывания в течение нескольких дней в соматической больнице стала чувствовать себя «в тонусе» и «никаких глупостей больше делать не собираюсь». В результате комиссионного осмотра было вынесено заключение, что пациентка в госпитализации в психиатрический стационар в недобровольном порядке не нуждается в связи с отсутствием непосредственной опасности для себя в настоящее время.
В плане рассматриваемого в данной главе аспекта суицидального поведения не столь важно, следствием чего здесь явилась амнезия всего случившегося: патологического аффекта, предшествующего суициду, или механической асфиксии, связанной с самоповешением. В данном случае несомненные трудности вызывала оценка самого состояния, в котором совершено покушение на самоубийство. Остающаяся в пределах психологически понятных форм реагирования реакция эгоцентрического переключения или настоящее сумеречное состояние сознания? По мнению автора, ответить вполне определенно на этот вопрос не представляется возможным.
Более значимым в конкретной ситуации является решение вопроса о госпитализации в недобровольном порядке. Психотравмирующая ситуация, безусловно, сохраняется, но адекватное отношение к ней и покушению на самоубийство, отсутствие суицидальных тенденций и признаков депрессии, реальные планы на будущее позволяют исключить необходимость этой госпитализации. Естественно, что определенную роль в принятии такого решения играет и оценка характера суицида, совершаемого, в любом случае, в состоянии измененного сознания, с последующим выходом из него при отсутствии признаков психического расстройства в постсуицидальном периоде. Приведенное выше наблюдение иллюстрирует относительно редкую ситуацию, когда не столько пациент, сколько врач оценивает смысловое содержание суицидального поведения как суицид, несмотря на отсутствие данных о субъективном значении этого покушения на самоубийство. Выше уже отмечалось, что об этом свидетельствуют и обстановка суицида, и тяжесть избираемого способа самоубийства, и выраженные соматические и психические последствия его, и отсутствие элементов манипулятивного использования случившегося в постсуициде. В любом случае, и до, и после суицида здесь нет ни демонстративности, ни «крика о помощи» в межличностном конфликте и создавшейся ситуации. Это наблюдение, как и ряд других приведенных выше, не позволяет согласиться с точкой зрения авторов, отмечавших, что у лиц, не страдающих психическим заболеванием, во время суицида отсутствует истинное желание смерти. Несмотря на отсутствие в данном случае психического заболевания (по меньшей мере, до и после покушения на самоубийство), вряд ли здесь могут возникнуть сомнения в истинности намерения ухода из жизни.
Достаточно большим разнообразием отличается психологический смысл суицидального поведения и в случаях, которые автором настоящей работы обозначены термином «парасуициды» (в главе, посвященной определению понятий, необходимых для суицидологического анализа, он уже рассматривался). Различные формы суицидального поведения диктуют необходимость их разграничения с аутоагрессивным поведением. Несомненным подспорьем в этом разграничении может являться субъективная сторона тех или иных действий. Естественно, рассмотреть все возможные варианты умышленных самоповреждений не представляется возможным. Из этих вариантов в настоящей работе рассматривается только суицидальное поведение, т. е. формы ауто-агрессии, направленные непосредственно на прекращение жизни или смыкающиеся с ними (парасуициды).
Различные варианты психологического смысла парасуицидов еще будут рассматриваться в соответствующих клинических главах. Речь идет о таком субъективном значении суицидального поведения, как «временный уход из ситуации», «отдых», «выключение сознания, или парасуицидальный перерыв», «снятие аффективного напряжения», «крик о помощи». Каждый из этих вариантов психологического смысла требует детального рассмотрения в рамках клинико-психологиче-ского анализа, подтверждающего или отвергающего наличие психического расстройства в каждом конкретном случае. Однако в настоящей главе автор считает необходимым рассмотреть только так называемый демонстративно-шантажный суицид. В случае подобного рода суицидального поведения, с одной стороны, заведомо отсутствует намерение ухода из жизни, а с другой — обнаруживается демонстрация этого с целью изменения ситуации в благоприятную для себя сторону. Ниже кратко приводится подобный вариант суицидального поведения.
Девятнадцатилетняя секретарь-машинистка одного из учреждений постоянно конфликтует со своими сотрудницами, часто опаздывает на работу или уходит раньше времени, что вынуждает других сослуживиц срочно выполнять порученные ей задания. При попытках индивидуальной воспитательной работы с ней грубит и оскорбляет сотрудниц. Однако боится администрации предприятия, так как после одного из нарушений дисциплины ее пригрозили «уволить по статье» и не давать справку о стаже для поступления в вуз. Так как нарушения с ее стороны продолжались, то администрация вместе с парткомом и профкомом назначила разбор ее поведения на общем собрании коллектива.
В обеденный перерыв, в день, назначенный для собрания, девушка, которую собирались «воспитывать», не пошла со всеми на обед, а перед возвращением сотрудниц повесила на двери объявление: «Театра не будет. Я сама закрою занавес!» Затем стала вводить себе шприцем «воздух в вену, чтобы умереть» (так она заявила увидевшим ее манипуляции женщинам). Нанесла себе несколько подкожных уколов и, как она говорила в дальнейшем в психиатрической больнице, «очень боялась попасть в какой-нибудь сосуд — вдруг не остановишь кровотечение». «Вводить воздух и тем более умирать не собиралась, но надо было как-то не допустить этого разбирательства с воспитательными целями». Пациентка, таким образом, добилась изменения ситуации: «театр» не состоялся.
Комментарии к случившемуся, по-видимому, излишни. Суицидальное (по характеру действий) поведение здесь заведомо не имеет целью прекращение собственной жизни, но демонстрируется суициденткой с целью изменения неблагоприятной ситуации. В данном случае характер мотивационной составляющей и психологический смысл ауто-агрессивных действий пациентка и не пытается скрыть во время ее беседы с психиатром. К сожалению, такого рода «открытость» смысловой нагрузки демонстративно-шантажного суицидального поведения встречается не так часто. В данном случае это показатель определенного инфантилизма, сопровождающегося незрелостью суждений и эмоциональных реакций.
Подводя итог рассмотрению в данной главе некоторых вариантов психологического смысла суицидального поведения, следует отметить, что во второй половине XX в. положение о неоднородности и сложности субъективной стороны покушений на самоубийство стало обще признанным (Stengel E., Cook N. G., 1958; Henseler H., 1974; Hense-ler H., Reimer Ch., 1981; Poldinger V. W., Hole C, 1971; Тихоненко В. А., 1978, 1984; Конанчук Н. В., 1989, и др.). Сложность мотивационно-смысловой составляющей суицидального поведения, возможность наличия в нем разнонаправленных и даже недостаточно осознаваемых тенденций подчеркивают многие исследователи. Множество клинических наблюдений, представленных в настоящей монографии, по мнению автора, достаточно часто показывают наличие в отдельных покушениях на самоубийство элементов своеобразной «непроясненное™» в субъективной стороне суицидального поведения, невозможность использования в полном объеме механизмов атрибуции смысла (Нал-чаджян А., 2000).
Эта тайна, которую в случае завершенного самоубийства суици-дент уносит с собой, в отдельных случаях сопровождает и покушения на самоубийство, не закончившиеся смертью. При этом часто бывает гораздо легче ответить на вопрос, почему был совершен тот или иной суицид, нежели понять, для чего, с какой целью человек совершал действия, которые могли вызвать его смерть. Поэтому именно психологический (личностный) смысл суицидального поведения в первую очередь и может составлять упомянутую выше «тайну самоубийства», которую в отдельных случаях суицидент даже не может полностью вербализовать.
Эту «тайну самоубийства», недостаточную ясность субъективной стороны суицида очень хорошо чувствовал и гениально отобразил в своих произведениях Ф. М. Достоевский еще во второй половине XIX в. Писатель задолго до профессионалов-суицидологов представил и упомянутую выше «тайну», и двойственность характера переживаний, связанную с наличием прямо противоположных тенденций в субъективной стороне суицида. На примере одного из суицидов, представленных Ф. М. Достоевским на страницах его знаменитого «пятикнижия», как ни на каком клиническом наблюдении, можно иллюстрировать схему суицидального поведения Н. Henseler (1974), приведенную в первой главе настоящей монографии, которая включает такие разнонаправленные тенденции, как ауто- и гетероагрессия, бегство и призыв. Однако в контексте настоящей главы представленное ниже покушение на самоубийство это не столько непосредственная иллюстрация тех или иных положений, сколько вопросы, возникающие в связи с этим суицидом.
Речь идет о попытке самоубийства Ипполита, одного из персонажей романа «Идиот». Это юноша («семнадцати, может, восемнадцати лет»), страдающий чахоткой, которому, по мнению врачей, осталось жить две-три недели («в любом случае, не больше месяца»). Чтобы услышать «голую правду, не нежничая и без церемоний», он встречается со студентом Кислородовым («по убеждениям своим он материалист, атеист и нигилист»). Студент сообщил «даже с некоторой щеголеватостью бесчувствия», что больному осталось жить «месяц и никак не более», а может быть, смерть наступит «и гораздо раньше... даже, например, завтра». «Молодая дама в чахотке... собиралась идти на рынок, но вдруг почувствовала себя дурно... и умерла».
Вместо предсмертной записки Ипполит пишет большую статью «Мое необходимое объяснение», в которой он развивает «идею о том, что не стоит жить несколько недель...», возникшую уже с месяц, но совершенно овладевшую им три дня назад, после того как «вздумал сделать последнюю пробу жизни»: «Хотел видеть людей и деревья... мечтал, что все они вдруг растопырят руки и примут меня в свои объятия, и попросят у меня в чем-то прощения, а я у них... И вот в эти-то часы и вспыхнуло у меня «последнее убеждение». Удивляюсь теперь, каким образом я мог жить целые шесть месяцев без этого «убеждения»! Я положительно знал, что у меня чахотка, и неизлечимая; я не обманывал себя и понимал дело ясно. Но чем яснее я его понимал, тем судорожнее мне хотелось жить».
Статья, которую читает окружающим Ипполит непосредственно перед покушением на самоубийство, включает множество логических аргументов и переживаний, отражающих характер психической жизни, включая эмоциональные переходы от любви к ненависти, сновидение со знаменитым «отвратительным тарантулом» и проч. «Окончательному решению способствовала, стало быть, не логика, не логическое убеждение, а отвращение. Нельзя оставаться в жизни, которая принимает такие странные, обижающие меня формы. Это приведение меня унизило. Я не в силах подчиняться темной силе, принимающей вид тарантула... Я положил умереть в Павловске, на восходе солнца... Мое «Объяснение» достаточно объяснит все дело полиции... Завещаю свой скелет в Медицинскую академию для научной пользы... Природа до такой степени ограничила мою деятельность своими тремя неделями приговора, что, может быть, самоубийство есть единственное дело, которое я еще могу успеть начать и окончить по собственной воле моей. Что ж, может быть, я и хочу воспользоваться последнею возможностью дела? Протест иногда не малое дело...» (это последние слова «Объяснения»).
Сразу после чтения и поднявшегося по поводу этого шума («...этак расстегиваться...», «не застрелиться; балует мальчишка!» и проч.), требования отдать пистолет и завтра же отправиться «куда угодно» «вдруг в правой руке Ипполита что-то блеснуло... маленький карманный пистолет очутился вплоть у его виска... в ту же секунду Ипполит спустил курок. Раздался сухой щелчок курка, но выстрела не последовало. Когда Келлер обхватил Ипполита, тот упал ему на руки... Ипполит сидел, не понимая, что происходит, и обводил всех бессмысленным взглядом... Осечка?.. — Капсюля совсем не было, — возвестил Келлер... Первоначальный и всеобщий испуг быстро начал сменяться смехом... Ипполит рыдал как в истерике, ломал себе руки, бросался ко всем... забыл совсем нечаянно, а не нарочно положить капсюль... капсюли в жилетном кармане... он не насадил ранее, боясь нечаянного выстрела в кармане, рассчитывал всегда насадить, когда понадобится, и вдруг забыл... умолял, чтобы ему отдали назад пистолет... теперь обесчещен навеки!.. Он упал наконец в самом деле без чувств».
В соответствии с заявлением самого несостоявшегося самоубийцы психологический смысл этого суицида — протест против ситуации, в которой он вынужден пассивно ждать уже известного ему срока смерти. Непереносимость этой ситуации в первую очередь и объясняется знанием этого срока и необходимостью что-то делать. К сожалению, единственно доступным и полностью зависящим от самого суициден-та делом в данном случае оказывается добровольное прекращение жизни. И вместе с тем не вызывает сомнений наличие здесь «крика о помощи»: все «растопырят руки» и примут его в объятия. Однако и подобное поведение окружающих (чего, впрочем, трудно ожидать от людей, весьма непохожих на нравственного гения — князя Мышки-на) не может решить главную проблему Ипполита. Сам Мышкин может сказать на обращение умирающего к нему только: «Пройдите мимо нас и простите нам наше счастье». Однако уговаривает Ипполита переехать на свою дачу, так как зелень и чистый воздух приведут к тому, что волнение и сны «переменятся» и, может быть, «облегчатся». Естественно, это не решает проблему в целом.
Каков бы ни был психологический смысл представленного в романе суицидального поведения персонажа, он в той или иной форме фигурирует в предсмертном объяснении. Но одну несомненную тайну этого суицида Ф. М. Достоевский оставил, будучи, как он выражался о самом себе, не психологом, а «реалистом в высшем смысле». Почему в пистолете не было капсюля? Для чего этот эпизод (вовсе не решающий с точки зрения сюжетной линии романа) имеет такой финал? («Ипполит скончался в ужасном волнении и несколько раньше, чем ожидал, недели две спустя после смерти Настасьи Филипповны»). Гениальный писатель поступил здесь, с точки зрения автора настоящей книги, именно как реалист, понимающий сложность и противоречивость переживаний, которыми охвачен человек, кричащий своим суицидом о помощи и не находящий решения трагической ситуации, выход из которой только один — смерть.
Князь Мышкин обладает способностью понимать характер переживаний умирающего. Но обнаруживается одна интересная деталь: в этой конкретной ситуации «просто понимания» оказывается недостаточно. В этом плане исключительный интерес представляет диалог Аглаи и князя спустя короткое время после неудавшейся попытки самоубийства. Князь сообщает Аглае, что Ипполит не умер, так как пистолет не выстрелил, и рассказывает подробности случившегося. Девушка расценивает это так:
«— Об Ипполите я думаю, что пистолет у него и должен был не выстрелить, это к нему больше идет. Но вы уверены, что он непременно хотел застрелиться и что тут не было обману?
— Никакого обману.
— Это и вероятнее. Он так и написал, чтобы вы мне принесли его исповедь? Зачем же вы не принесли?
— Да ведь он не умер. Я у него спрошу.
— Непременно принесите, и нечего спрашивать. Ему, наверно, это будет очень приятно, потому что он, может быть, с тою целью и стрелял в себя, чтоб я исповедь потом прочла. Пожалуйста, прошу вас не смеяться над моими словами, Лев Николаевич, потому что это очень может так быть.
— Я не смеюсь, потому что и сам уверен, что отчасти это очень может так быть.
— Уверены? Неужели вы тоже так думаете? — вдруг ужасно удивилась Аглая.
Подтверждение князя, что Ипполит застрелился для того, чтоб она прочла его исповедь, очень ее удивило.
— Конечно,— объяснил князь,— ему хотелось, чтобы, кроме вас, и мы все его похвалили...
— Как это похвалили?
— То есть это... как вам сказать? Это очень трудно сказать. Только ему, наверное, хотелось, чтобы все его обступили и сказали ему, что его очень любят и уважают, и все бы стали его очень упрашивать остаться в живых. Очень может быть, что он вас имел всех больше в виду, потому что в такую минуту о вас упомянул... хоть, пожалуй, и сам не знал, что имеет вас в виду.
— Этого уж я не понимаю совсем: имел в виду и не знал, что имел в виду. А впрочем, я, кажется, понимаю: знаете ли, что я сама раз тридцать, еще даже когда тринадцатилетнею девочкой была, думала отравиться, и все это написать в письме к родителям, и тоже думала, как я буду в гробу лежать, и все будут надо мной плакать, а себя обвинять, что были со мной такие жестокие... С Ипполитом я увижусь сама; прошу вас предупредить его. А с вашей стороны я нахожу, что все это очень дурно, потому что очень грубо так смотреть и судить человека, как вы судите Ипполита. У вас нежности нет: одна правда, стало быть,— несправедливо.
Князь задумался.
— Мне кажется, вы ко мне несправедливы,— сказал он,— ведь я ничего не нахожу дурного в том, что он так думал, потому что все склонны так думать; к тому же, может быть, он и не думал совсем, а только этого хотел... ему хотелось последний раз встретиться, их уважение и любовь заслужить; это ведь очень хорошие чувства, только как-то все тут не так вышло; тут болезнь и еще что-то! Притом же у одних все всегда хорошо выходит, а у других ни на что не похоже... Вы давеча вдруг сказали одно слово очень умное. Вы сказали про мое сомнение об Ипполите: «Тут одна только правда, а стало быть, и несправедливо». Это я запомню и обдумаю».
«Обдумывать» эти слова, по-видимому, подлежит не только князю Мышкину. В беседе с пациентом, покушавшимся на самоубийство, всегда приходится «обдумывать», как надо подавать «правду», чтобы это не выглядело «несправедливо» с точки зрения человека, только что пытавшегося добровольно уйти из жизни.
<< | >>
Источник: Ефремов В.С.. Основы суицидологии. 2004

Еще по теме Глава 5 СУБЪЕКТИВНОЕ ЗНАЧЕНИЕ (ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ СМЫСЛ) СУИЦИДАЛЬНОГО ПОВЕДЕНИЯ:

  1. Буланова Е.Е. Смысл жизни в связи со склонностью К суицидальному поведению
  2. Глава 4 ДИНАМИКА СУИЦИДАЛЬНОГО ПОВЕДЕНИЯ
  3. Глава 3 ДЕТЕРМИНАНТЫ СУИЦИДАЛЬНОГО ПОВЕДЕНИЯ
  4. Глава 7 СУИЦИДАЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ И АФФЕКТИВНЫЕ РАССТРОЙСТВА НАСТРОЕНИЯ (ДЕПРЕССИИ)
  5. Глава 8 СУИЦИДАЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ ПРИ ШИЗОФРЕНИИ И БРЕДОВЫХ РАССТРОЙСТВАХ
  6. ГЛАВА 1 ОПРЕДЕЛЕНИЕ ПОНЯТИЙ: САМОУБИЙСТВО, СУИЦИД, СУИЦИДАЛЬНОЕ И АУТОАГРЕССИВНОЕ ПОВЕДЕНИЕ, ПАРАСУИЦИД
  7. Глава 2 ОТНОШЕНИЕ К САМОУБИЙСТВУ В ИСТОРИИ. НЕКОТОРЫЕ АСПЕКТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ И КОНЦЕПЦИИ СУИЦИДАЛЬНОГО ПОВЕДЕНИЯ
  8. Глава 6 СУИЦИДАЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ ЛИЦ С ПОГРАНИЧНОЙ ПСИХИЧЕСКОЙ ПАТОЛОГИЕЙ И ПСИХИЧЕСКИ ЗДОРОВЫХ
  9. 7.4.2 Несовпадение значения и смысла
  10. ТРУД. ЕГО ЗНАЧЕНИЕ И СМЫСЛ
  11. С. Л. РУБИНШТЕЙН РАЗВОДИТ ЛИЧНОСТНЫЙ СМЫСЛ ЖИЗНИ И ЕЕ ИСТОРИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ
  12. ПСИХОДИАГНОСТИКА СУИЦИДАЛЬНОГО ПОВЕДЕНИЯ
  13. 1. КОНЦЕПЦИЯ СУИЦИДАЛЬНОГО ПОВЕДЕНИЯ.
  14. 3. МОТИВЫ И ПОВОДЫ СУИЦИДАЛЬНОГО ПОВЕДЕНИЯ.