Возвращаясь к вопросу, зачем Оно


Возвращаясь к вопросу, зачем Оно, ответим, что Оно нужно не только психоанализу и его практике, Оно необходимо и в концептуальном аппарате психологии, не только в психоаналитическом, но и более широком собственно психологическом значении и смысле.
Использование методов микроструктурного и микродинамического анализа при изучении исполнительных актов (построение движений, формирование двигательных навыков) и при изучении ментальных актов (формирование и опознание образов, внимания, кратковременной памяти), показало, что мы имеем дело с категориями (времени, пространства, уровней, их иерархии, гетерархии, целого и т.п.), размеренность которых не совпадает с размерностью актов сознательной координации соответствующих процессов, репрезентированных в блоковых моделях, на которые столь щедры когнитивная психология и психология действия.
Проблема размерности возникает не только в экспериментальной психологии, но и при анализе ситуаций, возникающих в реальной жизни. Например, по отзывам опытных пилотов и специалистов, выясняющих причины авиационных катастроф, в сложных условиях полета человек оказывается как бы вне времени, и именно это дает шанс на спасение ( имеется в виду время сознательно контролируемых решений и действий). Но где же оно, это спасение происходит? Или в подобных случаях мы должны допустить, как минимум, двойной отсчет времени: реального, ситуативного (физического) времени и времени, протекающего в пространстве деятельности, а не объектов. Его можно было бы назвать надситуативным. При этом, обе оси времени должны быть точно скоординированы – но кем? Есть ли у этого акта координации субъект? Видимым условием здесь является как раз потеря субъектом контроля над собой (выключение собственного Я из ситуации и, следовательно, не только времени объектов, но и времени субъектов). Таким образом, мы оказываемся здесь перед лицом свободного действия или свободного явления. А, как говорили древние, свободный человек не делает ошибок. А что делать психологии и психологам? В каких научных терминах и понятиях описывать подобные явления, нейтрализовав при этом почти обязательную для обыденного человеческого языка манию персонификаций. Это не могут быть понятия, описывающие работу Я (ни Я испытуемого, ни Я наблюдателя, исследователя). Скорее, это оно работает, а не Я. Пишу «оно» со строчной буквы, чтобы не смешивать его с Оно в психоаналитическом значении и смысле. Язык не поворачивается назвать такую работу бессознательной. Разумеется, когда я говорю о языке описания, то имею в виду не только приведенный выше достаточно экзотический пример, связанный с летной деятельностью. Л. Витгенштейн утверждал, что «так же как никакой физический глаз не вовлечен в факт смотрения, так и никакое эго не вовлечено в факт мышления или зубной боли». Он цитирует Лихтенберга, который заявил: «вместо того, чтобы говорить Ich denke (“Я мыслю”), нужно говорить Es denkt (“оно мыслит”), где es, “оно” следует использовать так же, как в словосочетании es blitzt, “сверкает”. Это самое es неизбежно напоминает фрейдовское das Es (“Оно”): несубъективный субъект бессознательного» (см. [Бенвенуто С. 2006. С. 61-62]). Итак, мы приходим к весьма «оптимистическому» заключению. Есть акты, называемые к тому же высшими психическими функциями, в которых не принимают участия ни Я, ни субъект, ни сознание. И это не единичные акты. В детской, педагогической, инженерной, экспериментальной психологии изучено множество исполнительных и ментальных актов, которые как бы самостроятся и саморазвиваются без видимого участия Я и сознания. Что касается субъекта, то психологи, вслед за философами, «вчитывают» в подобные акты «метафизического субъекта».
Речь идет о классической проблеме природы и структуры симультанных актов, когда человек практически мгновенно обнаруживает, опознает, оценивает сложную ситуацию, видит решение, совершает поступок. Внешне это похоже на импульсивные, рефлекторные, бессознательные реакции. Но принять их за таковые, значит расписаться в своем бессилии или лени понять и узнать, как все это возможно. У психологов для объяснения подобных актов есть две палочки-выручалочки. Первая – мозг, но это, в лучшем случае, ответ на вопрос «где?», а не «как?», да и то едва ли исчерпывающий: Что делать: самый нежный ум / Весь помещается снаружи (О. Мандельштам). Психические события ведь происходят не в голове, как нейрофизиологические события, и тем более, происходят не там, где протекает жизнь отраженных в них содержаний. К тому же, психические события – это не только отражение, но и порождение новых образов, новых содержаний. Психически-субъективное есть некоторое поле, на котором совместно представлены и определенное предметное содержание, ставшее таковым для сознания благодаря формированию указанных выше функциональных органов, экстроцеребральных вещественных символизаций деятельности, ее чувственной ткани и биодинамических схем. До этого места казалось бы все было логично. А здесь мы вынуждены вернуться к вопросу, а представлен ли в этом поле субъект познания, общения и действия? И если представлен, то что он собой представляет и в какой форме он вытсупает? Запомним эти вопросы и продолжим разговор о поле.
Термин психически-субъективное поле не должен вводить в заблуждение. А.А. Ухтомский писал, что субъективное не менее объективно, чем так называемое объективное, что субъективное и объективное идут рука об руку. Г.Г. Шпет выразил это же по-своему: постоянно происходит объективация субъективного и субъективация объективного. В.П. Зинченко и М.К. Мамардашвили говорили о необходимости расширения понятия объективного за счет включения в него субъективного. Возможно, более удачным является термин «актуальное будущее поле», предложенный Л.С. Выготским. Именно в таком поле совершаются сукцессивные и симультанные психические акты. Структура последних является камнем преткновения, как для классической, так и для когнитивной экспериментальной психологии.
Вторая палочка-выручалочка – ссылка на то, что симультанные акты были когда-то внешне развернутыми, сукцессивными, многоактными, доступными наблюдению, регистрации и даже в некоторой мере - самонаблюдению. Затем в ходе формирования и развития происходит редукция внешних предметных действий, они превращаются во внутренние. Весь процесс называется интериоризацией. При этом утверждается приоритетность внешней предметной деятельности перед внутренней, а проблема природы и даже структуры внутренней деятельности не слишком элегантно снимается вовсе. Основанием для ее снятия служит якобы принципиально общее строение внешних и внутренних действий (А.Н. Леонтьев). Более того, утверждается даже тождественность тех и других (Н.Ф. Талызина). Подобные заключения можно было бы сделать при наличии в нашем распоряжении обеих структур и адекватных процедур и мер для их сопоставления и соизмерения. Пока же мы имеем дело с гипотетическими структурами, а проблема мер даже не поставлена. Трудности усугубляются тем, что сама предметная деятельность, поскольку она целесообразна, осмысленна, разумна, содержит в своей структуре внутреннее, представленное в виде ее образа действия, интегральных и дифференциальных программ, схем памяти, оценки, контроля как за протеканием деятельности, так и за ее промежуточными и конечными результатами [Гордеева Н.Д. 1995]. Многое из перечисленного совершается неосознаваемо. Неосознаваемо вовсе не означает бессознательно или автоматически, поскольку «неосознаваемость» сопровождается «чувством порождающей активности» (М.М. Бахтин). Это близко к тому, как порождение речевого высказывания сопровождается артикуляционным чувством (В. ф. Гумбольдт).
Приведу, возможно, неожиданные для читателя аргументы в пользу высказанных выше сомнений в приоритете внешней предметной деятельности и логики интериоризации. Справедливости ради следует сказать, что А.Н. Леонтьев, обсуждая проблему внешнего и внутреннего, обронил фразу, что в процессе интериоризации внутренний план впервые рождается, но он не прослеживал судьбу и развитие этого «новорожденного». Думаю, что внутренний план (или поле, о котором шла речь выше) рождается вместе с человеком. Обращусь за аргументами к В.В. Кандинскому, который в первые десятилетия XX века мечтал о начале великой эпохи Духовного. Он был убежден, что дух определяет материю, а не наоборот. Он не уставал повторять, что ему люба каждая форма с необходимостью созданная духом. «Я понял, что внешнее, не рожденное внутренним, мертворожденно» [2004. С. 28]. Кандинский предъявлял одно единственное требование к искусству: требование внутренней жизни в произведении [Там же. С. 56]. Восприятие произведения, где это требование соблюдено, «делает душу более восприимчивой, способной к вибрированию, отчего она и делается богаче, шире, утонченнее и все больше приспособляется к достижению своих целей» [Там же. С. 57]. В размышлениях Кандинского источником творчества, создания нового является внутреннее: «Эти внутренние созревания не поддаются наблюдению: они таинственны и зависят от скрытых причин. Только как бы на поверхности души чувствуется неясное внутреннее брожение, особое напряжение внутренних сил (ср. с чувством порождающей активности – В.З.), все яснее предсказывающее наступление счастливого часа, который длится то мгновения, то целые дни. Я думаю, что этот душевный процесс оплодотворения, созревания плода, потуг и рождения вполне соответствует физическому процессу зарождения и рождения человека. Быть может также рождаются и миры» [2004. С. 7]. Более того, художник пишет: «То, что сегодня является внутренними законами гармонии, будет завтра законами внешними, которые при дальнейшем применении будут жить только благодаря этой, ставшей внешней, необходимости <…> Действие внутренней необходимости, а значит и развитие искусства, является прогрессивным выражением вечно объективного во временно-субъективном <…> это есть подавление субъективного объективным» [1992. С. 60].
Намеченную Кандинским последовательность, конечно, можно проинтерпретировать в терминах интериоризации, как своего рода скачку с препятствиями. Рождается и растет внутри (у К. Юнга – в автономном комплексе души), экстериоризируется, интериоризируясь во внутреннюю жизнь созданного произведения, наконец, интериоризируется в душу воспринимающего произведение человека. Эмпирически это, видимо, так и есть, но подобная фиксация фактов, как и эмпирических наблюдений интериоризации в области педагогической психологии не слишком обогащает наше понимание таинства творчества, его сознательности/бессознательности, живости произведения, эстетического восприятия, да и самого процесса (акта) интериоризации, если угодно, его внутреннего механизма. Термины экстериоризация и интериоризация, конечно, можно сохранить и использовать при условии, что под ними понимаются не технические приемы, а творческие акты.
Для перехода к дальнейшему (или к возврату к «проблеме хозяина») нужно преодолеть еще одно препятствие. Речь идет об укоренившемся в гуманитарном сознании схематизме – дихотомии внешнего и внутреннего, с которой читатель встречался и на этих страницах. В свое время Г.Г. Шпет писал, что внешнее без внутреннего может быть, но нет ни одного атома внутреннего без внешности. В 1977 г. автор вместе с М.К. Мамардашвили, обсуждая проблему внешнего и внутреннего, писали, что носителями психической детерминации возможного мира тех или иных перцептивных или мнемических смыслов и значений являются не физически описываемые события внешнего мира (видимые Наблюдателю) и не какие-нибудь их внутренние преломления, видимые только субъекту. Такими носителями являются вне индивида развернутые деятельностью образования, чувственная ткань, сплетенная квазивещественными превращениями действительности и ставшая органом вычерпывания из нее информации и стимулов. Рассматривая ее в качестве функционального органа, мы можем, следовательно, и сознательно-психические проявления рассматривать как отправления и функции этого органа. Только соответствующие термины относятся уже не к органам чувств, анатомо-физиологическим рецепторам, анализаторам и т.д., а к биодинамической, чувственной, аффективной ткани предметного тела субъектов познания и действия. Оно, можно думать, простирается в особое измерение, или «четвертое состояние» бытия, о котором по меньшей мере можно сказать, что оно не является евклидово-декартовым и явно требует применения понятий сложных гиперпространств, аппарата современных топологий и, возможно, фазовых пространств и еще более неметризованных представлений пространства-времени [1977]. По сути, речь идет об активном хронотопе (А.А. Ухтомский) единого континуума бытия-сознания.
Близкие идеи о природе образа мира развивал в последние годы жизни А.Н. Леонтьев. Он вернулся к давним идеям Л.С. Выготского о «смысловом поле» и системе значений: «Значения, таким образом, несут в себе особую мерность. Это мерность внутрисистемных связей самого объективного предметного мира. Это и есть пятое квазиизмерение его» [1979. С. 6]. Возврат автора к культурно-исторической психологии оказался неполным. Над автором довлела ранее выдвинутая им гипотеза чувственного уподобления как механизма отражения (формирования образа).
«Четвертое» или «пятое» измерение не суть важно. Существеннее то, что изложенным взглядам предшествовала трактовка Фрейдом бессознательного как вневременного и метапсихического. Он постепенно разгружал слова «топика Я» и «топика сознания» от анатомических ассоциаций. Лапланш и Понталис констатируют, что за его «псевдофизиологией и метафорикой лежит, возможно, и более глубокая истина, позволяющая нам образно представить желание как «чужеродное тело», нападающее на субъекта изнутри» [2010. С. 598]. Не есть ли это квазивещественная внутренняя репрезентация чувств и желаний, приходящих к нам издалека (П. Валери)? Поразительно, что безличные и безразличные термины «внешнее» и «внутреннее» почти безраздельно господствуют в психологии, хотя, начиная с Аристотеля, для них существует вполне адекватная замена.
В ходе затянувшихся отступлений казалось бы ушла в тень проблема хозяина семейства свободных систем. На самом деле, она еще больше усложнилась, поскольку была дополнена тайнами свободного действия в экстремальных ситуациях, поступка, творческого акта, проблемой симультанности психических актов. С одной стороны, что-то мешает признать все эти в высшей степени продуктивные акты бессубъектными и бессознательными. Да и сам Фрейд в своих эссе о художниках интересовался и реконструировал не только их бессознательную основу. Сальвадору Дали он прямо говорил, что в произведениях реалистов он ищет бессознательное, а в произведениях сюрреалистов – сознание. Что уж говорить об искусствоведах, литературоведах и психологах, размышляющих об искусстве и пытающихся проникнуть в сознание их авторов.

Продуктивные акты заслуживают не только отрицательной характеристики, но и положительной, намеки на которую были сделаны выше. Попытаюсь выразить это яснее, воспользовавшись эвристически полезной, хотя и не слишком определенной логикой взаимоотношений двух топологических систем. Рассмотрим два утверждения Фрейда: 1. Где было Оно, там должно быть Я. 2. Бессознательное там, где было сознание. Если, сопоставив эти утверждения, поставить не слишком оригинальный вопрос, что раньше, а что позже, то окажется, что первично порождающее бессознательное сознание, которое само рождается в пространстве Между Я – Ты, т.е. первичен духовный слой сознания [Зинченко В.П. 2010]. Это соответствует и упомянутому выше положению Ж. Лакана о том, что бессознательное имеется лишь у существ, обладающих сознанием. Мы помним, что Фрейд, пытаясь слить обе топологические системы в одну, отождествлял бессознательное и Оно. Последнее в итоге расчленения порождает Я, ядром которого становится сознание. Однако, на этом метаморфозы не оканчиваются. Обладающее сознанием Я занимает место Оно. Как минимум, проникает в него, делится с ним своим сознанием. Что касается Сверх-Я, то сознание проникает в него снизу от Я и со стороны – от Ты, от Другого. Наконец, все три инстанции – Оно, Я и Сверх-Я прорастают в личность, а возможно, в соответствии с логикой Фрейда конституируют ее. Значит, всем трем инстанциям не чужды как сознание, так и бессознательное. Да и Оно оказывается не таким уж бессубъектным.
В этом месте меня самого посетило сомнение. Верно ли поставлен вопрос о хозяине, координаторе семейства свободных систем? Или, другими словами, об эффективности управляющей вертикали? А.А. Ухтомский в свое время не без иронии писал, что судьба реакции (т.е. поведенческого или другого акта) решается не на станции отправления, а на станции назначения. Едва ли поезд целесообразно отправлять на пятый путь, если их всего четыре. Необходимо знание, сознание, разговор, дискуссия. А между тем у Фрейда остается неясным взаимодействие двух топологических структур – сознания и Я. С одной стороны, он характеризовал сознание не как независимую систему, а как «ядро Я». К Я переходят и функции предсознания, элементы которого обнаруживаются даже в Сверх-Я. Однако, с другой стороны, Фрейд настаивал на том, что Я ведет себя как вытесненная, т.е. преимущественно бессознательная инстанция – и для его осознания требуется специальная работа. Думаю, что это противоречие относится к продуктивным, так как Я, сохраняющее сознание, вытесняется в Оно. Обе топологические структуры – структура Я и структура сознания, как минимум, взаимодействуют и даже проникают одна в другую. Однако создание на их основе единой структуры у Фрейда не получилось. Возможная причина неудачи состоит в том, что Фрейд не выделил некоторого критерия, по которому сознание можно было бы отличить от других психических процессов. Он даже представил Восприятие-Сознание как единую систему, хотя в других случаях он ставил сознание над психикой.
Согласимся с распространенной точкой зрения, что важнейшим свойством сознания является рефлексия. Правда, здесь имеется одна трудность, которую можно обратить себе на пользу. Исследователи столкнулись с необходимостью расширения трактовки понятия «рефлексия». Проведенные в последние десятилетия исследования показали, что в предметном действии, равно как и в других актах, в которых «растворилось» Я, присутствует неосознаваемая фоновая рефлексия (Н.Д. Гордеева, В.П. Зинченко [2001]). В.А. Лефевр писал о быстрой и тоже неосознаваемой рефлексии в умственных действиях [1990]. А.М. Пятигорский ввел понятие «рефлексии без Я» [2002]. Хотя Пятигорский понятие «рефлексия» (прочтем его как «рефлекс – и – Я») лишил Я, назвав «рефлексом Z», это не рефлекс в павловском смысле слова. Можно предположить, что Я не просто растворяется в перечисленных выше актах (Я весь…), а становится их внутренней формой, оставаясь при этом носителем сознания, сохраняет его в качестве своего ядра. Однако, это такое ядро, которое не проще атомного, оно ведь может взрываться поступком. Над его структурой многие годы работают психологи и психоаналитики. Какова бы ни была его структура, важно подчеркнуть, что сознание может рассматриваться как внутренняя форма Я. Если это предположение справедливо, то мощное воздействие на поведение, деятельность оказывает не бессознательное Я, а Я, обладающее сознанием, хотя при этом Я может и не осознавать своего счастья (или несчастья) такого обладания. Неосознаваемость сознания не лишает его действенности.
Сказанное не должно удивлять. Мы ведь далеко не всегда осознаем, что внутренней формой слова являются образ и действие; внутренней формой действия являются образ и слово; наконец, внутренней формой образа являются действие и слово. Без своих внутренних форм полое слово – всего лишь слово, звук пустой. Речь идет о расширении наших представлений о внутренних формах. Трудно сказать, существуют ли они рядоположно, или они вписаны одна в другую и имеют «матрешечное» строение. Встречаются оба варианта. Например, в версии Фрейда структура личности в качестве подструктур включает в свой состав все три «инстанции»: Оно, Я и Сверх-Я. В этой же структуре вычленяются более дробные образования, что создает в ней условия не только для межсистемных, но и для внутрисистемных отношений и напряжений. Подобные подструктуры и дробные образования иногда называют субличностями внутри личности. Лапланш и Понталис пишут, что рассматриваемая структура личности пронизана антропоморфизмом: внутрисубъектная область мыслится по образцу межличностных отношений, а системы предстают как относительно независимые субличности внутри личности. Например, говорится, что Сверх-Я по-садистски относится к Я [2010. С. 588]. Примем условно спорный тезис о том, что структура личности исчерпывается подструктурами Я или субличностями и продолжим обсуждение.
За структурой личности и составляющими ее подструктурами Я следует сознание, являющееся ядром Я, и представленное также в Оно и в Сверх-Я. Это ядро само по себе неоднородно, оно состоит из светлой и темной «материи» (ткани), а также из промежуточного пространства (предсознания), являющегося посредником между этими двумя видами ткани. Под всеми этими структурными образованиями находится рассмотренное выше семейство систем, степени свободы которых нуждаются в укрощении. Следуя антропоморфической метафоре, можно продолжить размышления (фантазии) Фрейда. То ли личность, то ли Я, то ли сознание или все вместе, становясь бессознательными, тем не менее, продолжают вплетаться в работу всей психической системы (семейство свободных систем) или ее отдельных подсистем и «личным примером» организует, координирует их (ее) систему. В логике Фрейда Я вписывается в восприятие, внимание, в действие. Об этом же говорят широко используемые Фрейдом термины: «интериоризация», «интроекция», «интеллектуализация», как будто взятые им из тезауруса культурно-исторической психологии. Например, парадоксальное обладающее сознанием бессознательное Я «разяжается» (или «разражается») поступком. М.К. Мамардашвили несомненно был прав, говоря, что проблема бессознательного есть прежде всего проблема сознания. Сегодня уже не нужно доказывать, что бессознательное есть лишь у существ, обладающих сознанием. Бессознательное там, где было сознание, говорил Фрейд. В лингвоцентрической концепции Ж. Лакана [2000] бессознательное говорит, зависит от языка и бывает только у существа говорящего. Бессознательное кто-то выслушивает. У бессознательного есть субъект, он выступает в метафизическом облике. Бессознательное структурировано как язык, хотя оно и внесуществует дискурсу, является его условием.
Резюмирую попытку перевода языка взаимоотношений топологических структур Фрейда на другой язык – на язык внешних и внутренних форм Гумбольдта и Шпета. Если мы будем рассматривать личность как внешнюю форму, то ее внутренними формами окажутся взаимодействующие друг с другом Оно, Я, Сверх-Я. Если же рассматривать как внешнюю форму Я, то Оно окажется его внутренней формой, содержащей, в свою очередь, в качестве внутренней, пусть трижды трансформированное, сознание. Значит, мы можем говорить о гетерогенности внешних и внутренних форм, о том, что различия между ними весьма относительны. Эволюции Я из Оно, и Оно в Я говорят об обратимости внешних и внутренних форм.
Все это длинное рассуждение понадобилось для того, чтобы обогатить понятие Оно и «выдвинуть» его на роль хозяина, координатора семейства свободных систем и одновременно с этим представить Оно как психически-субъективное поле, пространство, место, где совершаются акты творчества. Такое место называлось плавильным тиглем, громокипящим кубком, котлом когито, где переплавляются внутренние формы образов, слов, действий, аффектов (сор, из которого растут стихи). При подобной, расширенной трактовке Оно неосознаваемые акты творчества, поступки и пр. приобретают свойства субъектности и сознательности. Оно перестанет быть лишь «черной дырой», источником энергии, а станет и интеллигибельной материей. Я понимаю всю скандальность высказанного предположения. Но мы ведь на своем опыте хорошо знаем, что скрупулезное и мелочное вмешательство в нашу деятельность «высших» управляющих инстанций (будь они нашими собственными или внешними) слишком часто мешает работе. Дурная голова ногам покоя не дает. Одно дело – стратегия. Другое – мастерство, искусство. И художники и композиторы говорят, что вначале было слово, т.е. сознательный, личностный смысл и замысел. Другое – исполнение, где дышит почва и судьба. Одно дело – дискурсия, другое – интуиция с вплетенной в нее неосознаваемой рефлексией. Без последней невозможно ощущения верности инсайта, адекватности того или иного приема и т.п.
Все изложенное выше следует воспринимать не более чем мысленный эксперимент, в котором предметом изучения (испытания) были таинственные явления человеческой психики, обозначенные и обобщенные словом «симультанность». Она, по видимости, а скорее, - невидимости – эквивалентна бессознательности и бессубъектности. Экспериментальной площадкой служили предложенные (сконструированные) Фрейдом две топологические структуры: топика Я, и топика Сознания. Для языковых игр с ними, вместо расплывчатых понятий внешнего и внутреннего, были привлечены понятия внешней и внутренней формы. Это позволило придти к утешительному заключению, что Оно в качестве своей внутренней (латентной, скрытой) формы содержит в себе Я, а последнее, в свою очередь, содержит в себе в качестве ядра сознание. Таким образом, симультанные акты не столь уж безнадзорны и беспризорны, как кажется на первый взгляд. Однако, правила хорошего (научного) тона требуют проведения контрольного эксперимента.
Воспользуюсь для проверки полученного результата другой уровневой структурой Я, предложенной П. Адо, который выделил три уровня «плюс один»: «Три уровня, это прежде всего уровень чувственного сознания, где “Я” ведет себя, как если бы оно совпадало с телом; потом уровень рационального сознания, где “Я” осознает самого себя как душу и как дискурсивное размышление; и наконец, уровень духовного сознания, на котором “Я” открывает, что, в конечном счете, оно всегда было бессознательно Умом или Интеллектом, и таким образом, превосходит рациональное сознание, чтобы достичь некоторого рода духовной и интуитивной ясности ума без речи и без размышления. Этот уровень Плотин, и особенно его ученик Порфирий рассматривают как настоящее “Я”» [2005. С.137]. Обратим внимание на то, что П. Адо, в отличие от З. Фрейда, по сути отождествил уровни развития Я и уровни развития Сознания. Примечательно также то, что на третьем уровне ясность ума достигается без речи и размышления, это близко к тому, что в психологии относится к симультанным актам. Наконец, на этом высшем уровне Я открывает, что оно бессознательно. Это забавный парадокс: ведь бессознательность самого себя открывает сознательное Я. Не похоже ли это на фрейдовское Оно, на которого, впрочем, Адо не ссылается?
Последуем за автором дальше. Уровень, который он назвал «плюс один» - это мистический опыт Единого, в котором настоящее «Я» превосходит свою идентификацию с Умом и достигает абсолютного единства и простоты; оно переживает вместе с Умом состояние неопределенности и неконечности, опьянения, в котором, согласно Плотину, находится Ум в момент его зарождения от Единого. Таким образом, «Я» превосходит самого себя и преобразуется: оно растягивается в бесконечном [Там же]. Не стану углубляться в этот редкий и исключительный мистический опыт (у меня это едва ли получится). Здесь важно, что Адо говорит, что настоящее «Я» является «Я» идеальным, что сущность человека составляет что-то, что его превосходит. И, наконец, «настоящее “Я” находится одновременно внутри и снаружи; это непрерывный поиск, поиск лучшей части себя самого, и он является превосхождением себя, а также признанием того факта, что часть нас самих и есть наше настоящее “Я”» [Там же. С. 138]. Понятое таким образом настоящее «Я» уже неотличимо от личности в ее трактовке П.А. Флоренским, А.Ф. Лосевым (см. выше).
Итак, контрольная проверка, осуществленная на другой «экспериментальной площадке» дала новые аргументы в пользу участия Я, Сознания, возможно, Личности в организации и регуляции свободных действий, инсайтов, поступков, симультанных актов. В основе перечисленных и им подобных актов лежат не инстинкты, не рефлексы, не бессубъектное бессознательное и даже не фрейдовское «первозданное» Оно. (Чтобы его сохранить, с ним надо поиграть, реинтерпретировать, возможно, в том духе, в каком это сделано выше.) Их основанием является понимание, свойственное человеку как представителю человеческого рода. О понимании, как о начале и необходимом условии человеческого развития, в разное время, хотя и по-своему, но одинаково убедительно, писали бл. Августин, Г.Г. Шпет, М. Хайдеггер, В.В. Бибихин и др. Полученный дар понимания совершенствуется всю жизнь: Все может надоесть, кроме понимания (Вергилий). Возможно, с учетом этого замечания о понимании (см. более подробно [Зинченко В.П. 2010]) читателю легче будет принять мое прикосновение к тайнам симультанности, их субъективности и сознательности.
Читатель, наверное, догадался, что поставленная в статье «проблема хозяина» свободных систем это просто литературный прием. Кроме несотворенной есть сотворенная свобода, представляющая собой тяжкий труд, совершающийся постоянно. В ее создании и длении участвуют и Я, и сознание, и личность. Разумеется, личность представляет собой социально-историческую, а не телесную реальность. Она не может быть лишь результатом сложения инстанций Я. Личность – это, конечно, верховный синтез поведения и деятельности, а не надсмотрщик за ними, Я или сознанием. У нее много своих проблем и забот.
<< | >>
Источник: Зинченко В.П.. ПРОБЛЕМА Я И ДРУГИЕ ТАЙНЫ. 2010

Еще по теме Возвращаясь к вопросу, зачем Оно:

  1. Итак, возвращаясь к исходным вопросам,
  2. РЕАЛЬНОЕ НАКАЗАНИЕ: ЧЕМУ ОНО УЧИТ?
  3. ТЕСТ «ВАШЕ СУПРУЖЕСТВО — КАКОЕ ОНО?»
  4. НЕ ПОЙМУ ПОКА. НА ДАННЫЙ МОМЕНТ Я ПРОСТО ПОВТОРЯЛ ФРАЗЫ И ПОЗЕВАЛ. РАБОТАЕТ ОНО ИЛИ НЕТ???
  5. КТО И ЗАЧЕМ ОТРЕЗАЕТ ИМ ПИПИСЬКУ
  6. ЗАЧЕМ НУЖЕН ЭТОТ КУРС?
  7. ЗАЧЕМ НУЖЕН ЭТОТ КУРС?
  8. ЗАЧЕМ НУЖНО ИЗУЧАТЬ ОЩУЩЕНИЕ И ВОСПРИЯТИЕ?
  9. Зачем Нужна Книга о Выражениях Лица?
  10. 10.3. ЗАЧЕМ НУЖНА АВТОМАТИЗАЦИЯ УЧРЕЖДЕНЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ?
  11. 2.1. ВСТУПЛЕНИЕ: ЗАЧЕМ НАМ НУЖНЫ ПРИЕМЫ
  12. 5.4. Кто, как и зачем формирует условия нашей жизни
  13. 5.5. КТО И ЗАЧЕМ ПОДДЕРЖИВАЕТ МИФ О ПРАВИЛЬНОСТИ «КУЛЬТУРЫ РАБОТЫ»
  14. ВОПРОСЫ, ВОПРОСЫ И ЕЩЕ НЕМНОГО ВОПРОСОВ
  15. Вопрос 2 Перечень вопросов для беседы с кандидатом на работу
  16. ВОПРОСЫ И ТЕМЫ ДЛЯ РАЗМЫШЛЕНИЯ И РАЗРАБОТКИ
  17. Вопросы и задания
  18. ГЛАВНЫЙ ВОПРОС