ГЛАВА 1. ДЕФОРМАЦИЯ СМЫСЛОВОЙ РЕГУЛЯЦИИ ЖИЗНЕННОГО ПУТИ ПРИ ДЕВИАНТНОМ СИНДРОМЕ

Девиантное поведение личности является сложным явлением, которое включает биологические, социальные и психологические аспекты. В качестве научной проблемы оно подвергается философскому, этическому, социологическому, юридическому, педагогическому, медицинскому и психологическому изучению. Результаты комплексных исследований данной проблемы оформляются в крупное междисциплинарное направление — общую теорию социальных отклонений, основная задача которой состоит в объяснении порождающих причин и движущих сил девиантного поведения.

Общей теории социальных отклонений, как и любой синтетической отрасли знания, присущи внутренние тенденции интеграции и дифференциации. Первоначально доминирующей явилась тенденция интеграции достижений ряда пограничных наук в области изучения девиантного поведения, что обусловило организационное становление и бурное развитие общей теории социальных отклонений. По мнению некоторых исследователей, в настоящее время наиболее актуальной тенденцией развития данной теории является дифференциация наук и отграничение каждой из них собственного предмета в рамках многогранного объекта познания. Так, учрежден новый раздел социологии — социология девиантного поведения [38; 39]; в структуре пограничной психиатрии сложилась психиатрия девиантного поведения [68; 72]; зарождается новое направление психологических исследований — психология девиантного поведения и превентивная психология [20; 66].

Как результат тенденции дифференциации в современной науке наличествуют плюралистические подходы к раскрытию детерминации социальных девиаций. В составе общей теории социальных отклонений ведущие позиции принадлежат биологическому (Ч. Лом- брозо, С. Шелдон), социологическому (Э. Дюркгейм, М. Вебер, Р. Мертон, Т. Хирши), культурологическому (Э. Сатерленд), конфликтологическому (О. Тур, К. Тейлор), психиатрическому (В. В. Ковалев, В. Т. Кондрашенко), стигматизационному (И. Гоффман, Г. Беккер), социально-психологическому (А. Бандура, С. Линг, Г. Кэплан, Д. Маурер, Р. Сирс, Р. Харре), синтезированному (Н. Смел- зер) подходам [34; 110; 150].

Несмотря на существенные противоречия в объяснении причинной обусловленности девиантного поведения, эти подходы объединяет общий критерий, сквозь призму которого анализируется сущность социальных отклонений. В контексте всех вышеуказанных подходов девиантное поведение определяется как социально значимое поведение личности, отклоняющееся от социальных норм; не удовлетворяющее общепринятым, распространенным в обществе стандартам и эталонам поведения; не совпадающее с социальными ожиданиями, которые предъявляются к личности обществом, отдельными его группами или членами; отступающее от конвенциональных ролевых предписаний. Предложенная формулировка воспроизводит латинский корень слова «девиация», которое в переводе означает «отклонение от дороги, правильной линии, должного направления» [149, с. 202]. Девиантное поведение личности, таким образом, в родовом значении термина есть отклонение поведения от общепринятых норм, небезразличное для исторического пути развития социума и социально-психологической адаптации личности в процессе индивидуального жизненного пути.

К настоящему времени в общей теории социальных отклонений накоплен значительный опыт в изучении причин и движущих сил девиантного поведения личности. Однако все большее число исследователей небезосновательно высказывают неудовлетворенность существующими концепциями, критикуя их за чрезмерную абстрактность, низкий объяснительный потенциал, отсутствие выходов на практику борьбы с девиациями и их превенцию, неспособность раскрыть внутреннюю сторону девиаций, заглянуть в их субъективно-личностные причины. При этом большая часть критики обрушивается на критерий, заложенный в основу научного понимания социальных отклонений. По мнению исследователей, слабость критерия обусловлена избыточной формальностью, так как при его применении формальные признаки поведения сравниваются с формальными нормативными предписаниями [78 — 81].

Несовершенство, чрезмерный формализм и «нормативизм» критерия не позволяют очертить круг тех форм социального поведения, которые действительно подпадают под признаки социальных отклонений, то есть дать содержательное, а не формальное определение девиации. Формальный критерий девиантного поведения личности обнаруживает несостоятельность при попытке размежевания:

1) массовых и индивидуальных девиаций, в некоторых работах приводится дифференцированное определение девиантного поведения, которое объемлет групповые и индивидуальные аспекты последнего; так, например, социолог Я. И. Гилинский предлагает следующее понимание девиантного поведения: «Под девиант- ным… поведением понимается: 1) поступок, действия человека, не соответствующие официально установленным или фактически сложившимся в данном обществе нормам; 2) социальное явление, выраженное в массовых формах человеческой деятельности, не соответствующих официально установленным или фактически сложившимся в данном обществе нормам» [38, с. 74];

2) первичных и вторичных девиаций; к первичным девиациям относятся такие поведенческие проявления, как подростковый бунт, стремление к самореализации, опробование инновационных способов ролевого поведения, недостаточное овладение нормативными правилами, культурными обычаями и традициями выходцем из другой культуры, которые не укладываются в границы собственно девиантного поведения; вторичные девиации являются в большей или меньшей мере осознанным, мотивированным и произвольно контролируемым поведением, носящим выраженную антиобщественную направленность [33; 34; 110; 150; 172; 174];

3) вынужденных и добровольных девиаций; в первом случае нарушение социальных норм допускается в силу того, что внешние обстоятельства довлеют над личностью и толкают ее на совершение девиантного поступка; во втором случае девиация является актом отрицания личностью ограничивающих ее свободу социальных норм и выступает как проявление осознанной позиции социально зрелого человека [59; 89];

4) негативных и позитивных девиаций; в отношениях семантического родства и синонимии с понятием «девиантное» поведение нередко оказываются термины «маргинальность» , «социальная аномалия» , «социальная патология», «социальная деформация» , «социопатия», «диссоциальность» , «асоциальность» , «антиобщественное поведение» , «ме- тапатология» , подчеркивающие разрушительность девиаций для личности и социальной системы; с другой стороны, такие понятия, как «социальная инновация» [14; 37; 39], «социальная мутация» , «социальное творчество» , акцентируют созида- тельность некоторых социальных отклонений. С учетом этого различия возникла необходимость разделить формы девиантного поведения личности на созидательные, которые проявляют свой конструктивный ресурс в долгосрочной перспективе развития общества, и деструктивные, которые причиняют ущерб общественным интересам и интересам личности здесь и теперь. Если придерживаться широких взглядов на девиантное поведение личности, то следует признать существование созидательных девиаций (социальных инноваций), которые можно определить как «социально значимые в действиях человека отклонения от общепризнанных форм поведения, определяющие наиболее прогрессивный вектор эволюционного развития общества» [110, с. 329]. Предельно широкое понимание девиантного поведения как социальной инновации, тем не менее, не позволяет исследователям усомниться в том, что деструктивность некоторых девиаций явно перевешивает их конструктивный социогенетический и адаптационный потенциал. Это справедливо по отношению к аддиктивному, суицидальному, делинквентному поведению и прочим формам сугубо антиобщественного поведения. В этой связи вводится понятие деструктивной девиации, которая конкретизируется как «поведение, причиняющее вред личности, социальным группам или обществу в целом, не соответствующее общепринятым моральным, правовым и другим социальным нормам, осуждаемое общественным мнением и влекущее социальную ответственность» [19, с. 7]. Как правило, деструктивная девиация не санкционируется обществом в лице его институтов и отдельных представителей, за что личность подвергается осуждению и наказанию. Такие девиации не могут служить полезными приобретениями ни в перспективе социальной эволюции, ни в масштабе индивидуального жизненного пути и являются мощным фактором личностной дезадаптации. В дальнейшем мы будем придерживаться именно этого понятия девиантного поведения, которое наиболее пригодно для целей эмпирического исследования.

Вместе с тем, исследователи пришли к убеждению, что, во- первых, девиация носит культурно-относительный характер и то, что в одной культуре является нарушением социальных норм, в другой может и не быть таковым. Во-вторых, в каждой культуре встречаются «зоны» и «островки» субкультуры, которая навязывает своим адептам иной стиль социального поведения, нежели доминирующая, массовая культура данного общества. В-третьих, девиация подлежит оценке лишь в конкретно-историческом контексте, поскольку с течением исторического времени былые нормы утрачивают свою силу и устаревают, а вместе с ними изнашиваются критерии девиантного поведения. В-четвертых, в истории развития общества существуют переходные, бифуркационные периоды, когда происходит ломка всех традиционных устоев и норм, и, следовательно, размываются критерии девиантного поведения.

Таким образом, главной причиной низкой различительной способности формального критерия является то, что при внешнем, объективном анализе девиантного поведения невыясненной остается его субъективная сторона — индивидуально-психологические предпосылки, субъективные причины и значение для личности того или иного деяния. В этом случае абсолютно необъяснимыми и внешне малопонятными оказываются также девиантные поступки социально благополучных индивидов, которые совершаются без достаточных на то «внешних» причин [33; 172]. В этой связи в комплексных исследованиях основная ставка сегодня делается на психологическую науку, которой отведена особо почетная и ответственная задача — раскрыть закономерности и механизмы личностной детерминации девиантного поведения.

Приступая к психологическому исследованию девиантного поведения, необходимо локализовать место и роль психологического подхода среди других подходов в рамках комплексной теории социальных отклонений; наметить круг задач, решение которых возлагается на психологию девиантного поведения; определить научные тенденции, которыми руководствуются психологи на современном этапе исследования девиантного поведения.

Качественное отличие между психологическим подходом и всеми прочими научными парадигмами возникает на почве объяснения причин и движущих сил девиантного поведения личности. С точки зрения психологии девиантное поведение рассматривается не как социальная аномалия, а как следствие личностной деформации, социальной депривации, искажения в социализации или расстройства психической регуляции социально-нормативного поведения личности [23; 66; 67; 133; 134; 137; 140; 154; 156; 161]. На сегодняшний день в этом направлении наиболее преуспели психиатры и патопсихологи, осветившие психопатологические, болезненные детерминанты нарушений социального поведения личности [27; 29; 68; 72; 74; 91]. В рамках психологии девиантного поведения и, в частности, в криминальной психологии, задача выявления непатологических деформаций и дисфункций личностной регуляции социального поведения провозглашается как актуальная проблема бу — дущих исследований. Психологи призваны преодолеть формальность подхода в теории социальных отклонений и решить следующие проблемные для нее задачи.

1. Произвести переход от описания внешней стороны и формальных признаков девиантного поведения к объяснению его психологических причин, механизмов и закономерностей [105; 126; 137; 138; 165].

2. Переместить фокус исследований с девиантного поведения на девиантную личность, которая, выступая в роли субъекта девиантного поведения, владеет и управляет психическими механизмами его регуляции [27; 33; 34; 89; 112; 165].

3. Разработать надежные средства и способы психологической диагностики и коррекции лиц, обнаруживающих личностную склонность к девиантному поведению, и, тем самым, оптимизировать процессы первичной (упреждающей) и вторичной (выправляющей) профилактики девиаций [20; 67; 98; 133; 134; 139; 140; 160; 161].

Диапазон форм девиантного поведения практически безграничен, что продиктовано широким разнообразием социальных норм, в особенности норм морали и права. Наиболее типичными формами девиантного поведения, которые с редким единогласием признаются всеми исследователями и наиболее активно изучаются, являются различные категории правонарушений — от гражданских деликтов до уголовных преступлений, а также вариативные формы саморазрушающего поведения — от суицида до многообразных форм аддикции [72; 75; 137]. В настоящем исследовании основное внимание будет сфокусировано на лицах, совершивших уголовно наказуемые преступления, квалифицированные в соответствии с действующим уголовным законодательством Республики Беларусь. Проблема социальных отклонений, таким образом, будет конкретизирована на примере криминального поведения, которое расценивается как наиболее типичный образец деструктивной девиации.

Перечисленные задачи как нельзя более остро стоят перед криминальной психологией, исследующей психологические закономерности и механизмы преступного индивидуального и группового поведения, а также формирования криминальной личности и криминальных групп. Криминальная психология имеет пограничный статус, поскольку, с одной стороны, входит в качестве автономной отрасли в систему юридической психологии, а с другой стороны, взаимодействует с психологией девиантного поведения и нацелена на изучение криминальной разновидности социальных отклонений. Данная отрасль психологической науки исторически сложилась за счет ассимиляции результатов криминологических исследований и долгое время базировалась на методологии социальных наук, будучи отягощенной криминологическим подходом. Ввиду данного обстоятельства в криминальной психологии, равно как и в общей психологической теории девиантного поведения, декларируется сходная задача на будущее. Она заключается в том, чтобы раскрыть личностную детерминацию криминального поведения и концептуализировать преступную деятельность как следствие искажения личностного развития по криминальному типу. Такая ориентация исследований предопределена тем, что «в системе «социальные условия — преступное поведение» личность является не только опосредующим, но и определяющим звеном» [83, с. 66].

Необходимо оговорить некоторые важные моменты, которые повлияют на концептуальные основания исследования, выбор его объекта и общую стратегию обзора литературных источников по проблеме.

Первый момент связан с отработкой понятийного аппарата, при помощи которого будет описываться психологическая детерминация криминальной девиации. В исследованиях лиц, совершивших уголовно наказуемые деяния, иногда используют термины «делинквентное поведение» и «делинквентная личность», за которыми скрываются все возможные формы правонарушений (гражданские деликты, трудовые и материальные проступки, административные правонарушения и собственно уголовные преступления) и предельно широкий контингент правонарушителей (от ситуативных правонарушителей до закоренелых преступников, рецидивистов). Представляется, что для более точной психологической характеристики лиц, совершивших уголовно релевантные деяния, целесообразно использовать термины «криминальное поведение» и «криминальная личность», которые адекватно отражают криминогенную сущность и высокую общественную опасность данного вида девиаций [72; 113; 164]. Более того, психологические причины и механизмы преступной деятельности существенно отличаются от механизмов личностной регуляции иных видов правонарушений. Например, в некоторых эмпирических исследованиях показано, что личность преступника характеризуется такими чертами, которые прямо противоположны акцентуированным свойствам личности суицидентов и даже близко несравнимы с личностными особенностями индивидов, подвергшихся ранней алкоголизации [29; 145]. Исходя из того, что личность преступника являет собой особенный вариант «девиантного синдрома», в обзоре литературных источников целесообразно ограничиться криминально- психологическими разработками.

Второй момент связан с размежеванием психологических и патопсихологических аспектов исследования. В детерминации де- виантного поведения заметная роль принадлежит психическим расстройствам и нарушениям различной этиологии и симптоматики [7; 9; 18; 44]. Очевидно, что при проведении психологического исследования важно отделить лиц, страдающих психическими заболеваниями и имеющих болезненные отклонения психического здоровья, от лиц с нормальной психикой. При комплектовании выборочной популяции необходимо отслеживать, чтобы в нее попадали лица с нормальной психикой, что гарантирует «чистоту» в изучении непатологических механизмов личностной регуляции криминального поведения и жизненного пути. В противном случае индивидуально-психологические особенности регуляции жизненного пути девиантной личности будут отчасти заслонены патологически обусловленными механизмами личностного развития и функционирования.

Третий момент задан необходимостью различения личностных предпосылок и последствий криминального поведения и отклоняющегося жизненного пути. В формировании и заострении индивидуально-психологических особенностей, свойственных криминальной личности, а также в деформации психологических механизмов личностной регуляции жизненного пути непосредственно участвует опыт криминальной социализации, который индивид получает в исправительно-трудовых учреждениях различного профиля. Как справедливо замечает Д. А. Леонтьев, «анализируя особенности личности правонарушителей, необходимо четко различать те личностные особенности, которые, входя в структуру соответствующей метапатологии, выступают в качестве предпосылок де- виантного пути личностного развития, и те, которые являются следствием вторичной криминальной социализации» [89, с. 340]. Учитывая это положение при формировании выборочной совокупности, необходимо отбирать тех лиц, которые привлекаются к уголовной ответственности впервые и не обладают тюремным опытом. Работа с очерченным контингентом испытуемых обеспечит возможность выделения тех индивидуально-психологических особенностей личности, которые являются своеобразными «задатками» для формирования личности по криминальному типу и предпосылками в процессе криминализации ее социального поведения.

При обозрении тематической литературы можно выделить некоторые сквозные тенденции, пронизывающие современные психологические исследования девиантного поведения личности и, в особенности, исследования криминально-психологического цикла.

Первая из тенденций, проходящая «красной нитью» сквозь большинство работ данного научного направления, заключается в постепенном переходе от биологизаторских и социологизаторских схем причинного объяснения девиаций к истинно психологическому их анализу. Психологический анализ требует, в первую очередь, раскрытия внутренней детерминации отступающего от социальных норм поведения и выявления роли личности в происхождении, развитии и внешнем обнаружении девиации. В этой связи социальные отклонения все чаще интерпретируются психологами как проявления устойчивых характеристик личности, а не как функция неличностных факторов типа условий социальной среды и биологической наследственности. По словам В. Н. Кудрявцева, «любая ситуация влечет за собой тот или иной поступок, лишь преломляясь через психику субъекта. Ни одна ситуация не может вызвать поведение, отклоняющееся от нормы, без взаимодействия с определенными свойствами личности» [78, с. 87]. Это заставляет исследователей сконцентрировать внимание на тех психологических свойствах, которые отличают девиантную личность от нормопослушной, а также на специфических особенностях механизмов психической регуляции девиантного и нормативного поведения. В этом случае причины и механизмы, порождающие девиацию, обсуждаются как изъяны и дефекты личностной регуляции социального поведения, что соответствует канонам личностного подхода в психологии.

Таким образом, в эпицентре современных исследований по психологии девиантного поведения и криминальной психологии оказываются индивидуально-психологические особенности деви- антной и криминальной личности, а также психологические механизмы личностной регуляции поведения и жизненного пути девиан- тной личности. Усиление данной тенденции в последнее время вызвано тем, что «одной из важнейших предпосылок построения адекватной профилактической программы является, прежде всего, уяснение природы, происхождения, механизмов развития и закономерностей функционирования различных форм социально отклоняющегося поведения: от девиантных до противоправных, и, прежде всего, их наиболее тяжелой разновидности — преступных действий» [82, с. 77].

Закономерно напрашивается вопрос о том, различаются ли механизмы психической регуляции противоправного и правомерного поведения, нормального жизненного пути и жизненного пути криминальной личности, а также вопрос о том, можно ли дифференцировать криминальную и нормальную личность по каким-либо качественно-количественным признакам. В настоящее время общепринятым считается тезис о принципиальном совпадении психологических механизмов регуляции обыденного и криминального поведения, и о том, что не существует каких-либо качественно отличных механизмов психической регуляции криминального поведения [33; 89; 128]. Криминальное деяние объясняется специфическими нарушениями в различных звеньях механизма психической регуляции социального поведения личности, сбоями процессов социально-нормативной регуляции поведения [23; 102]. Сообразно этому положению, современная наука отходит от ранее бытовавших представлений о личности преступника как особом типе антиобщественной личности, наделенной чертами, не свойственными большинству граждан. Личностные причины атрибутируют своеобразному сочетанию индивидуально-психологических свойств, создающему потенциальную угрозу криминализации [113; 123; 124]. Эти положения представляются концептуально важными при обсуждении проблемы смысловой регуляции жизненного пути девиантной личности.

Вторая тенденция, неразрывно связанная с первой, выражается в плавном переходе от изучения единичных регуляторных структур к системным личностным структурам и интегральным механизмам психической регуляции девиантного поведения личности. Вероятно, этот уклон исследований продиктован уяснением принципиального положения о том, что преступников и не преступников различает «не одно какое-то свойство или их сумма, а качественно неповторимое сочетание и особый при этом удельный вес каждого свойства, то есть комплекс личностных особенностей, который имеет характер системы» [125, с. 162]. Разберем подробно эту тенденцию на материале исследований личности преступника, результаты которых составляют теоретические основания настоящей работы.

Сравнительные исследования специфических свойств личности преступника развернулись в последнее время широким фронтом. Эти исследования вносят определенный вклад в психологическое профилирование личности преступника, помогают вывести обобщенный психологический портрет различных категорий преступников — корыстных, насильственных, неосторожных, случайных и др. [8; 10]. Однако такой подход в изучении личности преступника во многом напоминает устаревший «тестологи- ческий подход» в психологии. «Тестологический подход» своим закреплением в криминальной психологии обязан именно ее криминологическим корням: по многим формальным чертам он совпадает с методом социальной портретистики, который активно пропагандируется в криминологии. Слабым местом «тестологи- ческого подхода» является отсутствие единого методолого-тео- ретического обоснования личности преступника, а точнее подмена такого обоснования тестированием разноуровневых индивидуально- психологических свойств. Использование «тестологического подхода» особенно пагубно сказывается на практике психологической работы с лицами, совершившими уголовные преступления. В рамках «тестологического подхода» невозможно определить первичные и вторичные, центральные и периферические нарушения личности преступника, а значит, невозможно отделить психологические причины от следствий и поверхностных симптомов криминализации. Альтернативу указанному подходу составляет исследование системных связей и закономерностей развития и криминогенной деформации личности преступника. В этом случае коррекционная и реабилитационная работа с преступниками может строиться на знании глубинных, системных особенностей их личностной организации [21, с. 73].

Эмпирические исследования индивидуально-психологических особенностей криминальной личности были преимущественно направлены на значимые в контексте преступной деятельности черты характера — агрессивность, жестокость, эмпатийность [5; 10; 32; 43; 49; 50; 51; 52; 73; 83; 104; 127; 131; 139; 155] и патохарактерологиче- ские паттерны [7; 9; 18; 44; 91]. Подвергнуты специальному рассмотрению структуры самосознания криминальной личности — образ физического «Я», социальная и личностная идентичность, уровень притязаний и самооценка, личностное самоотношение, психологические защиты и стратегии самооправдания криминальных деяний [24; 46; 58; 70; 72; 73; 113; 117; 130; 167], специфические особенности понимания преступных ситуаций. Неоднократно анализировались социально-демографические черты правонарушителей, особенности их профессиональной и семейной адаптации, специфика круга общения и семейного окружения, типа родительской семьи и стиля семейного воспитания, образа жизни, социализации и десоциа- лизации [47; 48; 78; 80; 81; 92; 118 — 122; 129; 138; 156]. Нередко в исследованиях поднималась проблема специфичности интеллектуальных, коммуникативных, волевых и рефлексивных качеств, ценностных ориентиров, системы интересов и потребностей личности преступника, а также социально-психологических механизмов адаптации правонарушителей к социальным требованиям и механизмов психической саморегуляции [52; 83; 105; 113; 123 — 125; 128]. В перечисленных работах преобладает стремление авторов перейти от изучения отдельных свойств характера к целостному характерологическому анализу криминальной личности; от рассмотрения отдельных граней и подструктур образа «Я» преступников к всеобъемлющему анализу интегральных особенностей самосознания; от анализа частных мотивов и их комплексов к целостному охвату мотивационной сферы правонарушителей.

В связи с тематикой настоящего исследования при анализе специальной литературы пристальное внимание необходимо уделить содержательным, структурным и функциональным особенностям смысловой сферы криминальной личности, а также специфическим характеристикам психической регуляции жизненного пути в условиях «криминального синдрома».

В целях всестороннего раскрытия особенностей смысловой регуляции жизненного пути девиантной личности целесообразно подробно остановиться на специфических параметрах ее смысловой (мотивационной) сферы. Специфические деформации смысловой сферы являются «ядерными» характеристиками криминальной личности, поскольку вносят наибольший вклад в дизрегуляцию ее социального поведения и жизненного пути. В детерминации преступного поведения взаимодействие криминальной личности с условиями социальной ситуации опосредовано именно мотивационной сферой [72, с. 93]. В этой связи мотивационно-смысловая регуляция рассматривается как системообразующий фактор психологической причинности криминального поведения и жизненного пути [ 102].

Общая тенденция исследований смысловой сферы криминальной личности и смысловой регуляции криминального поведения заключается в поступательном освоении особенностей структурных элементов смысловой сферы — смысловых установок и диспозиций , смысловых конструктов и личностных ценностей [49; 50; 82; 125], мотивов [35; 46]. При этом интерес исследователей все больше смещается на всеохватывающее изучение мотиваци- онной сферы личности преступника и интегральные механизмы ценностно-смысловой регуляции преступного поведения [ 102].

Тенденция системного изучения смыслообразующих факторов криминального поведения личности достигает пика в исследованиях Ю. А. Васильевой и Д. А. Леонтьева [33; 89]. Предметом указанного цикла исследований выступили особенности смысловой сферы личности при нарушениях регуляции социального поведения по типу криминального синдрома. При планировании и проведении исследования Ю. А. Васильева руководствовалась основополагающей идеей о том, что «анализ смысловой сферы личности позволяет понять «внутренние» причины и факторы, обусловливающие социально-ненормативное, в том числе криминальное поведение, особенности мировоззрения субъектов, демонстрирующих различные формы такого поведения» [33, с. 73]. Основное внимание исследователей было сосредоточено на структурных и содержательных особенностях смысловой сферы личности правонарушителей. Посредством широкого набора количественных и качественных методов исследователям удалось выявить некоторые типичные особенности смысловой сферы правонарушителей. Таковыми оказались: преобладание гомеостатической мотивации; «рыхлость» системы личностных ценностей; узость мировоззренческого кругозора и бедность временной перспективы; снижение рефлексии ценностно-смысловых ориентиров жизни; аморфность системы смысловых конструктов; преимущественная ориентация на ценности и нормы криминальной субкультуры в протест общезначимым социальным ценностям; низкий уровень общей осмысленности жизни в сочетании с переживанием глобальной неудовлетворенности своим жизненным путем; слабость функций планирования и прогнозирования поведения; пассивность в сфере самоконтроля и ответственности за свои поступки. На основании изложенных эмпирических наблюдений Д. А. Леонтьевым и Ю. А. Васильевой была подтверждена теоретическая гипотеза о том, что у лиц с нарушениями социальной регуляции поведения баланс ценностно-потребностной регуляции сдвинут в сторону преобладания потребностей, что определяет характерные черты смысловой регуляции криминального поведения.

С выводами указанного исследования перекликаются результаты многих других, направленных на определение парциальных аспектов смыслового развития личности правонарушителя. Многие исследователи на основании эмпирических данных констатируют конфликтность, дисгармоничность смысловых отношений личности преступника. В зарубежной криминальной психологии широкое признание получила теория «нейтрализации» [175; 176]. С точки зрения этой теории сознание преступника раздвоено между ценностями и нормами широкого социума и криминальной субкультуры, а внутренний мир преступника является ареной, на которой разыгрывается борьба между конфликтующими ценностями и нормами. О становлении криминальной личности принято судить тогда, когда криминальные нормы и ценности нейтрализуют широкие социальные ценности и нормы. Процесс нейтрализации выражается в том, что правовые ценности и нормы утрачивают истинное смысловое содержание и, соответственно, теряют регуляторную силу. Они существуют на уровне значений — как знаемые, но не разделяемые личностью преступника требования к социальному поведению. В то же время ценности и нормы криминальной субкультуры напитываются в сознании преступника глубоким личностным смыслом и легко объективируются в поведении. В этом случае преступник использует «двойной стандарт» в оценке правовой стороны своих и чужих поступков. В оценке и интерпретации поведения других людей он применяет знаемые правовые ценности и нормы, а свои поступки он избегает расценивать сквозь призму конвенциональных критериев. Так, А. Г. Белобородов установил раздвоенность смысловой сферы личности правонарушителей, которая проявляется в представлениях личности о должном поведении для себя и для других [21; 22]. Другие исследователи подтверждают вывод о внутренней конфликтности смысловой сферы правонарушителей на примере подсистемы смысловых конструктов. Оказывается, что смысловые конструкты, которыми пользуются правонарушители в оценке себя и других людей, значительно различаются по содержанию и эмоциональной модальности. Кроме того, выявлено противоречие в ценностных представлениях делинквентов о счастье и инструментальных способах его достижения.

В целом раздвоенность смысловой сферы личности преступника объясняется одновременным присутствием в ней общечеловеческих, макросоциальных ценностей и ценностей криминальной субкультуры, столкновение которых создает конфликтный фон в жизнедеятельности криминальной личности. Ситуация перманентного внутреннего конфликта в условиях удвоения «смыслового центра» личности является весьма патогенной и обусловливает социально отклоняющиеся формы поведения даже у тех лиц, которые никогда не совершали противоправные деяния. В случае же криминальной личности внутренний конфликт приводит к прогрессирующему распаду ценностно-нормативного «ядра» и влечет устойчивую социальную дезадаптацию [123 — 124]. Криминальные ценности и нормы, как правило, оказываются сильнее и экспансивнее по той причине, что «они более, чем макросоциальные ценности, «дружественны» по отношению к индивидуальным потребностям» [89, с. 344]. Более того, внедрение и закрепление этих ценностей и норм в структуре смысловой сферы личности с одновременным «изгнанием» ценностей и смыслов макросоциаль- ной среды опосредовано ритуалами, символикой, атрибутикой, испытаниями и инициациями, которым подвергают индивида в криминальных сообще ствах [118; 119]. Вследствие стихийной или планомерной криминальной социализации личность по параметрам своей смысловой сферы оказывается неприспособленной к жизни в обществе. Этим, в частности, оправдано стремление правонарушителей «со стажем» вернуться в места лишения свободы .

Однако криминальная социализация не является первоначальной причиной становления личности на путь криминального развития. Психологические причины и механизмы криминального развития личности следует искать в особенностях смысловой сферы лиц, составляющих так называемую «группу криминального риска» и обладающих «криминогенной склонностью» . Теоретическое осмысление психологической природы и генезиса личностной склонности к противоправному поведению пробудило научный интерес к мотивации преступлений и особенностям мотивационной сферы личности преступника.

Огромное количество исследований сосредоточено на содержании мотивационной сферы правонарушителей. Пытаясь найти в «специфически криминальных мотивах» истоки преступного поведения, исследователи построили множественные, порой не совместимые между собой, классификации мотивов преступления и типологии личности преступника, основанные на мотивационном базисе. Однако каких-то особых «преступных», «антиобщественных» мотивов у большинства исследованных лиц психологи не нашли: «Один и тот же мотив в зависимости от ситуации может быть побуждением к преступлению, к иному правонарушению или даже к правомерному действию» [77, с. 13]. Основным результатом исследовательских усилий явилось важное эмпирическое обобщение, затрагивающее содержание мотивации поведения криминальной личности: базисная черта мотивационной направленности личности правонарушителя — это гедонистическая установка на максимизацию удовольствий и выгод с гомеостатической стратегией достижения жизненных благ. Гедонистический тип мотиваци- онной направленности личности играет решающую роль в генезисе преступного поведения: «Преступный путь выбирается правонарушителем тогда, когда он, в рамках усвоенной системы ценностей субъекта, представляется ему наиболее коротким, экономным и выгодным по сравнению с правомерными путями достижения тех же целей» [97, с. 33].

В дальнейшем исследования психологов были повернуты к изучению формальных параметров мотивационной сферы правонарушителей, в частности, параметров структурирования мотивов. По итогам цикла исследований выяснилось, что мотивационная сфера правонарушителей значимо отличается по основным параметрам структурной организации от мотивационной сферы лиц с правомерным поведением. В целях обобщения выводов многочисленных исследований В. В. Лунеев использовал три параметра анализа структуры личности, которые были введены в свое время А. Н. Леонтьевым: широта мотивационных отношений личности, уровень их иерархизации и общий способ структурирования. По мнению В. В. Лунеева, у преступников и лиц, относящихся к криминогенной группе, мотивационная сфера деформирована по всем перечисленным параметрам: круг мотивов личности сужен, мотивы слабо субординированы и конфликтуют между собой [96; 97]. Все эти особенности сочетаются с ослабленной рефлексией, пониженной критикой и усиленной психологической защитой мотивов криминальной личности [ 10]. Резюмируя огромный массив эмпирических фактов и теоретических положений, В. В. Лунеев заключает: «Мотивационная сфера правонарушителей сдвинута от общественного к личностному, от социального к индивидуальному, от объективного к субъективному, от культурного к естественному (витальному), от духовного к материальному, от внешнего к внутреннему, от должного к желаемому, от устойчивого к ситуативному, от перспективного к сиюминутному, от рационального к эмоциональному» [97, с. 36].

Результаты этих исследований имеют непосредственное значение для анализа особенностей смысловой сферы криминальной личности. При переоценке через призму смыслового подхода они открыли возможность для теоретической экстраполяции важных параметров смысловой регуляции поведения криминальной личности. «Определяющим фактором в «девиантном синдроме» является… ослабление или недоразвитость смысловой регуляции жизнедеятельности — конституирующей функции личности» [89, с. 349]. Необходимо подчеркнуть, что смысловая регуляция жизненного пути криминальной личности специально не исследовалась, хотя некоторые дедуктивные выводы могут послужить в качестве теоретических и эмпирических гипотез при дальнейшей разработке проблемы. Необходимо признать, что некоторые положения, высказанные Д. А. Леонтьевым, в теоретическом плане предвосхищают результаты эмпирических исследований смысловой регуляции жизненного пути криминальной личности, особенно те, кото — рые затрагивают регуляцию жизнедеятельности смыслом жизни. В частности, Д. А. Леонтьев предполагает, что правонарушители в малой степени ориентированы на смысл жизни, в результате чего заметно снижается общая осмысленность их жизни. Кроме того, исследователь предполагает, что девианты плохо осознают перспективный смысл своей жизни и по этой причине увлечены настоящим, игнорируя жизненную перспективу и не соотнося с ней свои поступки [89, с. 348]. Все эти теоретические предположения будут специально проверены в настоящем исследовании.

Таким образом, в ряде работ доказано, что смысловая сфера личности преступника характеризуется существенными отличиями от смысловой сферы законопослушных граждан.

Вместе с тем, особенности смысловой сферы, о которых речь велась выше, определяют отношение криминальной личности к самой себе, окружающим людям, своей жизни, но напрямую не связаны с детерминацией преступного поведения. Они программируют криминальный образ жизни в целом, играют роль общих психологических предпосылок в генезисе противоправного поведения, но не провоцируют его непосредственно. Они, в частности, обусловливают специфические черты социального познания — восприятия, категоризации и осмысления социального мира, но не задают нюансов отношения личности к юридически значимым ситуациям. Так, в исследованиях сознания правонарушителей выявлено наличие специфических смысловых барьеров, которые затрудняют нормальное удовлетворение социальных потребностей, пробле- матизируют отношения личности с окружающими, преграждают социально приемлемые пути реализации влечений [44; 117]. Например, американские и российские исследователи при изучении событийной структуры биографий преступников, установили общие черты осмысления ими жизненного пути и социального мира. Социальный мир и жизненный путь в социуме воспринимается криминальной личностью как враждебный, агрессивный, угрожающий, порицающий, источающий тревогу, осмеяние, презрение [ 10; 21; 22]. Однако смысловые барьеры сознания личности функционируют в качестве криминогенных факторов, но никак не причин совершенных преступлений.

Непосредственным образом в порождении криминального поведения участвуют смысловые отношения личности к объектам и явлениям правовой сферы. Совокупность смысловых установок на правовые объекты и явления уложена в индивидуальном или групповом сознании в образ права. Правосознание является именно тем функциональным фрагментом индивидуального или группового сознания, который регулирует поведение личности в юридически значимых ситуациях .

Образ права понимается как сегмент образа мира и правосознания, в котором запечатлеваются знания и отношения личности к явлениям и объектам правовой действительности. По своему психологическому складу образ права — это сложная, иерархизированная система смысловых образований, возникших на основе опыта взаимодействия субъекта с правовой сферой, актуализация которых предшествует каждому акту восприятия, категоризации и интерпретации правовых явлений и объектов, влияет на характер и особенности его поведения в юридически значимых ситуациях [21; 22]. Смысловыми компонентами образа права выступают правовые ценности и смысловые конструкты, на основании которых субъект шкалирует объекты и явления правовой сферы по значимости для себя, прогнозирует исходы правовых событий. В отличие от правопослушных граждан у преступников насильственной и корыстной ориентации обнаруживаются негативные смысловые установки на объекты правовой защиты: эти объекты порождают мотивационные тенденции избегания и удаления. Для преступников также характерна смысловая дихото- мизация правовой сферы на объекты, которые помогают сгладить преступление, смягчить уголовное наказание, прервать производство по уголовному делу, и на объекты, которые способствуют изобличению, обвинению, наказанию. Характерной для преступников является также смысловая толерантность к преступлениям и правонарушениям, что свидетельствует, с одной стороны, о личностной приемлемости преступного поведения, а с другой стороны — о психологической защите по типу отрицания негативного смысла преступной деятельности. В целом преступникам присущи тенденции негативизации образа права и уменьшения его когнитивной дифференцированности. Не последнее место в детерминации этих отличий занимает криминальная субкультура, которая вооружена средствами «индоктринации» преступных ценностей и прочих смысловых образований в индивидуальное сознание. «Вживление» смыслов и ценностей группового преступного сознания в сознание конкретному индивиду осуществляется в культурно опосредованной форме. Медиатором между сознанием криминальной группы и сознанием отдельного индивида является знак-переносчик криминальных смыслов и ценностей. Действительно, в криминальных сообществах благодаря языковым (криминальный жаргон) и семиотическим (криминальные татуировки, криминальные жесты и пр.) средствам процесс криминализации личности значительно ускоряется [120; 121].

Для полноты обзора целесообразно раскрыть те трансформации смысловой сферы и смысловой регуляции личности преступника, которые происходят уже после совершения преступления в процессе отбывания наказания в исправительно-трудовых учреждениях. Эти трансформации демонстрируют мощь криминогенного воздействия, которое криминальная среда оказывает на личность. Исправительно-трудовые учреждения известны не только возможностями конструктивной ресоциализации личности преступника, но также славятся огромным потенциалом криминализации личности. Этот потенциал возникает как следствие скопления большого числа носителей криминальной субкультуры и высокой плотности криминальных коммуникаций. Негативное влияние длительного или многократного пребывания в исправительно-трудовых учреждениях обусловлено эффектом «криминального заражения» или «призонизации», психологическая суть которого состоит в «инфицировании» личности криминальными ценностями и нормами . Считается также, что за счет новоприбывших криминальная среда исправительно-трудовых учреждений способна к воспроизводству и регенерации, для чего изобретаются системы инициаций, ритуалов, проб и испытаний для приема новичка в тюремное сообщество. Ритуально-экзаменационный характер «тюремной прописки» способствует повышению значимости тюремного сообщества для новичка, то есть является средством планомерного формирования криминальных идентификаций и референтных отношений к криминальной группе . Врастание новичка в криминальное сообщество исправительно-трудового учреждения и свыкание с системой смыслов корпоративного преступного сознания раскрываются как процессы психологической защиты и адаптации личности. Трансформация смысловой сферы при попадании в исправительно-трудовое учреждение вполне закономерна, поскольку изменения смысловых структур личности всегда опосредованы сменой ее социальной позиции, передвижением в системе общественных отношений [ 16].

Смысловые деформации образа права в процессе отбывания наказания у лиц, совершивших неосторожные (неумышленные) преступления, изучены А. Г. Белобородовым. В его исследовании показано, что в результате двухлетнего стажа пребывания в исправительно-трудовом учреждении у «случайных преступников» — в целом социально положительных лиц — смысловой пласт образа права подгоняется под криминальный тип осмысления действительности, в то время как его конфигурация до тюремного заключения походила больше на образ права законопослушных граждан. Системный характер смысловых нарушений образа права прослеживается на материале изменений и глобальных правовых ценностей, и парциальных правовых конструктов. Правовые ценности, ранее обладающие регуляторной силой, опускаются в субъективной иерархии и девальвируются, вырождаются в знаемые ценности. В дальнейшем эти ценности не оказывают должного регулирующего влияния на поведение субъекта, что является фактором рецидивного риска и смыслового барьера по отношению к правовой информации. Система смысловых конструктов в сфере оценки правовой действительности схематизируется и упрощается, теряет когнитивную сложность; у объектов, связанных с охраной правопорядка и уголовным преследованием, появляются отрицательные коннотации, а у объектов, позволяющих увиливать от уголовной ответственности, наоборот, появляется положительный смысл. Кроме того, в структуре индивидуального образа права становятся заметны смысловые конструкты, которые были привнесены из группового сознания преступного сообщества исправительно-трудового учреждения.

Смысловые образования образа права участвуют не только в процессах социального познания, но также выступают как активно-деятельные отношения субъекта к действительности. Поэтому их нарушение ведет к снижению гибкости и адаптивности, «огрублению» социального поведения и жизненного пути личности. «При построении своего жизненного пути, решении различных проблем субъект, у которого существует когнитивно простая, прежде всего, негативно-эмоциональная модель правовой реальности, в меньшей степени будет учитывать требования действующих законов, ориентироваться на существующие в обществе правоотношения» [21, с. 79].

Самостоятельный комплекс теоретико-эмпирической информации в рамках психологии девиантного поведения составляют исследования, рассматривающие психологические механизмы и структуры регуляции целостного жизненного пути правонарушителей. Так, по данным разных исследований у правонарушителей снижена потребность в самореализации; не выражена потребность в смысле жизни; зарегистрировано пренебрежительное отношение к общечеловеческим ценностям как источникам смысла жизни; значительно расхождение между декларируемыми и реальными ценностями и смыслами жизни; представления о должной жизни не сбалансированы с реальными возможностями и средствами ее осуществления; отмечено равнодушие к будущей временной перспективе, нечеткость жизненных целей и отставание в развитии жизненных планов; в ответственных событиях жизни доминирует экстернальный локус контроля [52; 130].

Исчерпывающую психологическую характеристику жизненных планов как структур психической регуляции жизненного пути несовершеннолетних правонарушителей предлагает Ю. Р. Саар . При сравнительном исследовании на фоне показателей нормальной выборки прояснились такие психологические характеристики жизненных планов правонарушителей, как расплывчатость, неконкретность, краткосрочность, гедонистическая направленность, низкая ценностно-смысловая насыщенность, эгоцентричность. Все эти показатели (содержательные, структурные и временные), по мнению исследователя, целостно квалифицируют сферу ценностей и смыслов личности несовершеннолетних правонарушителей, а именно относительную ценностную бедность и ситуативность влечений, низкую опосредованность высшими, нравственно-этическими мотивами, диффузность смысла жизни [136, с. 23].

Способы ценностно-смысловой переработки жизненного опыта и оценки жизненных событий, характерные для личности правонарушителей — воспитанников воспитательно-трудовой колонии, впервые стали предметом специального анализа в исследовании В. С. Хомика [ 162]. В контексте данного исследования ранняя юношеская алкоголизация расценивалась как дополнительная предпосылка отклонений в жизненном пути личности. Цель работы заключалась в определении специфических особенностей механизмов переживания и осознания психологического времени жизненного пути у лиц, страдающих ранней алкоголизацией на фоне девиантного развития личности. Способы ценностно-смысловой переработки жизненного опыта в самосознании личности понимались как психологические механизмы регуляции ее жизненного пути. Конкретно к механизмам психологической регуляции жизненного пути, рассматриваемым в данном исследовании, были отнесены переживание времени жизни, временная ориентация личности, психологический возраст, уровень субъективного контроля.

Установлены значимые различия в психологических механизмах регуляции жизненного пути правонарушителей и нормальных лиц. По сравнению с контрольной выборкой в экспериментальной выборке превалирует гедонистическое переживание времени жизни и внешний контроль событий жизненного пути, что связано со снятием личностной ответственности за их инициацию и исход. Кроме того, у правонарушителей наблюдается расщепление прошлого и будущего времен, что связано с феноменом смысловой дезактуализации настоящего и прерыванием континуальности психологического времени. Вследствие трансформации субъективного переживания времени жизни правонарушители ощущают себя старше в сравнении с собственным хронологическим возрастом, а перспективная временная ориентация вытесняется краткосрочными целями [162; 163].

В результате теоретической и эмпирической работы В. С. Хо- мик верифицировал гипотезу о том, что «реальные различия жизненного пути юношей, злоупотребляющих алкоголем и характеризующихся нормальным поведением, проявляются в особенностях ценностно-смысловой переработки жизненного опыта и именно способы этой переработки в самосознании являются психологическими механизмами регуляции жизненного пути личности» [ 162, с.2]. На основании полученных результатов сформулированы практические рекомендации для проведения коррекционной работы с обследованным контингентом лиц в целях выправления и перестройки психологических механизмов регуляции жизненного пути. Эти рекомендации легли в обоснование конкретных методов коррекции субъективной картины жизненного пути личности.

В исследовании Е. В. Некрасовой изучены особенности рефлексии и переживания по поводу собственного жизненного пути у воспитанников трудовой колонии [ 106]. В ходе исследования выявлено, что чем выше уровень социальной ответственности испытуемых, тем интенсивнее рефлексия и переживание жизненного пути, яснее видение себя субъектом собственной жизни и критичнее отношение к себе во времени жизни. Для юных правонарушителей характерными оказались следующие особенности рефлексии и переживания жизненного пути: «доминирование краткосрочных целей (как непременная характеристика пассивной, импульсивной жизни), а тем самым, — «замыкание» на настоящем; не имеющее глубоких оснований в прошлом и настоящем произвольное насыщение будущего малореальными событиями, оторванность будущего и прошлого от настоящего (будущее воспринимается почти буквальным продолжением настоящего); избегание рефлексии прошлого и настоящего» [106, с. 11]. Кроме того, у правонарушителей обнаружена неадекватная удовлетворенность своей жизнью и беспочвенный инфантильный оптимизм относительно собственного будущего. По мнению исследователя, эти параметры субъективного отражения жизненного пути являются по своему внутреннему значению психологической защитой. Наоборот, «чем выше уровень ответственности юношей и девушек, их личностных системообразующих свойств, тем выше уровень их рефлексии и переживания по поводу жизни, включение самосознания в процесс определения смысла собственного бытия, формирование целей жизни, своей социальной идентичности, в изменение представлений о своем прошлом, настоящем, будущем; тем выше сформированность ценностного отношения к жизни» [106, с. 13].

Важно отметить, что особенности психической регуляции жизненного пути правонарушителей смыслом жизни до сих пор остаются слабо освещенными в плане теории и практически неизученными эмпирически в психологии девиантного поведения и криминальной психологии. Исключение составляют некоторые исследования зарубежных психологов, которые сфокусированы на динамике общей осмысленности жизни криминальной личности, а также на комплексном психологическом феномене психологического благополучия, в структуру которого осмысленность жизни интегрируется в качестве одного из ведущих измерений. Зарубежными исследователями собран богатый эмпирический материал, свидетельствующий о том, что уровень осмысленности и целенаправленности жизни у правонарушителей ниже, чем у нормальных испытуемых [171; 173].

Третья тенденция, пронизывающая современные исследования социальных отклонений, состоит в том, что акцент сдвигается от психологического анализа единичных актов девиантного поведения к изучению целостного девиантного образа и стиля жизни, а также отклоняющегося жизненного пути.

Утверждается, что «социальное отклонение, в принципе, не сводится к одному поступку. Нередко оно представляет собой систему поступков: деятельность, линию поведения человека, его образ жизни» [81, с. 100]. В частности, в современных психологических исследованиях все чаще «речь идет не об отдельных поступках, а о более или менее стабильном выработанном стереотипе поведения или даже о «стиле жизни», тесно связанном с устойчивыми личностными особенностями субъектов такого поведения» [33, с. 59]. Понятия образа жизни, стиля жизни и жизненного пути все чаще привлекаются для интерпретации результатов эмпирических исследований девиантного поведения и криминального развития личности, что связано с необходимостью раскрытия культурно-исторической, макросоциальной и микросоциальной, а также биографической детерминации девиаций [6; 10; 71; 145; 162; 163]. Не менее перспективна и обратная логика анализа, когда исследование концентрируется на вопросе о том, в какой мере и каким образом девиантная личность детерминирует свой жизненный путь, уникальный стиль жизни, как она вписывается в существующий образ жизни. Эта логика анализа будет воплощена в настоящем исследовании на материале смысловой регуляции жизненного пути и, в частности, на примере регуляции жизненного пути смыслом жизни криминальной личности.

Таким образом, выделенные тенденции позволяют в целом прогнозировать зону ближайшего развития психологических исследований девиантного поведения, а в контексте настоящего исследования — определиться с выбором предмета, соответствующего критериям научной новизны, актуальности, теоретической и практической значимости. Выбор предмета исследования должен осуществляться на пересечении указанных тенденций и ориентироваться на вытекающие из них требования.

1. Требование изучения внутренних причин, психологических детерминант и, в частности, личностной регуляции социальных отклонений.

2. Требование освещения интегральных механизмов личностной регуляции социальных отклонений, а не отдельных регулятор- ных структур и подструктур.

3. Требование рассмотрения личностной детерминации не эпизодических актов девиантного поведения, а регуляции целостного жизненного пути, способа жизни девиантной личности.

В соответствии с вышеуказанными требованиями в качестве предмета исследования в настоящей работе избрана смысловая регуляция жизненного пути девиантной личности.

В современной психологии жизненного пути одним из наиболее актуальных и перспективных направлений является исследование личности в качестве субъекта жизни. Психологическая кон — цепция субъекта жизни может базироваться на смысловом подходе к личности, на основании которого плодотворно решаются психологические проблемы субъекта предметной и коммуникативной деятельности. С общепсихологической точки зрения субъект жизни представляется носителем системы осознанной произвольной саморегуляции жизнедеятельности, а с позиций смыслового подхода — выступает прежде всего как носитель смысловой регуляции индивидуального жизненного пути.

Смысловая регуляция жизненного пути понимается как система смысловых структур и процессов, интегрированных в динамическую систему смысла жизни и обеспечивающих подчинение жизнедеятельности субъекта устойчивой совокупности жизненных отношений, а также выделение, презентацию и структурирование этих отношений в субъективной картине жизненного пути. Ведущей структурой смысловой регуляции жизненного пути личности является смысл жизни. Он рассматривается как динамическая смысловая система, интегрирующая множество разноуровневых смысловых структур и процессов и детерминирующая общую смысловую направленность жизненного пути личности. Смысловая регуляция возможна на двух уровнях: на неосознанном, непроизвольном уровне, а также на осознанном уровне, где она разворачивается как саморегулирование личностью индивидуального жизненного пути в соответствии со смыслом жизни. Осознанная смысловая саморегуляция жизненного пути конкретизируется как преимущественно целенаправленное, произвольное планирование, построение и преобразование субъектом собственного жизненного пути в соответствии со смыслом своей жизни, осуществляемое на основе его понимания. В свою очередь понимание смысла жизни — это форма его существования в индивидуальном сознании, которая заключается в более или менее полном и адекватном осознании субъектом общей смысловой направленности индивидуального жизненного пути, в системе субъективных представлений о содержании смысла своей жизни. В целостной системе осознанной саморегуляции смысловые структуры и процессы личности выполняют системообразующую и интегрирующую функцию. В этой связи сфор- мированность смысловой регуляции жизненного пути является главной предпосылкой развития личности в качестве субъекта жизни.

Уровень и качество психического развития субъекта жизни производны не только от возрастно-психологических факторов, но также от индивидуальных параметров регуляции жизненного пути смыслом жизни. Они определяют качество и уровень самодетерминации личностью жизненного пути в силу того, что смысл жизни выступает в качестве «функционального ядра» целостной системы психобиографической осознанной саморегуляции. Смысловая регуляция жизненного пути личности характеризуется двумя классами индивидуальных параметров — межсистемными, отражающими функциональное соотношение смысловой регуляции с другими системами психической детерминации, и внутрисистемными, раскрывающими внутреннюю структурно-функциональную организацию смысловой регуляции.

Универсальным межсистемным параметром смысловой регуляции жизненного пути личности является функциональное соотношение смысла жизни с другими регуляторами несмысловой природы. Класс внутрисистемных характеристик составляют следующие параметры смысловой регуляции жизненного пути личности: соотношение каузальных и смысловых межсобытийных связей в системе психической регуляции жизненного пути; уровень общей осмысленности жизни; баланс личностных ценностей и индивидуальных потребностей в динамической системе смысла жизни; структурная организация смысла жизни (по признакам широты, иерархичности и структурированности); степень осознанности смысла жизни; уровень активности его практической реализации; временная локализация смысла жизни; опосредованность смысла жизни жизненными целями, планами и программами. Выделенные параметры являются дифференциальными характеристиками, ко — торые позволяют специфицировать индивидуальные различия смысловой регуляции жизненного пути и установить уровень развития личности как субъекта жизни [63; 65].

Теоретический анализ отечественных и зарубежных концепций свидетельствует, что личность как субъект жизни характеризуется следующими показателями по выделенным параметрам смысловой регуляции жизненного пути: доминированием смысла жизни среди прочих регуляторов несмысловой природы; преимущественной ориентацией на смысловые, а не на каузальные межсобытийные связи (телеологичность психической регуляции жизненного пути); высоким уровнем общей осмысленности жизни; преобладанием в структуре источников смысла жизни общечеловеческих и макросоциаль- ных ценностей; широтой, иерархичностью и структурированностью как индикаторами внутренней структурной организации смысла жизни; высокой активностью в практической реализации смысла жизни; глубоким пониманием, осознанностью содержания смысла жизни; транспективной или перспективной локализацией смысла жизни на оси психологического времени; опосредованностью смысла жизни жизненными целями, планами и программами.

Напротив, низкий уровень развития субъекта жизни детерминирован недостаточной включенностью смысла жизни в систему психической регуляции жизненного пути; доминированием каузальных межсобытиных связей над смысловыми связями в структуре субъективной картины жизни; низким уровнем общей осмысленности жизни; ориентацией личности на индивидуальные потребности, а не на бытийные ценности как источники смысла жизни; сравнительной узостью, низкой иерахизацией и слабой структурированностью смысла жизни; низкой активностью в сфере осуществления смысла жизни; неосознанностью или неглубоким пониманием содержания смысла жизни; концентрацией смысла жизни во временных модусах психологического прошлого или настоящего; малой опосредованностью смысла жизни жизненными целями, планами и программами.

Характеристики личности как субъекта и не субъекта жизни верифицировались в сравнительном исследовании смысловой регуляции жизненного пути нормальной и девиантной личности. Общая гипотеза исследования заключалась в предположении о том, что особенности смысловой регуляции обусловливают отклонения в жизненном пути девиантной личности. У лиц с нарушениями социального поведения смысловая регуляция жизненного пути сформирована в недостаточной степени и деформирована под влиянием отклоняющегося образа жизни, что депривирует их способность выступать в качестве субъекта жизни и препятствует реализации социально-нормативного жизненного пути.

Общая гипотеза распадается на ряд частных гипотез.

1. Регуляция смысла жизни не занимает ведущего места в системе психической детерминации жизненного пути девиантной личности и, в частности, ее жизненного выбора.

2. Регуляция жизненного пути девиантной личности осуществляется преимущественно с ориентацией на каузальные межсобытийные связи при незначительной ориентации на смысловые связи жизненных событий и смысл жизни в целом.

3. Уровень общей осмысленности жизни девиантной личности низок, что связано со специфическими искажениями смыслового пласта субъективной картины жизненного пути.

4. Баланс личностных ценностей и индивидуальных потребностей в структуре источников смысла жизни девиантной личности сдвинут в сторону преобладания потребностей.

5. Структурная организация системы смысловой регуляции жизненного пути девиантной личности характеризуется узостью, слабой иерархизацией и низкой структурированностью смысла жизни.

6. Степень осознанности смысла жизни девиантной личности недостаточна для организации системы сознательной смысловой саморегуляции жизненного пути.

7. Психологическое время жизни девиантной личности деформировано, что обусловлено дисгармоничным распределением смысла жизни в его континууме. Смысл жизни девиантной личности преимущественно локализован в прошлом и настоящем при относительной смысловой опустошенности модуса психологического будущего.

8. Смысл жизни девиантной личности недостаточно опосредован жизненными целями, планами и программами как средствами осознанной психобиографической саморегуляции.

В качестве объекта исследования (основная группа) были избраны лица юношеского возраста с криминальными отклонениями социального поведения. В связи с необходимостью проведения сравнительного исследования вводилась контрольная группа: в ее состав отбирались лица юношеского возраста без нарушений социального поведения — учащиеся 1 0 — 11 классов общеобразовательных средних школ г. Гродно и студенты 1 — 5 курсов ГрГУ им. Я. Купалы. Общий объем выборки составил 237 человек, среди которых 1 04 испытуемых — девианты, а остальные — лица без девиаций социального поведения.

В основание методики исследования был положен синтетический качественно-количественный подход к изучению смысловой сферы и смысловой регуляции личности, который комбинирует психометрические и проективные методы. В качестве методов сбора эмпирического материала применялись модифицированные версии каузометрического психобиографического анализа, методики предельных смыслов, методики изучения жизненных целей, методики определения временной ориентации личности, а также тест смысложизненных ориентаций и цветовой тест отношений. Широко использовались средства биографического метода — автобиографическая беседа, эпистолярное сочинение и рефлексивное интервью «Жизненный выбор». Статистическая обработка данных производилась при помощи методов описательной статистики, таксономического, корреляционного и регрессионного анализа, а также посредством непараметрических критериев оценки значимости различий: Q — критерия Розенбау- ма, U — критерия Манна-Уитни, G — критерия знаков, критерия Хг2 Фридмана, L — критерия тенденций Пейджа, %2 — критерия Пирсона и критерия ф* — угловое преобразование Фишера.

Результаты статистической обработки и содержательной интерпретации полученных данных можно систематизировать в следующих основных выводах.

1. Регуляция смыслом жизни не занимает ведущего места в системе психической детерминации жизненного пути и, в частности, жизненного выбора девиантной личности. Установлено, что правонарушители значимо чаще опосредуют свои решения логикой удовлетворения потребностей и логикой реагирования на стимул (ф* = 4, 01 и 4, 39, р < 0, 01), в то время как правопос- лушные испытуемые в большей мере руководствуются логикой социальной нормативности, логикой смысложизненной необходимости и логикой свободного выбора (ф* = 2, 42, 6, 21 и 2, 59, р < 0, 01). Обнаружено, что размерность пространства смысловых критериев жизненного выбора девиантной личности значимо меньше, чем у лиц без криминальной девиации поведения (Q = 37, р < 0, 01). Выявлено, что испытуемые экспериментальной группы больше склонны принимать решения на основе взвешивания одной из жизненных альтернатив при игнорировании остальных (безальтернативный способ) (ф* = 157, 2, р < 0, 01), а испытуемые контрольной группы, напротив, тяготеют к многоаспектному осмыслению всех потенциальных вариантов жизни (альтернативный способ) (ф* = 290, 8, р < 0, 01). Сравнение корреляционных плеяд критериев жизненного выбора девиантной и нормальной личности также показывает, что смысловая регуляция не является центральной и «ядерной» системой психической детерминации жизненного пути в условиях девиантного синдрома (см. рисунок 1, 2).

Корреляционная плеяда, отражающая структуру психической

 Корреляционная плеяда, отражающая структуру психической

регуляции жизненного выбора в контрольной группе

Корреляционная плеяда, отражающая структуру психической

 Корреляционная плеяда, отражающая структуру психической

регуляции жизненного выбора в основной группе

Условные обозначения компонентов плеяд: ЛУП — логика удовлетворения потребностей, ЛРС — логика реагирования на стимул, ЛП — логика предрасположенности, ЛСН — логика социальной нормативности, ЛСЖ — логика смысло- жизненной необходимости, ЛСВ — логика свободного выбора.

В целом полученные результаты позволяют констатировать, что специфическое отличие жизненного пути и, в частности, жизненного выбора девиантной личности заключается в том, что смысл жизни и жизненные ценности дезактивированы, слабо задействованы в психической регуляции.

2. Установлено, что в структуре субъективной картины жизненного пути девиантов превалируют каузальные связи (ф* = 3, 99, р < 0, 01), в то время при высоком уровне развития смысловой регуляции должны доминировать смысловые межсобытийные связи, что наблюдается у нормальных испытуемых (ф* = 3, 88, р < 0, 01). Выявлено, что в смысловом пласте субъективной картины жизненного пути девиантной личности значимо чаще встречаются негативные смысловые связи (ф* = 7, 72, р < 0, 01 ), а у правопос- лушных испытуемых преобладают позитивные смысловые связи (ф* = 7, 76, р < 0, 01). Деформации смыслового пласта субъективной картины жизненного пути, особенно те, которые выражаются в смысловой недостаточности настоящего и будущего, также значимо чаще регистрируются среди испытуемых экспериментальной группы (р < 0, 01, 0, 05). Эмпирически зафиксированные особенности строения субъективной картины жизненного пути деви- антной личности в комплексе свидетельствуют о том, что она в своей жизнедеятельности ориентируется преимущественно на каузальные межсобытийные связи при незначительном подчинении жизненного пути смыслу жизни.

3. Оказалось, что по уровню общей осмысленности жизни испытуемые основной группы значительно отстают от респондентов контрольной группы. Испытуемые с высокими балльными оценками по тесту СЖО значимо чаще присутствуют в контрольной группе (ф* = 4, 39, р < 0, 01), а с низкими баллами - в экспериментальной группе (ф* = 3, 99, р < 0, 01). Коэффициент ранговой корреляции Спирмена между уровнем общей осмысленности жизни (измеренному в баллах теста смысложизненных ориентаций) и абсолютным количеством смысловых межсобытийных связей в субъективной картине жизни (по данным каузометрического анализа) равняется 0, 93. Уровень общей осмысленности жизни по каузометрическому показателю хорошо апроксимирует уравнение линейной регрессии: у = 62, 21 + 0, 78х, где х - абсолютное количество смысловых межсобытийных связей в субъективной картине жизненного пути, у - уровень общей осмысленности жизни. Право- послушные испытуемые на статистически достоверном уровне превосходят правонарушителей по абсолютному количеству межсобытийных связей в смысловом слое субъективной картины жизненного пути (Q^ = 29, р < 0, 01). Из полученных результатов явствует, что уровень общей осмысленности жизни девиантной личности тотально снижен.

4. Установлено, что процент испытуемых с преобладанием ценностей в структуре смысла жизни выше в контрольной группе (ф* = 1, 97, р < 0, 05), а доля испытуемых с доминированием потребностей в структуре смысла жизни больше среди лиц с нарушениями социального поведения по криминальному типу (ф* = 2, 02, р < 0, 05).

Выяснилось, что правопослушные лица ассоциируют смысл своей жизни преимущественно с общечеловеческими, бытийными ценностями и макросоциальными ценностями, в то время как криминализированные лица черпают смысл своей жизни главным образом из индивидуальных потребностей и ценностей малых социальных групп. При этом испытуемые контрольной группы извлекают смысл жизни из более широкого и разнообразного набора источников, чем испытуемые экспериментальной группы (Q = 37, р < 0, 01). Для контент-аналитической обработки и таксономического анализа данных эпистолярных сочинений специально предложена классификация смысла жизни по критерию соотношения в его структуре индивидуальных потребностей и личностных ценностей. За основу градации видов смысла жизни взята идея Б. С. Бра- туся об уровнях развития смысловой сферы личности. Все содержательное многообразие смыслов жизни классифицируется на три вида: эгоцентрические, группоцентрические и просоциальные смыслы жизни. Установлено, что девиантная личность значимо чаще исповедует эгоцентрические смыслы жизни (ф* = 3, 42, р < 0, 01), в то время как нормальная личность вероятнее идентифицирует смысл своей жизни как просоциальный (ф* = 4, 88, р < 0, 01). Кроме того, обнаружилась тенденция маскирования правонарушителями индивидуальных эгоцентрических потребностей как источников смысла жизни под социальные общезначимые ценности (ф* = = 2, 12, р <0, 05). В результате возникают квазиценности - получившие мировоззренческую подоплеку и обоснованные смысловым опытом малой предкриминальной или криминальной группы потребности. Выявленные различия можно резюмировать как признаки смещения ценностно-потребностного равновесия в динамической системе смысла жизни девиантной личности в сторону преобладания потребностей.

5. Выявлено, что структурная организация динамической системы смысла жизни девиантной личности на статистически значимом уровне уступает структуре смысла жизни нормальной личности по всем основным параметрам — широте смысла жизни, его иерархизации и структурированности (р < 0, 01 для всех параметров). На основании полученных результатов произведена типоло- гизация вариантов структурной организации смысла жизни и предпринято наложение эмпирической типологии на теоретическую типологию, предложенную В. И. Чудновским . Типологический анализ позволил подчеркнуть отличия структуры смысла жизни девиантной личности и связать их с различными способами личностного бытия (см. таблицу 1 ).

Т а б л и ц а Типы структурной организации смысла жизни

Типы структуры Широта смысла жизни Узость смысла жизни
смысла жизни Сильная Слабая Сильная Слабая
  иерархизация иерархизация иерархизация иерархизация
Низкая Тип 1. Тип 2. Тип 3. Тип 4.
структурированность Разорванная Конгломератная Монолитная Распадающаяся
  структура структура структура структура
Высокая Тип 5. Тип 6. Тип 7. Тип 8.
структурированность Гармоничная Номинальная Авторитарная  
  иерархия структура структура  

Выяснилось, что испытуемым экспериментальной группы в основном присущи деструктивные типы структуры смысла жизни — «распадающаяся структура» (ф* = 7, 69, р < 0, 01 ), «монолитная структура» (ф* = 4, 21 , р < 0, 01 ), «разорванная структура» (ф* = 1, 67, р < 0, 05), «номинальная иерархия» (ф* = 4, 51, р < 0, 01). Для испытуемых контрольной группы, наоборот, характерны конструктивные типы структуры смысла жизни - «гармоническая иерархия» (ф* = 5, 3, р < 0, 01) и «авторитарная иерархия» (ф* = 2, 5, р < 0, 01). По остальным типам структурной организации смысла жизни значимые различия не обнаружены. В целом можно констатировать преобладание среди девиантов тех типов структурной организации смысла жизни, которые блокируют становление личности субъектом жизни.

6. Градация уровней и критериев понимания смысла жизни, используемая в настоящем исследовании, представлена в таблице 2.

Т а б л и ц а Критерии уровней понимания смысла жизни

Уровни понимания смысла жизни Критерии понимания смысла жизни
Описание Объяснение Критика Прогноз Действие
Непонимание
Констатирую щий +
Интерпретирующий + +
Критический + + + + +

Установлено, что испытуемые экспериментальной группы значительно чаще застревают на уровне непонимания смысла жизни (ф* = 2, 08, р < 0, 05) или констатирующего понимания (ф* = 5, 54, р < 0, 01), в то время как испытуемые контрольной группы продвигаются дальше к уровням интерпретирующего (ф* = 4, 2, р < 0, 01 ) и критического (ф* = 3, 88, р < 0, 01) понимания. Данное обстоятельство свидетельствует о недоразвитии у девиантной личности сознательной саморегуляции жизненного пути, об уменьшенной способности критически осмыслить и переоценить свой образ и стиль жизни, вмешаться и внести конструктивные поправки в ход жизнедеятельности.

7. Обнаружено, что девиантная личность отличается от нормальной сравнительно низким уровнем общей активности, нацеленной на практическое воплощение смысла жизни (Q = 32, р < 0, 01). На пересечении показателей осознанности смысла жизни и активности его реализации была построена типология жизненной позиции личности, в которой выделяются действенная, импульсивная, созерцательная и страдательная позиция (см. таблица 3). За основу типологии принята общая идея Д. А. Леонтьева об осознанности и активности как базовых факторах смысловой регуляции жизнедеятельности.

Т а б л и ц а Типы жизненной позиции личности

Типы жизненной позиции личности Осознанность смысла жизни
Осознанность Неосознанность
Активность реализации и смысла жизни Активность Действенная Импульсивная
Пассивность Созерцательная Страдательн ая

Зафиксированы значимые различия в проявлении разных типов жизненной позиции в основной и контрольной группе: девиант- ные испытуемые чаще демонстрируют страдательную (ф* = 5, 98, р < 0, 01) и импульсивную (ф* = 1, 66, р < 0, 05) жизненную позицию и реже - действенную (ф* = 3, 78, р < 0, 01) и созерцательную (ф* = 4, 96, р < 0, 01).

8. Обнаружены статистически достоверные различия между девиантной и правопослушной личностью в ценностно-смысловом отношении ко всем модусам времени жизни — прошлому (%2 = 29, 94, р < 0, 01, при v = 2), настоящему (%2 = 7, 62, р < 0, 05, при v = 2) и будущему (х2 = 40, 17, р < 0, 01, при v = 2). Доказано, что эти различия детерминированы неравномерностью распределения смысла жизни в континууме психологического времени девиант- ной личности. Оказалось, что смысл жизни девиантной личности центрирован преимущественно на прошлом (ф* = 3, 87, р < 0, 01) и настоящем (ф* = 3, 43, р < 0, 01), в то время как нормальная личность обладает перспективным (ф* = 3, 85, р < 0, 01) или транспек- тивным локусом (ф* = 3, 70, р < 0, 01) смысла жизни.

9. Выяснилось, что жизненные цели девиантов отличаются низкой степенью детализации, структурированности, связности и соподчиненности (р < 0, 01). В целом продуктивность целе- полагания в биографическом масштабе девиантной личности ниже, чем у нормальной личности (ф* = 4, 14, р < 0, 01). Регуля- торные процессы планирования и программирования жизненного пути в условиях девиантного синдрома дезактивированы, что выражается в недостаточной оснащенности смысла жизни средствами прагматической реализации (Q = 1 9, р < 0, 01).

В результате предпринятого эмпирического исследования определены специфические нарушения и деформации динамической системы смысла жизни в структуре девиантной личности, которые затрагивают все основные параметры смысловой регуляции ее жизненного пути. Результаты исследования свидетельствуют о том, что девиантную личность от нормальной отличает тотальное снижение регуляторного потенциала смысла жизни в системе психической регуляции жизненного пути. Наряду с общей гипотезой о том, что нормальные испытуемые обнаруживают более высокий уровень субъектности жизни, чем их девиантные сверстники, подтвердились частные гипотезы о том, что смысловая регуляция жизненного пути девиантной личности несформирова- на, недоформирована или деформирована по всем выделенным параметрам. Полученные результаты обнаруживают специфическое искажение смысла жизни, типичное для девиантного синдрома и ограничивающее развитие личности как субъекта жизни, и позволяют наметить магистральные направления развивающей и коррекционной работы в целях повышения индивидуального уровня субъектности.

Январь 24, 2019 Коррекционная психология
Еще по теме
ГЛАВА 3. ПРОГРАММА ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ КОРРЕКЦИИ СМЫСЛОВОЙ РЕГУЛЯЦИИ ЖИЗНЕННОГО ПУТИ ДЕВИАНТНОЙ ЛИЧНОСТИ
ГЛАВА 2. МЕТОДИКА ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ КОРРЕКЦИИ СМЫСЛОВОЙ РЕГУЛЯЦИИ ЖИЗНЕННОГО ПУТИ ДЕВИАНТНОЙ ЛИЧНОСТИ
ГЛАВА 4. АПРОБАЦИЯ И ОЦЕНКА ЭФФЕКТИВНОСТИ ПРОГРАММЫ ПСИХОКОРРЕКЦИИ СМЫСЛОВОЙ РЕГУЛЯЦИИ ЖИЗНЕННОГО ПУТИ ДЕВИАНТНОЙ ЛИЧНОСТИ
К.В. КАРПИНСКИЙ. ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ КОРРЕКЦИЯ СМЫСЛОВОЙ РЕГУЛЯЦИИ ЖИЗНЕННОГО ПУТИ ДЕВИАНТНОЙ ЛИЧНОСТИ, 2002
СМЫСЛОВАЯ РЕГУЛЯЦИЯ ЖИЗНЕННОГО ПУТИ ЛИЧНОСТИ
Система смысловой регуляции жизненного пути личности
Психическая регуляция жизненного пути
ПСИХИЧЕСКАЯ РЕГУЛЯЦИЯ ЖИЗНЕННОГО ПУТИ
Системный характер целевой регуляции жизненного пути
О ПСИХОЛОГИЧЕСКИХ МЕХАНИЗМАХ РЕГУЛЯЦИИ ЖИЗНЕННОГО ПУТИ И ЗАНЯТОСТИ.
О ПСИХОЛОГИЧЕСКИХ МЕХАНИЗМАХ РЕГУЛЯЦИИ ЖИЗНЕННОГО ПУТИ И ЗАНЯТОСТИ.
И.Ялом, таким образом, акцентирует значимость трех ПАРАМЕТРОВ РЕГУЛЯЦИИ ЖИЗНЕННОГО ПУТИ ЛИЧНОСТИ СМЫСЛОМ ЖИЗНИ.
ГЛАВА 3. ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ПСИХОЛОГИЯ ЖИЗНЕННОГО ПУТИ ЛИЧНОСТИ
Добавить комментарий