РАБОТА С КОНФЛИКТАМИ В ГУМАНИСТИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ

Современные психотерапевтические направления, инспирированные развитием гуманистической психологии, во многом противопоставляют себя классическим подходам психотерапии. Подобно тому, как в свое время ученики и последователи Фрейда уходили от него и создавали собственные теории и направления, часто в оппозиции к классическому психоанализу своего учителя, так и многие из тех, кто получил первый опыт работы с клиентом в психоаналитической парадигме, впоследствии не просто отказываются от нее, но и активно противостоят ей. Именно поэтому, видимо, гуманистическое направление в психотерапии и считается наиболее разнородным, поскольку принадлежность к нему зачастую определяется даже не приверженностью каким-то определенным идеям, но противопоставлением себя динамическому и поведенческому направлениям. Не отказываясь от методических приобретений психоанализа и признавая его терапевтические возможности, современные психотерапевты, однако, оспаривают психоанализ как теорию личности, опасаясь, что предлагаемая им модель человека серьезно ограничивает эффективность и развитие терапевтических стратегий. Изменяется само понятие сути психотерапии, пациент (более деликатное медицинское наименование больного) становится клиентом, слово «лечение» исчезает в силу отказа от самой медицинской модели психотерапии, зато появляется понятие личностного роста и возникают дискуссии вокруг содержания психотерапевтического воздействия и его границ.

К. Роджерс, один из наиболее популярных в России представителей гуманистической психологии, пишет, что происшедшие в нем профессиональные изменения выразились в следующем: если в начале своей деятельности он задавал себе вопрос: «Как я смогу вылечить или изменить этого человека?», то впоследствии он ставил перед собой задачу: «Как создать отношения, которые этот человек может использовать для своего собственного личностного развития?» (Роджерс, 1994, с. 74). Одно из явных противопоставлений гуманистического подхода психоаналитическому связано с протестом против того элемента принуждения, который присутствует в его ортодоксальных формах.

Роджерс пересказывает эпизод из собственного опыта, когда понравившийся ему пример беседы, в которой «психолог выглядел как проницательный умный человек, быстро добравшийся до источников трудностей», через несколько лет показался ему «умным юридическим допросом, который убедил родителя в наличии у него неосознаваемых мотивов и вырвал признание его вины. Сейчас я знаю из собственного опыта, что такая беседа не принесет настоящей пользы ни родителю, ни ребенку. Этот случай заставил меня прийти к выводу, что я должен отказаться от любого подхода, который является принудительным или подталкивающим клиента, причем не из теоретических соображений, но потому, что такие подходы только с виду эффективны» (Роджерс, 1994, с. 52).

Традиционные направления психотерапии (прежде всего психоаналитической ориентации) опираются в планировании процесса работы с клиентом на своего рода диагноз — оценку поведения и переживаний клиента в прошлом и настоящем. Терапевты, работающие в гуманистической (и прежде всего экзистенциальной) психологии, предпочитают обходиться без диагноза, а зачастую считают его и просто вредным. Типичные возражения против диагноза связаны с его потенциально искажающим влиянием на понимание реальных проблем клиента за счет неизбежной их «типизации», с «объектным» взглядом на клиента, с «классификацией» его проблем и т. д. Когда Р. Мэй занимался проблемой тревожности, он провел полтора года в постельном режиме в туберкулезном санатории. Именно в это время он познакомился с двумя замечательными работами по тревожности Фрейда и Кьеркегора. И хотя Мэй высоко оценил фрейдовские описания тревожности как возврата вытесненного, как реакции Эго на потерю, это были лишь теории. Кьеркегор описывал тревожность как борьбу живого существа против несуществования — и это было именно то, что непосредственно переживал сам Мэй в его борьбе со смертью или с перспективой остаться пожизненным инвалидом, то, через что проходил он сам и его товарищи, другие пациенты. Если Фрейд описывал психические механизмы возникновения тревожности, то

Кьеркегор описывал то, что непосредственно переживается человеческими существами в кризисе — а именно кризисе жизни и смерти, реальном для нас, пациентов, но кризисе, который, я полагаю, в своих существенных проявлениях не отличается от других кризисов людей, которые приходят за терапией…

Фрейд писал на техническом уровне, где его гений был высочайшим, и, возможно, больше, чем кто-либо в его время, он знал о тревожности. Кьеркегор, гений другого рода, писал на экзистенциальном, онтологическом уровне; он знал тревожность» (May, 1983, р. 14-15).

Другая явная оппозиция — это отказ от ориентации на поиск причин переживаемых человеком трудностей в его прошлом и перенос акцента на «здесь и сейчас», на значение непосредственного переживания настоящего. Для большинства сегодняшних психотерапевтических школ внимание к актуальным отношениям, взаимодействию, переживаниям человека не означает, однако, отрицания значимости прошлого опыта. Если в классической психотерапии (особенно построенной по медицинской модели) психотерапевтический процесс фактически представляет собой процесс активного воздействия терапевта на клиента, то в психотерапиях современной ориентации (например, в экзистенциальной психотерапии) психотерапевтический процесс — это то, что происходит в самом клиенте, в его душе. Одну из своих книг Дж. Бьюджен- таль начинает следующим образом:

Я слушал в течение более тридцати лет, более пятидесяти тысяч часов мужчин и женщин, которые говорили о том, чего они хотят от жизни. Инженеры, полицейские, проститутки, адвокаты, учителя, администраторы, домохозяйки, секретарши, студенты колледжа, няньки, доктора, монахини, таксисты, министры и священники, наемные солдаты, рабочие, профессора, клерки, актеры и многие другие приглашали меня побыть рядом с ними, когда исследовали глубины своей души (курсив мой. — Н. Г.), чтобы найти то, к чему они сильнее всего стремятся; когда они преодолевали боль и воспаряли от радости этих поисков, когда они испытывали страх и находили в себе мужество для этой личной одиссеи (Бьюдженталь, 1998, с. 20).

Это выражение «побыть рядом с ними», а также подчеркивание не просто активности клиентов в психотерапевтическом процессе, но их самостоятельной и собственной жизни, при фрагменте которой присутствует психотерапевт, очень характерно для профессиональной и личной позиции Бьюджен- таля. Но в чем же тогда роль терапевта? Если психотерапевтический процесс — это не процесс воздействия психотерапевта на клиента, а то, что происходит в самом человеке, если терапевт просто находится «рядом», то в чем тогда его функция? Роль психотерапевта в том, чтобы способствовать процессу, идущему внутри клиента, стимулировать его, побуждать к «исследованию» собственного опыта.

Одна из наиболее впечатляющих особенностей подобных подходов заключается в том, что человек должен отказаться от влияния на другого, от попыток его изменить. Склонность к влияниям на других является одним из свойств человеческой природы.

Я думаю, в нашей культуре все подвержены следующему штампу: «Каждый человек должен чувствовать, думать и верить так же, как я». Мы обнаруживаем, что нам очень трудно позволить детям, родителям или супругам чувствовать по-другому в отношении каких-либо проблем. Мы не позволяем нашим клиентам или студентам отличаться от нас или реализовывать их жизненный опыт по-своему. Как нация мы не можем позволить другой нации думать или чувствовать иначе, чем мы (Роджерс, 1994, с. 62).

И хотя Роджерс пишет о своей культуре, пожалуй, речь идет о достаточно распространенных свойствах человеческой натуры. Желание, чтобы другие разделяли наши мнения или наши чувства, на мой взгляд, совсем не обязательно является признаком нашего догматизма или приверженности стереотипам.

Согласие с нами, разделение нашего опыта — это признание нашей модели, нашего способа существования в этом мире, самой нашей личности, экзистенциальную потребность в котором испытывает каждый живой человек. Напротив, столкновение с иными моделями жизни, иными способами восприятия или просто иными оценками и представлениями может порождать тревожность или даже неуверенность. Отсюда вытекает одно из требований к профессиональной позиции психотерапевта, отказывающегося от права воздействия на других, — это неискажение своим опытом непосредственного переживания клиентом его ситуации. Как пишет А. Маслоу о «подлинных» отношениях с другими, «…им можно позволить оставаться самими собой» (1995, с. 162).

В этом случае психотерапия превращается в подлинный диалог человека с самим собой, а психотерапевт — в посредника, помогающего человеку найти путь к самому себе.

Январь 24, 2019 Коррекционная психология
Еще по теме
3.4. ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНО-ГУМАНИСТИЧЕСКАЯ МОДЕЛЬ ВНУТРЕННЕГО КОНФЛИКТА.
Гуманистическая психология
ДРУГИЕ АСПЕКТЫ ГУМАНИСТИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ
ГУМАНИСТИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ (HUMANISTIC PSYCHOLOGY)
ГУМАНИСТИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ
СОЗДАНИЕ ГУМАНИСТИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ
ГЛАВА 2. ГУМАНИСТИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ ЖИЗНЕННОГО ПУТИ ЛИЧНОСТИ
АМЕРИКАНСКАЯ АССОЦИАЦИЯ ГУМАНИСТИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ (AMERICAN ASSOCIATION OF HUMANISTIC PSYCHOLOGY)
В недрах рефлексивно-гуманистической психологии
Н. С. Явленская ФОРМИРОВАНИЕ ГУМАНИСТИЧЕСКОЙ НАПРАВЛЕННОСТИ БУДУЩИХ СЕМЕЙНЫХ ПСИХОЛОГОВ
СЕКУЛЯРНЫЙ ГУМАНИЗМ: ПРЕНЕБРЕГАЕМАЯ ВЕРСИЯ ГУМАНИСТИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ
ЗАДАЧИ, СТОЯЩИЕ ПЕРЕД ГУМАНИСТИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИЕЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ
ГУМАНИСТИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ КАК ПАРАДИГМАЛЬ-НАЯ ОСНОВА ТЕОРИИ ВОСПИТАНИЯ
Работа с конфликтами
ГЛАВА РАБОТА С КОНФЛИКТАМИ: ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ
ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКАЯ РАБОТА С КОНФЛИКТОМ
НАЧАЛО ПРАКТИЧЕСКОЙ РАБОТЫ С КОНФЛИКТАМИ
РАЗДЕЛЬНАЯ РАБОТА С УЧАСТНИКАМИ КОНФЛИКТА
социальная работа с бывшими участниками военных конфликтов
Смирнова Анна Евгеньевна КОРРЕКЦИОННАЯ РАБОТА ПО УРЕГУЛИРОВАНИЮ ЭТНИЧЕСКОГО КОНФЛИКТА.
Добавить комментарий