НАРРАТИВНОЕ ПРОСТРАНСТВО КРИЗИСНОЙ психологии

Каждый человек — всегда рассказчик историй, он живет в окружении историй, своих и чужих, и все что с ним происходит, видит сквозь их призму. Вот он и старается подогнать свою жизнь под рассказ о ней.

Ж. 17. Сартр

В настоящей статье поднимаются актуальные проблемы как теоретического, так и сугубо практического характера, связанные с определением роли и места человека в психологии. Подчеркивается актуальность использования нарративного анализа в кризисной психологии и практической психологии в целом. В статье большое внимание уделяется «нарративному пространству кризисной психологии». Описывается процедура оптимистического варианта выхода из кризиса. Детально рассматривается третий этап — этап осмысления или переосмысления — выхода из кризисной ситуации.

Вектор постнеклассичеекой (B.C. Степин) психологии намечен. Огромное количество публикаций, в том числе и на русском языке, — тому свидетельство. Как и ожидалось, академическая психология сопротивляется принятию рассказа о человеке не только за возможный предмет новой психологии, но и за реальность человеческого бытия. То, что человек — существо говорящее, не вызывает ни у кого сомнения. Он в разное время был обозначен как существо прямоходящее, думающее, делающее и все эти характеристики соответствуют одному и тому же виду — представителю животного мира. Но только человек может относиться к себе самому как к другому, раздваивать свое сознание, чтобы проверить, удостовериться в своем существовании. (Забегая вперед, отметим, что в кризисной ситуации возможность удостовериться в своем существовании есть условие безболезненного выхода из состояния неблагополучия, в конечном счете, условие выживания).

Психология, чтобы остаться с человеком, не потерять его, должна смотреть на жизнь глазами человека. Она и создана для того, чтобы дух, которому нет возможности появиться на научной сцене с помощью естественных наук, мог иметь своего представителя. Наукам о человеке, таким как биология, физиология, анатомия и другим, нет опасности потери человека, потому что они рассматривают человека в виде существа неодухотворенного.

Психология, взяв пример с естественных наук, лишила человека голоса, своего Я, он, как великий немой, мог перемещаться, реагировать, видеть сны и в лучшем случае думать. Все остальное за него подсмотрят ученые, проведут корреляционный и факторный анализы и умело проинтерпретируют.

Нет, психология может, конечно, снизойти и изучать человеческую речь, но это исследование может быть о том, как освоить другой язык и что станет с родным языком, какие средства использует человек для вступления в общения. Да, мы забыли, что язык — еще и средство общения. А что там с жизнью происходит: человек вообще-то живет? Если и живет, то все это как будто специально назло ученому, так как именно индивидуальная жизнь (а другой и нет) мешает вынести выверенный приговор с точностью лучше до 0,001, потому что точность на уровне 0,1 все же вызывает сомнения в достоверности полученных результатов.

Как получилось, что психологи перестали интересоваться жизнью своих испытуемых? Мышление, мотивы, способности, воля, эмоции, темперамент, характер — все это мы можем изучить. Но на выборке людей, которых ученый для удобства «отключил» от жизни. Нашему ученому не интересно, что он при этом думает, чувствует, мечтает, какие заботы его волнуют. Добавим, мы можем еще изучать самооценку, самоотношение, Я-концепцию. Но это то же, что и предыдущие характеристики, но только на себя, а не во вне. Но при этом запрещено вступать в диалог, а тем более высказывать свою точку зрения исследователю. Исследователь знает, что надо, как надо, и точно знает, что голос может иметь только главный в паре психолог — испытуемый.

Сделаем небольшой экскурс в историю отечественной психологии. Отечественная или, точнее, советская психология — парадоксальное явление в мировой психологии. Свое становление начав с теории культурно-исторического развития личности ребенка, опередив развитие мировой психологии почти на полвека, потом вернулась, словно испугалась своей очевидной новизны, по существу к рефлексологии И.М. Сеченова и И.П. Павлова. Наиболее отчетливо этот шаг проявился в психологии деятельности, которая все же не так однозначна, как ее интерпретируют наиболее убежденные ее приверженцы, как кажется на первый взгляд.

Развитие психологии протекало без особых трудностей и для психологии, и для психологов, но тут на рубеже 80-90 годов XX века у советской психологии внезапно появилась своя практика. Когда страна качнулась в сторону демократии, возникла потребность в практической психологии. И обнаружилось, что отечественная психология не предусматривала выхода психологов в жизнь, когда они сами должны были реализо- вывать свои открытия. Когда дело касалось реальной жизни, психологи просто передавали результаты своих открытий и разработок спортсменам, инженерам, медикам, руководителям. Так и появились спортивная психология, медицинская психология, педагогическая психология, инженерная психология и другие психологии с прилагательным, обозначающими ту область практики, где психология могла пригодиться.

С появлением кризисной психологии отстраненное отношение исследователя к своему оппоненту или, как сейчас любят говорить, информатору не срабатывает. Кризисная психология не может отделить исследование от помощи, спасателя от пострадавшего. Не удивительно, что в кризисной психологии так много внимания уделяют проблеме помощи спасателям.
Для кризисной психологии стал очевидным факт необходимости выражения травмирующего события через рассказ о нем. Большинство техник кризисного вмешательства предполагает на первом этапе помощи восстановление чрезвычайной ситуации через рассказ о ней.

Мы проводим кризисную интервенцию, чтобы услышать от пострадавшего: когда была кризисная ситуация, где все это происходило, что он при этом чувствовал, какие первые мысли его посетили. Мы получаем историю события, рассказанную столько раз, сколько человек в группе. Даже если кто- то не добавил в создаваемую историю ни слова, его соавторство не подвергается сомнению.

В ситуации, когда рассказ о произошедшем по каким-то причинам не произошел, возникает возможность появления травмированного сознания. Причины, несмотря на их разнообразие, можно свети к двум.

Первая причина связана с наличием сил и ресурсов еще раз встретиться с переживанием события, рассказывая о нем, а это неизбежно, если рассказ о событии начнет жить в диалоговом пространстве пострадавший — слушатель, пострадавший — пострадавший.

Вторая причина связана с отсутствием слушателя, что является обязательным условием нарративного освобождения от травматизации сознания.

И теперь несколько тезисов в продолжение темы «нарративное пространство кризисной психологии», каждый из которых требует, конечно, обсуждения.

Знание о себе и своей внутренней жизни дано нам в виде нарратива. Это знание о том, что можно сказать другому человеку. Нарративный дар представляет собой форму творения мира (О.В. Бермант-Полякова). В ситуации кризиса необходимость творения или более точно переосмысления становится жизненно необходимой.

Встреча с кризисным событием требует от человека переосмысления жизни. Начинается процесс переосмысления с сочинения рассказа о событии. В этом рассказе можно выделить две части: сюжет и фабулу. Фабула отвечает за содержание рассказа, его полноту, соотнесенность со временем и пространством, обозначением места, которое занимает рассказчик в кризисной ситуации. За этим психолог следит при проведении психологического дебрифинга, например.

Сюжет служит обозначением характеристики истории: мы слушаем рассказчика, фиксируя тембр голоса, импульсивность, возможные защиты, которые проявляются в форме рассказа. Через это в психологической практике нам раскрывается уровень травматизации личности.

Проследим процесс освобождения от негативного влияния травмы с позиции нарратива на жизнедеятельность человека. Он проходит три этапа, когда на каждом этапе включается все больше и больше нарративных ресурсов. Эта процедура описывает оптимистический вариант выхода из кризиса, когда у человека достает ресурсов, собственных или привлеченных из социальной сети поддержки, для преодоления кризисной ситуации.

1. На первом досмысловом этапе (фаза шока) адаптации к кризисному событию мы делаем отчаянные попытки перевести ощущения, образы, догадки, первые мысли в слова, которые кто-то должен услышать. Это крик о помощи, который со стороны нередко выглядит и воспринимается как крик. Создается впечатление, что другой не нужен, когда кричит пострадавший, но в том-то и дело, что первое ощущение после кризиса это ощущение полного одиночества. Поэтому присутствие другого, который принимает этот крик о помощи, — нередко обязательное условие перехода на следующий этап нарративной проработки травмы.

2. Этот этап мы назовем этапом проговаривания, который наступает вслед за шоком. В словах еще мало осмысленности, они уже звучат, но смысла в тексте еще очень мало. Пострадавший рассказывает разным людям одну и ту же историю. История травматического события модифицируется и эти изменения продвигаются в направлении отделения существенного от второстепенного, интересного другим от малоинтересного, значимого от незначимого.

3. На третьем этапе происходит (или не происходит) нарративный способ освоения расколотого мира, то есть форма творения нового мира, мира после травмы. Это этап осмысления травматического события через создание нового рассказа о нем.

Остановимся на третьем решающем этапе выхода из кризисной ситуации, на этапе осмысления или переосмысления. На этом этапе мы должны выработать новое знание о себе в этом мире, провести коррекцию целостности «бытие-в-мире». Здесь «я» уже другой, мир изменился, произошел разрыв между «я» и моим миром. Это возникшее новое «я» должен узаконить, принять так, чтобы было понято и принято другими. И оказывается, что единственный способ лигитимизации моего нового посткризисного мира — построить и проговорить новую историю нового мира. Озвученная история позволяет возникнуть новому знанию о новом мире, и это то, что я могу рассказать другому. Рассказанное знание о новом мире и есть факт появления нового мира, созданного на расколках старого. Мы предъявляем свидетельства появления нового мира другому человеку, тем самым осмысливаем новый мир. Без нахождения в системе «Я — ты» новый мир не появляется, кризисное событие не перерабатывается. Формируется полный наррадимальный цикл (В.А. Шкуратов).

В ситуации застревания на первом или втором этапе возникает посттравматическое стрессовое расстройство, когда травматическое событие сохраняет апокрифичность, а наррадигмальный цикл разрывается. О.В. Бермант-Полякова точно обозначила такое состояние: «О масштабе душевной травмы психотерапевт судит по степени умолчания о ней».

Да, слова, которыми оформлен настоящий текст, произнесены, хорошо бы, чтобы они были услышаны и встречены. История тогда становится представлением жизни, когда она услышана.

Список литературы

1. Бермант-Полякова, О.В Психотравма: диагностика и терапия О.В.Бер- мант-Полякова. — СПб.: Речь, 2006. — 248 с.

2. Шкуратов, В.А. Историческая психология / В.А. Шкуратов. — М.: Смысл, 1997.-505 с.

Январь 24, 2019 Педагогическая психология
Еще по теме
Масиенко Ю.А. НАРРАТИВНАЯ ПСИХОЛОГИЯ: НАУЧНЫЙ ИЗЫСК ИЛИ РАБОТАЮЩАЯ МОДЕЛЬ?
ПСИХОЛОГИЯ ТРАНСПАРЕНТНОСТИ И «ПОНИМАЮЩИЙ МЕТОД» В КРИЗИСНУЮ ЭПОХУ
ПСИХОЛОГИЯ И ИНФОРМАЦИОННАЯ ПОЛИТИКА:ПАРАДОКСЫ КРИЗИСНОГО ПЕРИОДА
СООТНОШЕНИЕ «ВРЕМЕНИ» И «ПРОСТРАНСТВА» В ПСИХОЛОГИИ ВОСПРИЯТИЯ
«НАРРАТИВНЫЕ КОНСТАНТЫ»
«НАРРАТИВНЫЕ КОНСТАНТЫ»
ИНТЕГРАЦИЯ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ПОДГОТОВКИ КЛИНИЧЕСКИХ ПСИХОЛОГОВ В ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ ПРОСТРАНСТВО МЕДИЦИНСКОГО ВУЗА
НАРРАТИВНЫЙ ПОДХОД К ЭМПИРИЧЕСКОМУ ИЗУЧЕНИЮ СМЫСЛА ЖИЗНИ.
Жукова Е.В. Нарративные техники в психологическом консультировании
КРИТЕРИИ «НАРРАТИВНОСТИ» И ОПРЕДЕЛЕНИЕ НАРРАТИВА.
Добавить комментарий