Борьба вокруг рефлекторной теории И.М. Сеченова в истории русской психологии

В русской психологии в период, предшествовавший Великой Октябрьской революции, существенное значение, чреватое глубокими последствиями для будущего, имел один как будто парадоксальный и вместе с тем фундаментальный факт. Он заключается в следующем. Если взглянуть на историю официальной университетской науки, то легко может создаваться впечатление, что в истории русской психологии конца XIX и начала XX столетия единственно значимыми фигурами были Троицкий, Введенский, Грот, Челпанов, Бехтерев и др. Можно подумать, что, нашумев своей знаменитой книгой «Рефлексы головного мозга» в широких общественных кругах, Сеченов не занял никакого места в истории психологической науки. Это и так и не так. Это совсем не так, если глубже исследовать идейное развитие психологической мысли. Исследование показывает, что сеченовская рефлекторная теория психической деятельности была центральной осью, вокруг которой вращалась вся идейная борьба — борьба между материализмом и идеализмом на всем протяжении истории русской психологии с того момента, как выступил Сеченов, и до кануна Октябрьской революции. Об этом свидетельствует вся история психологии этого периода.

Сразу же по выходе сеченовских «Рефлексов головного мозга» в свет они получили огромный общественный резонанс. В острой доходчивой форме Сеченов пропагандировал материализм, передовое естественнонаучное мировоззрение, а это последнее со времен Радищева и его продолжателей было связано у нас в России с революционно- Это конкретно показывает посвященное этому периоду исследование Е.А. Будиловой, подготовленное к печати в секторе психологии Института философии АН СССР (в этой статье мы использовали ее исследование).

демократическими идеями; отсюда общественная актуальность «Рефлексов головного мозга». Но И.М. Сеченов вызвал не только этот широкий общественный резонанс, его идеи всколыхнули также, что в известном смысле еще труднее, замкнутые академические круги. Научный мир разделился на два лагеря -за и против Сеченова. В лагере его сторонников оказались самые передовые естествоиспытатели того времени — К.А. Тимирязев, И.И. Мечников, С.П. Боткин, А.О. и В.О. Ковалевские, Д.И. Менделеев, Н.А. Умов; из физиологов — И.О. Тарханов, К.Н. Устимович, Н.О. Ковалевский, впоследствии Н.Е. Введенский, затем представители психиатрических клиник и психологических лабораторий при них (С.С. Корсаков, прямой сторонник и защитник рефлекторной теории И.М. Сеченова, А.А. Токарский и др.); в лагере более или менее активных противников И.М. Сеченова — большинство официальных университетских представителей идеалистической психологии. По мере того как все более обнаруживалась сила сеченовских идей, в бой на стороне противников Сеченова включались богословы и церковники (Остроумов, архиеписков Никанор, архимандрит Борис, иеромонах Антоний и др.). Одна дискуссия следовала за другой; дискуссии сопутствовали научной деятельности И.М. Сеченова на всем ее протяжении.

Предвестником будущих больших боев явился диспут в Московском университете на защите диссертации Г. Струве, своим критическим острием направленной против рефлекторной теории Сеченова. На диспуте с опровержением «естественнонаучных» аргументов Струве против материализма выступили зоолог С.А. Усов, математик Н.В. Бугаев. Ввиду явной несостоятельности позиции Струве от него вынуждены были отмежеваться и Н. Страхов (см.: «Из споров о душе». М., 1870) и Н. Аксаков (см. его «Подспудный материализм. По поводу диссертации-брошюры г-на Струве». М., 1870). За этой дискуссией последовала дискуссия Сеченова с Кавелиным, опубликовавшим в 1872 г. в «Вестнике Европы» статью «Задачи психологии». Нет нужды здесь останавливаться на этой дискуссии. Ход ее хорошо известен. Обнаруживавшая-ся под ударами Сеченова слабость позиции Кавелина вызвала разлад в самом идеалистическом лагере: от Кавелина отмежевались и Страхов и Самарин, тоже стоявшие на идеалистических позициях. За дискуссией с Кавелиным в 80-90-х годах последовала еще одна, развернувшаяся вокруг сеченовского понимания ощущений и познавательных процессов вообще. Здесь Сеченову противопоставляли Гельмгольца, пытаясь использовать его для защиты идеализма: «физиологии мозга» (Сеченова) была противопоставлена «физиология органов чувств» Гельмгольца (харьковский богослов Остроумов). Таким образом с 60-х годов по конец столетия шум боев вокруг Сеченова не затихал.

Наиболее значительной из этих на десятилетия растянувшихся дискуссий была дискуссия между Сеченовым и Кавелиным, из которой победителем вышел Сеченов. Это с раздражением констатировал и ярый противник Сеченова Страхов. Дискуссия Сеченова с Кавелиным в течение длительного времени оставалась в центре внимания. И представители университетской науки откликнулись на нее — пройти вовсе мимо нее они не могли. Так, М.М. Троицкий посвятил этой дискуссии доклад в Московском психологическом обществе, затем опубликованный в виде статьи («Русская мысль», 1885, кн. II). Отмечая силу критических замечаний Сеченова против Кавелина, Троицкий стремился использовать эту дискуссию, которую он старается изобразить как борьбу идеалистической и материалистической «метафизики», для того чтобы в качестве решения этого спора предложить свой позитивизм.

Значительное влияние И.М. Сеченов и его спор с Кавелиным оказали на одного из наиболее крупных представителей идеалистической психологии в России второй половины XIX столетия — Н.Я. Грота. По свидетельству одного из университетских товарищей и биографа Грота В.И. Шенрока, Грот был «захвачен и увлечен» дискуссией между Сеченовым и Кавелиным: именно «турнир» между ними способствовал

Струве Г. Самостоятельное начало душевных явлений. М. 1870.

увлечению Грота философией. Из этого спора Грот сделал для себя прежде всего тот общий вывод, что для развития психологии необходимо освоение идей современного ему естествознания. Но влияние Сеченова на Грота этим не ограничилось. Собственная теоретическая концепция Грота, которую он назвал теорией «психического обо-рота» носит на себе совершенно явные следы влияния Сеченова; она представляет собой идеалистическую транспозицию общей схемы сеченовской рефлекторной теории. Всякий психический процесс, согласно Гроту, состоит из ряда «психических оборотов», переходящих друг в друга. «Психический оборот» есть один из видов взаимодействия организма со средой.

Внешне, как и Сеченов, Грот исходит в своих построениях из взаимодействия организма и среды. Грот различает два вида взаимодействия: один приспособляет материю организма к материи среды, другой — силы организма к силам окружающей среды. Второй вид взаимодействия и проявляется, по Гроту, в «психическом существовании» организма; это тот вид взаимодействия с окружающей средой ради приспособления внутренних отношений к внешним и внешних к внутренним, который состоит в обмене между ними движений (или впечатлений) в противоположность обмену веществ. Этот обмен движений или впечатлений осуществляется посредством «психических оборотов». Каждый из этих «оборотов» состоит, по Гроту, из следующих звеньев: он начинается внешними впечатлениями, которые переходят в чувства или внутренние впечатления, осложняются в «сфере ума» и, пройдя через стадию волевых стремлений, разрешаются во внешних движениях. Следы, остающиеся в сознании от каждого «психического оборота», входят по законам ассоциации в соприкосновение с элементами новых «оборотов», которые таким образом все усложняются. Процесс познания, который формируется из «психических оборотов», сохраняет таким образом как будто связь с внешним миром и представляется как результат взаимодействия организма со средой. Однако, отделив внутренние, центральные или умственные ощущения от внешних, признав, что второе звено психического оборота чувствования или «вторичного ощущения», «ощущения ощущений» представляет собой субъективную оценку впечатлений, зависящую от гармонии внутренних отношений, Грот переносит детерминацию психических процессов в эти последние. В результате, в конце концов, оказывается, что среду, с которой организм взаимодействует, он воспринимает и познает в чувственном опыте только символически в явлениях или «формах» своих же состояний. Душевная энергия воспринимает в своих ощущениях свои собственные «перетерпевания».

В конечном счете все построения Грота оказываются нацеленными на то, чтобы, отправляясь от теории «психических оборотов», произвести в психологии «коперни-канский переворот». Этот «коперниканский переворот» заключается, по Гроту, в том, чтобы признать «наш дух со всеми неизменными формами и законами его бытия и отношениями к действительности материального тем неподвижным солнцем, которое создает и освещает вращающуюся вокруг него и являющуюся ему в пространстве и во времени действительность». Таким образом, конечная концепция — заостренно идеалистическая по своему общему смыслу — прямо противоположна материалистической концепции Сеченова, но «обосновать» свою концепцию, связать ее с совре- Шенрок В.И. К биографии Н.Я. Грота // Николай Яковлевич Грот в очерках, воспоминаниях и письмах. СПб., 1911. С. 18. Там же. С. 22.

Теория эта была развита им в двух основных трудах: «Психология чувствования в ее истории и главных основах» (СПб., 1879-1880) и «К вопросу о реформе логики» (Лейпциг, 1882). Грот Н.Я. К вопросу о реформе логики. С. 490.

» Грот Н.Я. О времени // Вопр. философии и психологии. 1894. Кн. 23. С. 389.

Грот Н.Я. Там же. С. 393. В этой же работе Н.Я. Грот писал: «Предметы и явления внешнего мира, организм и его органы, органы чувств, нервы, мозг — все это комплексы моих ощущений, моих психических состояний, которые я по требованию природы и организации своего сознания объективирую, т.е. выношу из сознания и превращаю во внешнюю, независимую от моего духа и сознания, действительность».

менным ему естествознанием и придать ей видимость научности Грот смог, только оттолкнувшись от сеченовских идей о взаимодействии организма со средой и использовав сеченовскую схему рефлекторного акта (исказив ее притом); сеченовская модель рефлекторного процесса совершенно явно просвечивает в гротовской схеме «психического оборота» и его звеньев.

Сменивший Грота на кафедре психологии Московского Университета организатор Института психологии Г.И. Челпанов в своих публичных лекциях и статьях уделил немало внимания борьбе с И.М. Сеченовым. Ему не пришлось, как Гроту, заимствовать у Сеченова научные средства для построения своей теории, потому что никакой собственной психологической теории у него вообще не было. Но это не значит, что влияние Сеченова, силу которого он и сам отмечал (см. его «О современных философских направлениях». Киев, 1902. С. 17), не сказалось и на нем при всей его враждебности к сеченовскому материализму и чуждости его научной концепции.

В ходе дискуссии о методе психологии Челпанов выступал то против экспериментального метода (когда этот последний трактовался — особенно у сторонников Сеченова — объективно-материалистически в связи с физиологическим исследованием деятельности нервной системы), то за него (когда он выступал в виде не только вундтовского эксперимента, сочетавшего физиологическое изучение реакций с самонаблюдением, но особенно в виде экспериментального самонаблюдения представителей Вюрцбургской школы). Но при этом всегда, по-видимому, перед ним стоял один и тот же сеченовский вопрос: кому и как разрабатывать психологию? Физиологу или «чистому психологу», при помощи самонаблюдения или строго объективно; и показательно, что именно так — пользуясь этой сеченовской формулой — он сам его и ставил. В этом тоже — пусть внешне — сказалась сила, с которой Сеченов довлел над умами даже тех, кто был душою против него.

Стоит отметить, что крупнейший представитель экспериментальной психологии в России Н.Н. Ланге проводил ббльшую часть своих экспериментальных исследований (вошедших в его «Психологические исследования») в лаборатории непосредственного ученика Сеченова Спиро. И хотя Ланге очень редко ссылался на Сеченова, его экспериментальные исследования в ряде пунктов приводили к выводам, приближавшимся к сеченовским (в учении о роли моторного компонента в психических актах; в понимании ассоциаций, в которых на передний план выдвигалась ассоциация не между сенсорными элементами, а между сенсорными и моторными; в теории воли и т.д.)».

Совсем тесной была, как теперь оказывается, связь В.М. Бехтерева с И.М. Сече-новым. Уже в первом выпуске своей «Объективной психологии» Бехтерев ссылается на Сеченова как на создателя рефлекторной теории. Но во всем ее значении вскрывает эту связь документ, обнаруженный З.П. Исаевой в личном архиве В.М. Бехте-рева. «Первый и существенный просвет в изучении человеческой личности был положен, — пишет в этом документе В.М. Бехтерев, — нашим физиологом и общественным деятелем И.М. Сеченовым, книга которого, изданная в 60-х годах под заглавием «Рефлексы головного мозга», давала общую схему так называемых психи- Челпанов Г.И. Мозг и мысль (критика материализма) // Мир Божий. 1896. №№ 1-2; О современных философских направлениях. Киев, 1902; Указатель новейшей литературы по вопросу о материализме // Универс. изв. Киев, 1896. № 9.

«Труды Первого Всероссийского съезда по педагогической психологии. СПб., 1906. С, 39. См. также: Об отношении психологии к философии. Вступительная лекция, читанная в Моск. унте 19 сент. 1907 г. // Г. Челпанов. Сборник статей (Психология и школа). М» 1912. С. 82.

О Н.Н. Ланге см.: Теплое Б.М. Основные идеи в психологических трудах Н.Н. Ланге (К столетию со дня рождения) // Вопр. психологии. 1958. № 6. С. 44-65.

Личный архив В.М. Бехтерева, хранящийся в Ленинградском психоневрологическом институте имени В.М. Бехтерева. Папка XXII, лист. 4. Документ этот был воспроизведен в выполненной под нашим руководством диссертации З.П. Исаевой «Психологические взгляды В.М. Бехтерева в дорефлексо-логической период его деятельности» (1952), откуда мы его и заимствуем.

ческих процессов, ставя их в связь с внешним воздействием и сводя их в окончательном итоге к движению» (курсив наш — С.P.).

В.М. Бехтерев цитирует далее известное место из «Рефлексов головного мозга»: «Все бесконечное разнообразие внешних проявлений мозговой деятельности сводится к одному лишь явлению, к мышечному движению. Смеется ли ребенок… и т.д.» Далее Бехтерев продолжает: «Подведение всех высших проявлений человеческой личности под понятие рефлексов головного мозга, сводящихся к движению (курсив наш. — С.P.), — это такой гигантский полет человеческой мысли по сравнению с пережёвыванием субъективных переживаний на все лады, что нельзя не отдать должное этому русскому ученому, положившему первый камень в научном изучении человеческой личности. Мы теперь говорим уже не об одном мышечном движении, которое является окончательным продуктом высших проявлений человеческой личности, но и сосудисто-сердечных и вообще соматических явлениях и о секреторных явлениях и даже о гальванических явлениях на кожной поверхности, которые могут быть внешними проявлениями рефлексов головного мозга, но это все только дополнение к той основной схеме, которая впервые была дана Сеченовым» (курсив наш. — С.Р.У».

Итак, все, что им делается, Бехтерев рассматривает лишь как дополнение к схеме Сеченова. В этом документе он неоднократно подчеркивает ту мысль, что рефлексы головного мозга «сводятся» к движению и что к ним же, согласно рефлекторной схеме, «в окончательном итоге» сводятся так называемые психические процессы (см. выделенные нами в тексте Бехтерева курсивом места). В связи с этим возникает дальнейшее предположение (высказываемое и в работе Е.А. Будиловой), что вся рефлек-сология Бехтерева была по замыслу не чем иным, как реализацией рефлекторной теории Сеченова, которая оказалась сдвинутой у Бехтерева в силу того, что в рефлекторном акте главное место было отведено третьему его звену (главным образом движению) в ущерб центральному звену рефлекса.

Таким образом, если говорить об идейной истории психологической мысли, Сеченов продолжает в течение всего периода с 60-х годов XIX столетия до конца предоктябрьского периода оставаться центральной фигурой, той фигурой, отношением к которой определялось истинное место каждого психолога. И идеалистические противники Сеченова отталкивались, как мы видели, от него.

Вместе с тем, если говорить об истории науки, взятой организационно прежде всего как официальная университетская наука, Сеченов не играл в ней действительно почти никакой роли. Философам и психологам идеалистам, занимавшим университетские кафедры, удалось вытеснить Сеченова из университетской психологической науки. В университете ему была предоставлена возможность действовать только в качестве физиолога, психологических тем он мог, как правило, касаться лишь в популярных публичных лекциях. Сеченову был, таким образом, закрыт доступ к преподаванию психологии в университете. Идейное превосходство было на его стороне, но вопреки этому он был организационно вытеснен с руководящих позиций в области психологии, он был лишен возможности готовить кадры в духе своих идей, создать свою школу в психологии (лишь естественники и медики примкнули к нему). Враги его — идеалисты, засевшие как представители официальной науки на кафедрах психологии и философии, добились этого и нанесли этим чудовищный вред развитию психологической науки не только в царское время, но и в советский период. В силу того, что Сеченов лишен был возможности создать в университете свою достаточно крепкую школу психологов, свои, им подготовленные кадры, когда же наступил советский, послеоктябрьский период, не оказалось у нас психологов, которые шли бы от Сеченова, тогда как оказалось немало психологов, которые шли от Челпанова,

Личный архив В.М. Бехтерева. Папка XXII, лист. 5. 364

которые — даже если они, как Корнилов и др., последовавшие за ним, выступали затем против Челпанова, — все же отправлялись от него, прошли через его школу и так или иначе были его выученниками.

Поскольку не было психологов, которые шли от Сеченова, линию Сеченова могли продолжить только психологи, которые, развиваясь сначала помимо него, затем в результате собственных исканий, т.е. пойдя дальше вперед от него, смогли правильно увидеть его место на этом, ими прокладываемом пути.

Поэтому И.М. Сеченов долгое время фигурировал лишь как физиолог и имя его как психолога так поздно прозвучало в советской психологии. Из-за того, что советская психология продолжительное время проходила мимо Сеченова, она поэтому долго не оценивала должным образом и роль И.П. Павлова, значение его учения для психологии.

Правильная оценка роли Сеченова и Павлова, являясь существенной предпосылкой дальнейшего развития психологии, была вместе с тем результатом ее движения вперед. Стоя у порога психологической науки, Сеченов правильно наметил общее направление ее развития.

Сейчас дело психологической науки — творчески восприняв передовые традиции прошлого, прокладывать свой дальнейший путь в будущее.

В истории научной мысли всегда более всего выделяются великие зачинатели и великие завершители. Роль последних особенно выигрышна. Они подводят итог целой эпохи в истории научной мысли и поэтому как бы высятся на ее гребне. Но по существу, быть может, еще значительнее и плодотворнее роль великих зачинателей, ученых, мыслителей, стоящих у истоков нового движения мысли, взращивающих ростки новых идей, которые дадут плоды уже в следующую эпоху.

К таким ученым принадлежит И.М. Сеченов. В физиологии головного мозга он создал блестящий замысел, реализация которого И.П. Павловым определила новую эпоху в изучении отражательной деятельности мозга. И.М. Сеченов — создатель рефлекторной теории психической деятельности. Его учение — в известном смысле отправная точка того пути, которым, прокладывая свой путь в будущее, идет сейчас советская психология.

Проблема сознания и деятельности в истории советской психологии

Положение о единстве сознания и деятельности было на определенном этапе развития советской психологии (в течение 30-40-х годов) ее основным теоретическим принципом. Оно было сформулировано в наших «Основах психологии» (1935), «Основах общей психологии» (1940, 1946), в ряде наших статей. Это положение выступило в работах Б.Г. Ананьева, А.Н. Леонтьева, А.А. Смирнова, Б.М. Теплова и многих других советских психологов. С позиций, выдвинутых этим принципом, были плодотворно разработаны в советской психологии проблемы сенсорики, памяти, способностей и т.д.

Сейчас это положение само нуждается в критическом — историческом и теоретическом — анализе. Положение о единстве сознания и деятельности было связано с той ситуацией,

В 20-х годах, когда в нашей психологии, боровшейся со старым интроспекционизмом, нарастали механистические поведенческие тенденции, в психологической литературе (у Корнилова, Блонского, Выготского) встречаются нередко ссылки на Сеченова: его мысли трактуются механистически и привлекаются как опора для механистических тенденций того времени. В силу, по-видимому, той же неверной трактовки Сеченова, он на некоторое время вовсе исчезает с горизонта советской психологии после отхода от механистических тенденций. Но и для первого периода остается верным, что у Сеченова не было в советской психологии прямых продолжителей, представителей «школы» Сеченова в психологии.

которая возникла в психологии, когда традиционной интроспективной психологии сознания была противопоставлена поведенческая психология, рассматривающая поведение как совокупность реакций, лишенных какого бы то ни было психического («ментального») содержания.

На предшествующем этапе развития советской психологии К.Н. Корнилов предложил свое решение проблемы, связанной с этой антитезой. Оно, как известно, заключалось в том, чтобы объединить обе точки зрения, «синтезировать» интроспективную психологию и бихевиоризм. Их недостаток заключался, якобы, только в их «односторонности» Они неверны, пока одна из них берется без другой. Надлежит, значит, лишь сочетать их, приняв и интроспективную концепцию сознания и бихевиористическую трактовку поведения человека как совокупности реакций. Такое дополнение старой концепции концепцией бихевиористической неизбежно приводило к сохранению и неверной интроспективной концепции сознания и механической концепции поведения.

В соответствии со сформулированным им общим замыслом, К.Н. Корнилов и выдвинул в качестве марксистской психологии свою «реактологию». Она представляла собой «синтез» наличных концепций, осуществленный в основном в рамках механистической поведенческой концепции.

Принцип единства сознания и деятельности в нашем его понимании, преследуя ту же конечную цель, был вместе с тем направлен против такого решения вставшей перед психологией проблемы. Он означал, что надо не объединять эти две друг другу противостоящие концепции, а преодолеть как одну, так и другую, как старую идеалистическую концепцию сознания, так и бихевиористическое понимание человеческой деятельности, человеческого поведения. Утверждение единства сознания и деятельности означало, что надо понять сознание, психику не как нечто лишь пассивное, созерцательное, рецептивное, а как процесс, как деятельность субъекта, реального индивида, и в самой человеческой деятельности, в поведении человека раскрыть его психологический состав и сделать, таким образом, самую деятельность человека предметом психологического исследования. Предметом психологического исследования должна быть не только внутренняя, духовная, умственная деятельность, а и сама та реальная практическая деятельность, посредством которой люди преобразуют природу и переделывают общество, — в ее психологическом аспекте. Эта реальная деятельность людей не может быть сведена к совокупности слепых реакций, не может быть понята и объяснена в поведенческих терминах стимула и реакции, точно так же как сознание людей, включенное в их деятельность, не может быть понято как замкнутый внутренний мир, обособленный от внешнего материального мира, не может быть объяснено методическими средствами интроспективной психологии. Эти положения являются прочным достоянием нашей психологии; они и по сегодняшний день сохраняют свою силу.

«Я беру на себя смелость утверждать, — писал К.Н. Корнилов, — как я утверждал и раньше (ссылка на книгу «Современная психология и марксизм» 1924-го года), что грядущая система марксистской психологии будет синтезом двух борющихся сейчас во всех странах течений: наиболее давнего и уже достаточно одряхлевшего, хотя и находящего еще своих адептов так называемого эмпирического, или субъективного, направления — этого тезиса современной психологии, и второго — более позднего, скорей продукта наших дней, этого антитезиса, каковым является психология поведения, рефлексология, или, как ее еще называют, объективная психология». (Психология и марксизм. Л., 1925. С. 9).

Проблемы современной психологии. Л» 1925. С. 16. «Оба эти направления являются односторонними: одни игнорируют субъективную сторону, другие — объективную, тогда как только оба эти ряда в своем единстве (но не тождестве) дают действительно цельного человека».

Эта критика того понимания «синтеза» интроспективной и бихевиористической концепции, посредством которого К.Н. Корнилов хотел реализовать построение психологии, разрабатываемой с марксистских позиций, не означает, конечно, что мы не видим той исключительно большой роли, которую сыграл К.Н. Корнилов на начальных этапах становления советской психологии, и недооцениваем тот факт, что К.Н. Корнилов ориентировался на построение психологии, базирующейся на принципах диалектического материализма.

Нельзя, однако, не заметить, что выражение теоретических позиций советской психологии через принцип единства сознания и деятельности представляло собой непосредственно скорее требование, чем его реализацию. Это положение все еще выражало отношение сознания и деятельности как внешнее соотношение двух обособленных членов (к тому же без определения характера их взаимоотношений, без указания на то, что первично, что из чего происходит). В этом сказывалась обусловленность внешней ситуацией, которая в ходе исторического развития науки их обособила, а не существо дела, которое при правильных исходных позициях не должно было приводить к их обособлению сперва и, значит, к необходимости затем внешне их соотносить.

На самом деле они внутренне взаимосвязаны. Основное позитивное содержание положения о единстве сознания и деятельности заключается в утверждении их взаимосвязи и взаимообусловленности: деятельность человека обусловливает формирование его сознания, его психических связей, процессов и свойств, а эти последние, осуществляя регуляцию человеческой деятельности, являются условием их адекватного выполнения.

Деятельность человека — это первично практическая деятельность. Лишь затем из нее выделяется теоретическая, вообще внутренняя умственная деятельность. Однако и практическая деятельность человека всегда заключает внутри себя психические компоненты, отражающие условия, в которых она совершается, и осуществляющие ее регуляцию. Переход от деятельности, осуществляемой во внешнем плане, к умственной деятельности, осуществляемой во внутреннем плане, имеет внутренним своим условием эволюцию психических компонентов практического действия — их растущую обобщенность, необходимую для выделения из практической деятельности — деятельности теоретической.

Этими общими положениями определяется отношение и к третьей попытке разрешения вопроса о соотношении психического сознания и деятельности. Центральным тезисом этой третьей попытки является положение, согласно которому психическая Деятельность трактуется как результат «интериоризации» внешней материальной деятельности.

Концепцию психической деятельности как интериоризации внешней деятельности у нас в последнее время представляют как «линию» Выготского, хотя многообразная и содержательная психологическая концепция Выготского никак не может быть сведена к положению об интериоризации. Представление об интериоризации (у него — «вращи-вании») относилось Л.С. Выготским непосредственно к тому, что ему представлялось основным инструментом построения «высших» психических функций человека, — к понятию знака. Мыслительные процессы, и вообще так называемые высшие процессы, были для Л.С. Выготского процессами, отличающимися от процессов ассоциативных тем, что человек овладевает ими посредством знака.

На использовании знаков как «орудий» интеллектуальной деятельности основывалось и понимание Выготским «культурного» развития, которое им противопоставлялось «натуральному». Поэтому основным вопросом для него был вопрос об

«Как показывают исследования, на которых мы не станем здесь останавливаться, все высшие психические функции объединяет тот общий признак, что они являются опосредственными процессами, т.е. что они включают в свою структуру как центральную и основную часть всего процесса в целом употребление знака как основного средства направления и овладения психическими процессами» (Выготский Л.С. Мышление и речь. М.; Л» 1934. С. 110. См. о том же: Выготский Л.С. Избранные психологические исследования. М., 1956. С. 155-156).

Основное отличие всякой высшей формы интеллектуальной деятельности заключается, согласно Л.С. Выготскому, «в переходе от непосредственных интеллектуальных процессов к опосредованным с помощью знаков операциям» (курсив автора. — С.Р.) (Там же. С. 164). «Сигнификативная структура (связанная с активным употреблением знаков)» является, по Л.С. Выготскому, «общим законом построения высших форм поведения…» (См. о том же).

интериоризации знака. Характеризуя стадии развития, Л.С. Выготский выделял в качестве высшей стадию «вращивания»: «она характеризуется прежде всего тем, что внешняя операция уходит внутрь, становится внутренней операцией и в связи с этим претерпевает глубокие изменения». В качестве примера в плане общей психологии приводилась логическая память, «пользующаяся» внутренними соотношениями «в виде внутренних знаков». Таким образом выступает у Л.С. Выготского уход внешней операции внутрь.

Эта концепция представлена сейчас в советской психологии А.Н. Леонтьевыми его сотрудниками. «Интериоризация» представляется им «механизмом», посредством которого из внешней материальной деятельности, якобы, образуется внутренняя психическая деятельность. Выше нами сформулированные положения претерпевают здесь сдвиг, в результате которого верные и важные положения о первичности практической деятельности и ее роли в формировании внутренней умственной теоретической деятельности приобретают искаженный вид.

Верно, как выше уже было сказано, что материальная, практичес-к а я деятельность первична, что теоретическая, умственная деятельность, выражающаяся только во внутреннем плане, лишь затем выделяется из нее (в этом смысле «интериоризация», т.е. переход от деятельности, осуществляемой во внешнем плане, к деятельности, осуществляемой только во внутреннем плане, имеет место). Но неверно, подставляя на место теоретической или умственной, мыслительной деятельности психическую деятельность вообще, утверждать, что она впервые возникает в результате «интериоризации» этой последней. Всякая внешняя материальная деятельность человека уже содержит внутри себя психические компоненты (явления, процессы), посредством которых осуществляется ее регуляция. Нельзя, сводя действие человека к одной лишь внешней исполнительной его части, вовсе изъять из внешней практической деятельности человека ее психические компоненты и вынести «внутренние» психические процессы за пределы «внешней» человеческой деятельности — как это сознательно или бессознательно, эксплицитно или имплицитно делается, когда утверждают, что психическая деятельность возникает в результате интериоризации внешней деятельности. На самом деле, интерио-ризация ведет не от материальной внешней деятельности, лишенной внутренних психических компонентов, а от одного способа существования психических процессов — в качестве компонентов внешнего практического действия — к другому способу их существования, относительно независимому от внешнего материального действия. Не только внутренний, но и так называемый внешний слух есть слух, значит психический и в этом смысле внутренний процесс; не только счет в уме, но и отсчитывание предметов при помощи руки включает в себя психические, умственные процессы. При интериоризации речь идет не о возникновении психических процессов, психической деятельности из (только) внешней, (только) материальной, а о переходе от одной формы деятельности к другой и от одной формы существования психических процессов (как компонентов внешней, практической деятельности) к другой (как деятельности теоретической, умственной), психических процессов одного уровня к психическим процессам другого высшего уровня и — в связи с этим — от одной формы их существования к другой. При этом «интериоризация» — это не «механизм»,

Выхода за пределы функциональной психологии, которую Выготский стремился преодолеть, он сам искал не в синтетической концепции деятельности, а я учении о структурном и системном строении сознания. Последнее заключалось в показе взаимосвязи и взаимозависимости между различными функциями и утверждении того, что на разных этапах разные функции становятся ведущими, придавая иной характер структуре сознания в целом. Это указание на межфункциональные связи стремилось исправить недостатки функциональной концепции, не выходя принципиально за ее пределы. » Там же. С. 138. » Там же. С. 139.

Наиболее принципиально заостренное выражение она получила у П.Я. Гальперина. См.: Мат-лы совещ. по психологии: Стенограф, отчет // Изв. Акад. педагог, наук РСФР. 1953. № 45. С. 93-99.

посредством которого осуществляется этот период, а лишь его результативное выражение, характеристика направления, в котором идет этот процесс.

Концепция психической деятельности как интериоризованной внешней материальной деятельности содержит в себе как будто выше сформулированные важнейшие принципиальные положения о роли практической деятельности в формировании умственной деятельности человека, но они получают в этой концепции исполненное двусмысленностей выражение.

От вопроса о соотношении деятельности и психического вообще мы можем в заключение перейти к вопросу о деятельности и сознании в собственном смысле слова.

Отправным пунктом развития сознания являются психические процессы, включенные в самое действие, непосредственно в качестве сигналов регулирующие его протекание. Возникновение сознания связано с выделением субъекта действия из объективной деятельности, на которую направлено действие, с выделением из жизни рефлексии на нее как знания о чем-то находящемся вне его. Процесс выделения сознания необходимо предполагает общественно, в ходе истории выработанные и в словах закрепленные обобщения — знания, посредством которых выражаются, «на язык» которых «переводятся» при их осознании непосредственные впечатления. Осознание окружающего всегда происходит посредством соотнесения непосредственных впечатлений с общественно выработанными, в слове фиксированными обобщениями. Сознание — это совокупность знаний, которые складываются в процессе осознания и функционируют в нем.

Сознание или сознательные процессы, как и все психические процессы, выполняют функции регуляции человеческой деятельности и в качестве ее регуляторов включены в процесс жизни и деятельности человека, его взаимодействий с миром. Сознательные действия это и есть действия, регуляция которых осуществляется сознательными процессами. И сознание и действие — это связь человека с миром. То, что в процессе осознания переходит из мира в человека, приобретая в нем идеальную форму существования, преломляясь через субъект, в качестве его помыслов и замыслов, через действие переходит в мир, преобразуя его, и, воплощаясь в нем, приобретает материальную форму существования.

Всякое действие по отношению к объекту должно совершаться сообразно его природе. Детерминируясь объектом, действие человека, оперирующего с явлениями и процессами общественной жизни, насыщено общественным содержанием. И именно в этом — в богастве объективного, общественного, человеческого содержания, которое через действие проникает в субъект, а не в простой субъективной активности, и заключается значение действия в формировании человека, его сознания.

Январь 24, 2019 Общая психология, психология личности, история психологии
Еще по теме
ВОКРУГ «ОСНОВ ОБЩЕЙ ПСИХОЛОГИИ»
3.1. УСЛОВНО-РЕФЛЕКТОРНЫЕ ТЕОРИИ ПРОИЗВОЛЬНОГО УПРАВЛЕНИЯ
КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ТЕОРИИ ИЗМЕРЕНИЙ.
АКТУАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ПЕДАГОГИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ И ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЙ ПРАКТИКИ: ИСТОРИЯ И СОВРЕМЕННОСТЬ
ТЕМА 7 . ОСОБЕННОСТИ НАУЧНОГО ИССЛЕДОВАНИЯ ПО ТЕОРИИ ИСТОРИИ ПЕДАГОГИКИ
Проблема субъекта в теории и истории психологической науки
Борьба с производственным травматизмом методами психологии воздействия
Федоткина А.Г. Особенности представлений о русском этносе русских и хакасских студентов
Лызлов А. В. Об актуальности обращения к истории психологии для разра-ботки ГУМАНИТАРНОГО НАПРАВЛЕНИЯ В ПСИХОЛОГИИ
КЛИМКОВИЧ Е.А. ИССЛЕДОВАНИЯ ПРОБЛЕМ МЫШЛЕНИЯ В ТРУДАХ БЕЛО-РУССКИХ ПСИХОЛОГОВ
ИСТОРИЯ ВОЗНИКНОВЕНИЯ РАЗВИТИЯ ПСИХОЛОГИИ ТРУДА
1. ОБЩАЯ ПСИХОЛОГИЯ. ИСТОРИЯ ПСИХОЛОГИИ
СОЦИАЛЬНАЯ ПСИХОЛОГИЯ: ИСТОРИЯ И СОВРЕМЕННОСТЬ (Симпозиум, посвященный 90-летию со дня рождения Е.С. Кузьмина, основоположника Санкт-Петербургской школы социальной психологии)
ИЗ ИСТОРИИ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ПСИХОЛОГИИ
ИЗ ИСТОРИИ ЗАРУБЕЖНОЙ ПСИХОЛОГИИ
История психологии труда
ГЛАВА ИСТОРИЯ ПСИХОЛОГИИ ТРУДА
ИСТОРИЯ ДЕТСКОЙ ПСИХОЛОГИИ
Добавить комментарий