ДЕВЯТОЕ ЗАНЯТИЕ

? Я мыслю,>, — подумал Петя пробуждаясь,, — значит, мир ещё существует. — Он открыл глаза и огляделся, как бы пытаясь в том увериться.

Мир и в самом деле был на месте. Да вот только не на том… Петя точно помнил, что заснул он неподалёку от ярмарка в том самом ветхом домике, где остановились Баба Яга с Лешим. Ещё звучал в голове его кашляющий смех Яги и её причитания: «Спи, Петенька… утро вечера… оно завсегда мудренее…»

Сейчас же его окружала чаща лесная непролазная. Навороченные невпопад чудовищных размеров стволы, с торчащими из земли корявыми и осклизлыми кореньями. Серый утренний сумрак… Прямо под ноги подступала вода болотная, рыжая и дурно пахнущая. Паутина, вся в росе, толстыми и липкими нитями тянулась промеж веток, неряшливо свисая с них. В болоте что-то ухало, пузырилось и шло кругами, будто вот-вот кто-то вылезет оттудова…

— Болото гиблое, заговоренное… — со страхом признал Петя места, коими стращали с детства…

Ступил назад, попятившись, и запнулся о место, где спал. Мягкими еловыми лапами было оно выстлано в сухой ложбинке. Берёзовыми листьями да веточками молодыми и тонкими сверху заботливо присыпано. Жмут мха упругого в изголовье…

Стоял Петя на то глядючи, вспомнить силился — как это он здесь оказался, как лежбище себе делал, как с Ягой простился?.. Тужился, тужился

— ничего не вспомнил…

Смех внутренний включил — успоко/ггься чтоб.

— Сказка, — себе сказал, — это край реализованных невозможностей. Хватит, Петя, паниковать при каждой неожиданности. В конце концов, если не можешь иметь то, что хочешь, научись хотеть то, что имеешь…

Он осторожно двинулся по болотистому мрачному лесу, пытаясь найти просвет в глухой чащобе. Сам себя подбадривал. —…Оптимист, — говорил, через пень прыгая, —это человек, которому недоело быть пессимистом…

Он остановился, поправляя котомку, и как раз ощутил, как ему стремительно начало надоедать быть пессимистом.

— Каким местом думать норовишь, Петя, — себе под нос пробормотал, — так по нему же, родимому, и получаешь, чему уж туг удивляться… — И вдруг вспоминать что-то стал…

Будто спит Петя сном беспробудным да сквозь сон говор слышит…

— Чужими руками, — глухо говорила Баба Яга, — чудеса не делаются… А ну-ка пособи, Леший…

— Да, да… — сипел тот, гиги кая шепотом. — Сделал доброе дело —ив кусты… Как в сказке…А как проснётся…

—…Отсель его дорога далее и пойдёт… А ты мягше, мягше стели, лисгами-то более посыпь, — бормотала Яга.

— Глуховато, конешно, здесь, но не беда, выпутается. Парень-то башковитый… — таял в Петиной голове голос Яги, угасая вовсе.

…Брёл старик по бесконечному сумрачному лесу, памятуя уроки прежние и потому не особо думая о том, куда идёт. Мысли его, по пробуждению мрачновато-обиженные, сменились иными — подвижно-люб опытными.

Громадные и замшелые стволы вековых деревьев, красноватая и цепляющая за ноги странная трава, с острыми кромками, топкая болотистая земля, то и дело проваливающаяся под ногами, не вызывали более настороженной тревоги и гнетущего беспокойства

— Когда ещё такое увидишь, у моря живучи, —думал Петя, по сторонам озираясь. — Только в сказках и сказывают о местах таких… Конечно, оно и пропасть тут-раз плюнуть…Но то — если Хозяина вокруг не признаешь. А как вспомнишь о нём — так враз всё милым делается, Хозяин — он ведь разный. Пока помнишь об играх его да сам в них играешь — бояться нечего…

— Если судьба бьёт тебя прямо в лоб, — сам себя учил, — значит, оставил ты без внимания её упреждающие пинки под зад…Случайного в жизни ничего не случается. Случай — это тот же Хозяин, который за деревом схоронился да за тобою подглядывает — признал его аль нет?

Лес меж тем редел понемногу, светлел. Уже давно под ногами хлюпать перестало. Деревья становились всё прямьше и тоньше, сквозь их листву скоро голубые лоскуты неба проглядывать стали…

Вышел, наконец, Петя на полянку круглую, уромашенную всю, ярко Солнцем залитую. К берёзе, растущей одиноко, ветви низко спустившей, подошёл, за ствол хрупкий обнял ласково…

Постоял, будто после разлуки долгой, порадовался… А мысли, те вновь шевел/ггься в головушке буйной принялись.

— Видать, решила Яга, — вслух думал Петя, усевшись и обувку свою в порядок приводя, — что сам должен я проблему свою до конца расхлябать. Может, оно и так… Пожалуй, что ей, карге древней, и виднее, да только хотя б намеком поделилась… Хоть глазом бы моргнула, што ли, зубом цыкнула…

— Али Мяв бы с советом своим прорисовался… — приговаривал Петя, лапти на солнышке развешивая.

Мяв, улыбкою своею рыжею, появился, как всегда вдруг, хоть вроде как и накликанный…

— Соскучился?.. — проурчал он, ТОЛИ в голове, то ли рядом.

— А то, — поднял голову Петя и разулыбался радостно, — последнее время и не поговоришь с тобой как след. Кашлянешь парой фраз и нету тебя, а я потом мозги выкручиваю — чего там Мяв сказать хотел…

— Надо так, Петя, — ещё шире улыбнулся Мяв, — сейчас чем меньше помощи, тем для тебя же лучше. Понимать должен.

— Эт-то я, может, и понимаю, — жалился Петя, — другое неясно — где же яблоко мне это наливное, проклятущее сыскать? Шарю-шарю глазами кругом, так ведь и намека ж даже нет…

— А ты в себе пошарь, — хмыкнул Мяв, — оно хоть и лоскотно, может, но — полезнее. Глядишь и нашаришь чего, а что именно — тому и сам удивишься. А то всё- яблоко да яблоко… откуда тебе вообще ведомо, что — яблоко?

— Так ведь с детства о том в сказках слышал, —удивился Петя словам Мява, —дай всё сказывают…

— Сказывают… то-то и оно… — захихикал Мяв. — А в дейсгв1Ггельносги, Петя, всегда всё не так, как на самом деле… И причина причин, в конце концов, завсегда в начале начал находится…А чтобы осознать её, никакое знание не годится, а тем паче — опыт. Поэтому лучшая точка зрения для тебя

— это отсутствие всякой точки зрения…

— Чего, чего?!, —даже на ноги поднялся Пегя от удивления.

—…И только один добрый совет тебе, — продолжал Мяв ехидным говорком, — не слушай ты никаких добрых советов… Думай, Петя, сомневайся. Сомневайся во всём… Только в этом не сомневайся…

Улыбка Мява таяла, голос слабел, и последнее, что услышал Петя, было-.

— Жизнь — это сон, который снится твоему Хозяину. Только от тебя

теперь зависит, чтобы это сновидение вашим общим стало Долго сидел

потом Петя, голову со всех сторон ощупывая.

— То ли совсем Мяв умом тронулся, —думал, — то ли со мной чего не в порядке… Всего-то и падать мне, что блюдце волшебное и яблоко наливное… К чему вся эта мудротень?..

Так удивляясь и поругиваясь вслух, но уже улыбаясь отчего-то внутри, в

путь двинулся, траву густую ногами приминая да тропки новые натаптывая..

* * *

Лес кончился внезапно, оборвавшись неглубоким песчаным склоном, густо поросшим внизу травой. Петя спустился и, пройдя немного, увидел ствол дерева давно поваленного. На нём — старика древнего, вида странного.

Подошёл поближе. Скинул шапку, поздоровавшись, рядом сея. Из котомки достал снедь нехитрую. Предложил незнакомцу — тот знаком отказался. Тогда сам есть принялся, на старика поглядывая.

Старикашка, весь в бороде да в бровях густых, изредка бормотал себе под нос неразборчивое что-то, громко покряхтывая да поохивая.

—…Пошто стонешь всё — не выдержал уже Петя.

Да вишь ты, какое дело, — охотно отозвался старец, — сел не подумавши куда ни попадя, да на сучок и напоролся. Сижу вот теперь на нём

— маюсь. Уж часа два, поди…

— Так ты пересядь, —удивился Петя.

— Да чего у ж теперь там — пересядь… — махнул рукой дед, — притерпелся, поди, присиделся уже, да и идтить скоро…

Петя оторопело глянул на старика и неожиданно явственно услышал, как хихикнул в нём Мяв: «В себя загляни, отыщи сучок такой же…» — тихо заурчал он и затих.

—… То ли дело — в других сказках живут, — как-то вдруг начал дед, в глаза Пете заглядывая. — Любо-дорого послушать о том, живи — как хочешь. А у нас-то что? Всё навыворот — как хочешь, так и живи… Вон оно как… — Он пошамкал губами, поскреб в бороде и продолжил-.

— Ас чего всё началось-то? А случилось это годка три тому, мне ещё осьмнадцать едва минуло…

Петя недоверчиво покосился на него, но смолчал, дальше слушая.

— Шёл я как-то по лесу, шёл…гляжу — колодец. И так мне пить приспичило — невмоготу просто. Глянул в него — вроде как и нет воды в нём. Камушек кинул — тихо, не плеснет даже, я — другой, побольше, всё одно — тихо. Глубок колодец, думаю, а звук-то слаб…Пошарил глазами кругом — смотрю, каменюка здоровая, еле подволок её, чуть живот не треснул. Кинул вниз — стою, слушаю. Когда вдруг — топот чей-то. Глаза поднял — мчит на меня коза со всех ног, рогами целится. Едва в сторону отпрыгнул. А она к колодцу подскочила — и туда как сиганет…

Петя слушал как завороженный: было в дедугане этом что-то

необычное,, странное. А топ продолжал.

—…Испугался я тогдаі, конешно, нечисть, думаю, какая-то в колодце завелась. Только отошёл — смотрю, бабка с клюкой идёт: «Ты, — говорит, — козу мою не видал? Паслась тут, я её ещё верёвкой длинной к камню привязала, чтобы не удрала». Вот так-то я с Ягой и познакомился…

Петя закашлялся, пытаясь скрыть смех. А дед продолжал.

— Ничего я ей не сказал, да видать почуяла что-то, карга старая, отомстить решила. Очень, говорит, ты мне по душе пришёлся. Хочу твоё заветное желание исполнить. А я, дурак молодой, праздниками не балованный, возьми да и ляпни: «Хочу, чтобы у меня день рождения каждый день был»… Захохотала Яга, чего-то шепнула, через плечо плюнувши, кулаком погрозила и сгинула.

— А я с тех пор, — продолжал дед, — что ни день, то на год старее делался. Вначале и не приметил, а как понял-кинулся Ягу искать, да где там…

— Уж совсем от старости помирать собрался, — говорил он дальше, — как вдруг к гномам прибился. Я к тому времени ссохся весь, вот они за своего и приняли. А как разобрались потом, поздно уж было — народец-то они честный. Расколдовали…

Петя всё сидел да слушал, слушал…А старик всё сказывал да сказывал… Разговорчивый попался… Шибко даже…С рассказов о себе он постепенно на сплетни сказочные перешёл.

— Совсем позазнавались. Чем известней сказка, тем амбиций больше. Вот Илья-Муромец, скажем, как вышел он из народа, так только его и видели, всё по пирам теперь да по гаремам гостюет!..Мальчик-с-пальчик тоже — чуть что не по нраву ему, так сразу говорит: «Я человек маленький», — и бьёт ниже пояса…К Ай болілу и то- пришёл как-то, так он скальпель ухватил и говорит: «Я один знаю, как рассмотреть внутренний мир человека»…Еле ноги унёс…

Он перевёл дух и сказал-.

— У меня с памятью плохо: я никогда ничего не забываю. Слов чужих в голове стая цельная собралась. Оттого и говорлив. Слово-то оно, конечно, не воробей, но не выпустишь его — так всё летать внутри будет и гадить, гадить… Вот есть, говорят, болезнь такая приятная — склероз. Каждый день тебе — новости, лица новые, незнакомые… И в голове сору от рассказов чужих немного.

Чем дальше слушал Петя, тем больше ему становилось не по себе. Он прямо видел, как зажал себя словами старик этот в мирок какой-то тесный и душный. И говорит он так много оттого только, что и сам в нём мается и вырваться пытается, да только вязнет сильнее. Словами и понятиями весь мир пометив, он как гвоздями прибил себя к сказке своей болтливой, насмехаясь над ней, но без неё у ж и не могучи более. Кряхтя на сучке, но сползти с него опасаясь уже — а как бы не вышло чего…

«А ведь и я таким же был, дайне так уж давно», — вспомнил старик и себе не поверил.

Петя глянул по сторонам, и вдруг показалось ему, что он такими же словами со всех сторон окружён, как те, что от трещащего старика исходят. И не мир вокруг него будто, а одних только слов набор…

Он посмотрел на небо редкооблачное и таким прекрасным, оно ему увиделось… но как только сказал про себя: «Да ведь это ж просто небо, облако», — так вся прелесть и подевалась куда-то, на ель глянул разлапистую тёмно-зелёную — всколыхнулось всё внутри от восторга за красу такую, но только вспомнил, что имя ей, — слово «ель», с детства знакомое, так тут же очарование всё и погасло.

Удивился себе Петя: не замечал он того раньше. «Чутливей Хозяин меня (делал, должно быть», — подумал.

—…А он и говорит: «Операция прошла успешно», — заканчивал меж тем болтливый дед свой очередной рассказ. — «Жаль, только, что больной об этом так и не узнает…» Вот так-то. Вот тебе и Айболит.

Дед замолчал, переводя дух, и отер взопревший лоб ладонью. Чувство перевыполненного долга явственно читалось на его лице.

Проговорив без умолку более часа, он теперь у же с явной симпатией смотрел на Петю. Чуть не за руку потащил с хозяйкой своей знакомиться.

«Дай человеку вы говор/ггься, — думал Петя, за ним идучи, — первым другом твоим потом будет. Отчего так? Может, потому, что, от словесного зуда освободившись, такой человек к Хозяину приближается? А то и ощущает в себе его порой, пусть ненадолго? В каждом ведь Хозяин живёт. Под шелухой болтливой не видать лишь его. А как угомонятся слова, как стекут все — туг Хозяин и проглянет… Оттого и близость потом ощущается».

Пока думал так, домик невдалеке показался. Справный такой — под большущей сосной построенный, сам беленький, но с красными оконцами и дверцей. Рядом паслась корова с теленком.

Дедок не стуча толкнул дверь и вошёл.

— Чтобы молоко не убежало, — вместо приветствия сказал он хозяйке деловито, — корову надо привязывать…

Та только отмахнулась от него, зато с любопытством посмотрела на гостя. Петя поздоровался, скинув шапку и поклонившись низко, — всё как полагается. Имя своё сказал.

— А меня Белоснежкой зовут, — звонко молвила в ответ хозяйка и по-девичьи зарделась.

С Белоснежкой Петя сошёлся быстро, две-три фразы — и оба ощутили себя давно знакомыми. Пили чай с сушками. Как-то легко, без особых усилий поведал ей Петя и о проблеме своей. Белоснежка задумалась было, но ненадолго.

— Знаю, чем беде твоей помочь, — молвила вдруг, — ведаю о том, где есть и блюдечко, и яблочко…

Петя чуть сушкой не подавился.

— Но загвоздка одна есть, — продолжала Белоснежка, маленьким кулачком Пете промеж лопаток стуча.

— Какая? — прохрипел Петя, едва переведя дух.

— Блюдечко и яблочко взять не сложно. В заброшенном замке сестры моей они хранятся, — сказала Белоснежка, — и добраться туда просто, и найти их не проблем но… В от выйти оттуда труднее будет Дракон спящий замок тот уже сколько лет охраняет Туда всех впускает — спит беспробудно…А вот обратно как кто идёт, так мыслями своими его и будит. Колдовство такое, особое…

Слушая рассказ Белоснежки об испытании новом, Петя глянул внутрь — на колыхнувшееся было «Озеро покоя зеркальное», просмеял его немного — зеркалу гладь его возвращая.

— Ничего, — сказал вслух, — в сказке ведь живём. Где наша не пропадала… Белоснежка внимательно глянула на него.

— Как же, как же… — сказала она насмешливо. — Сказано — сделано… Потом подумано, удивлено, испугано и переделано… Да вот не тут-то и

было…

— Хотя что это я тебя уговариваю? — одёрнула себя же. — Тебе решать

— твоя ведь сказка. Слушай тогда внимательно, как добираться. Путь простой, да не близкий…Сутокдвое идти придётся…

* * *

…А никакого дракона видно и не было. Петя нерешительно повыглядывал из кустов, осматривая вход в замок, выждал немного, а затем, поспешно на крыльцо взбежав, толкнул всем телом дверь входную…

В замке всё было покрыто толстым слоем пыли. Долго бродил Петя запуганными переходами из комнаты в комнату, но всё никак не мог найти нужную. «Комната та, — сказала Белоснежка, — заговоренная. Время её не коснулось, там даже стол накрыт трапезный. Проголодаешься — отобедать сможешь. Но только смотри…»Однако договорить тогда она так и не успела — вернулись гномы с работы. Мешать им Пете не хотелось, и он, наскоро простившись, незаметно ушёл.

Сейчас же рыскал по этажам и злился на себя — зачем не дослушал? Сколько ещё бродить ему ?

— Стоп!.. — сказал вдруг себе Петя. — А Хозяйское состояние? Что ж это я всё никак не привыкну, что с ним не бывает проблем?

…Уже через короткое время ноги сами привели вроде как бесцельно теперь блуждающего Петю к двери золоченой, аккуратной. Бесшумно отворилась она, впуская его в высокую горницу, богато убранную и обставленную.

И первое, куда Петя устремился, был стол, щедро и изобильно уставленный яствами всевозможными. Изголодал за двое суток пути пешего…

Во-первых, налил себе чарочку вина красного, силы дающего. Выпил глотками крупными. Во-вторых, нашарил глазами шмат мяса аппетитный, а пока яблочком закусил…

«¦Как яблоко отъешь, — думал Петя, жуя, — всегда приятнее увидеть в нём цельного червяка, чем его половинку». Он стряхнул червя на блюдечко, откуда яблоко взял, и внезапно замер, весь похолодев от догадки…

Медленно обвел взглядом весь стол — более яблок на нём не было…

—..Да, кто ж знал, что вот это — червивое, и есть то самое — наливное, — сокрушался он опосля, за буйну голову ухватившись и горю безмерному поддавшись, медленно спускаясь по ступеням замка заброшенного…

…Вдруг ревом его оглушило, жаром обдало: стоял перед ним — откуда только взялся! — дракон страшный, огнём дышащий, дикий да необузданный, куда там Горынычу какому-то…

…Вмиг заскочил Петя обратно в замок, дверь телом своим подпер… А дракон снаружи прохаживается, над Петей речью человечьей издевается.

— Не такой ты быстроногий, — приговаривает, — какой я длиннорукий. Рано ль, поздно ль, а всё одно выйдешь ведь…А я ничего — подожду,

посплю пока…

Долго потом Петя смехом себя в порядок нужный приводил. Успокоился

наконец, даже забавное в случившемся увидел.

— Ай да Петя, — сказал себе, — ай да молодец! Сожрал счастье своё, а для полного счастья и тебя чуть не сожрали…

— Серая ты личность, Петя, — вздохнув, добавил, — но сколько оттенков в тебе… Вот и думай теперь, как из замка выйти да как дракона перехитрить.

— Перехитришь тут, как же, — вспомнил он слова Белоснежки, — спит дракон, только пока мысли человечы1 не услышит. А ведь Х1Гтрость — это те же мысли и есть. Нет, другое дело здесь нужно — безмысленное…

— Хозяин здесь нужен, —хлопнул себя по лбу старик, — чего ж тут ещё гадать? Хозяин — он ведь не мысли, а лишь устремления одни имеет. Не оплошать бы только… не выпасть из Хозяина вдруг…

Задумался Петя… Вспомнил отчего-то болтуна-деда гномисгого, клетку из слов, им навороченных… свои ощущения, в той связи… Что-то важное медленно проворачивалось в голове его…

— Между мною и Миром живым, — сам себе говорил, — есть ещё мирок из слов нагромождённых, в нём и живём все…

Хочешь к настоящему Миру попасть, надобно слова-обозначения прибрать. Слова, что мирок маленький пометили-, слова-метки прибрать надоть… Потому как можно или жить, или думать о том, что живёшь. Настоящая жизнь — это не мысли о ней, а её ощущение. А пока думы думаешь — чужую жизнь живёшь, того, кто слова эти мысленные тебе подарил-подбросил.

— А как же стереть мысли-границы, — соображал Петя, — чтоб себя с Миром живым единым, ощутить?..Ведь мне тогда от дракона и прятаться не придётся, — а зачем? — если вместо мыслей ощущения будут.

—…Ощущения, ощущения… — бормотал старик озадаченно. — Когда мысли есть — ощущений нет, одни лишь суждения о них остаются. А вот когда ощущения есть — так теперь мыслям промеж них ну никак не втиснуться…

— Это когда же я в последний раз так шибко ощущал, чтоб даже мыслям места в голове не хватало! — озадачился было Петя, да вновь себя по лбу хлопнул. — А ведь только что!.. Когда смеялся, от испуга спасаясь.

— Ну-ка, ну-ка, — разулыбался Петя, путь к спасению почуяв. — Смех, значит… Сколько уж раз я из беды себя им выручал, так неужто ещё одного раза не получится?

Он включил смех вначале в утробе своей, затем теплом тела всего засмеялся, потом в самую глубь свою заглянул — помог в себе каждой частичке мелкой смехом зазвучать. Да будто весь смехом единым стал…

Долго Петя так стоял, улыбаясь. Затем сказал вслух4.

— Мир мысленный стал во мне таким размытым и неубедительным, таким бессловесным и прозрачным, что ни за что дракону им теперь не пробудіггься…

— Спи, мой огнедышащий, — добавил он, к двери подходя, — спи, мой длиннорукий…

И вновь смехом всего себя заполнил…

* * *

Здоровенный рыжий детина с красным лицом, сплошь усыпанным конопушками, и носам картошкой, неторопливо ходил вокруг дерева, держа в руках верёвку. Грузная поступь его. тяжёлый взгляд из-под кустистых, рыжих бровей и громадная палица в полдерева обхватом, прислоненная рядом, выдавали в нём дурную и необузданную силу.

— Сколько уж раз говорено им, — рассуждал он глухим голосом, — предупреждено было: берегігге природу. Мать вашу!..Да всё без толку — самогон выгонят, а брагу в озеро льют. Вот русалки-то мало-помалу и охмелели, распутничать начали, а там и повымерли все… Где ж теперь в глухомани такой бабу для души сыскать?.. Э-эх!.. — крякнул досадливо и дёрнул верёвку, затягивая.

Петя стоял, прикрученный этой верёвкой к дереву, и молча наблюдал. Рыжий разбойник, покончив вязать его, тяжело бухнулся на траву рядом и с интересом глянул на него.

— Так чего ж это ты дубину-то мою спёр, добр человек — незлобиво спросил он. — Хороша дубина была, много лет я с ней слонялся, не то што энта чурка, — отпихнул он от себя огромную сучковатую палицу, — полгода я с ней маюсь, а фарта всё нет…

— Не брал я твоей дубины, — в который раз уже отвечал ему Петя, — я её и поднять-то не смогу…

—…Ну да, ну да, — будто и не слыша, кивал головой разбойник, — говорили мне, что крепышок гдей-то здесь гуляет, сам невелик, зато силы в нём — немеряно. Муромцем величают… Так неужто ты и есть?..

— Петя я, — терпеливо втолковывал ему Петя, — палицы твоей мне не поднять.

— Да вот и я гляжу, — продолжал будто с собой разговор рыжий разбойник, — где ж тебе, заморышу. Муромцем-то быть? Однако ж палицу уволок… И на што она тебе?..

Битый уж час втолковывал ему Петя, что ошибка вышла, да всё никак не доходило это до разбойника.

Он рылся в своей суме, что-то напевая про себя. Петя долго слушал эти диковатые напевы, наблюдая за ним, затем вздохнул. Разговор с рыжим верзилой не складывался. Он был начисто лишён человеческой логики. Он был начисто лишён и слуха, и вкуса. Чего он не был лишён, так это запаха…

Будто подслушав его мысли, разбойник вновь заговорил.

— А может, и не ты спёр… — сказал он невесёлым голосом. — Никто ведь не знает столько, сколько не знаю я…А всё почему? А долбанулся я головой как-то о дерево, так и дерево пополам, и в голове чегой-то сломалось…

— Сначала забываешь имена, — пожаловался он, — потом забываешь лица, затем забываешь застёгивать портки… Он помолчал и вздохнул».

—…Но хужей всего, когда забываешь расстёгивать портки… Затем вдруг встал, потоптался, ухватив палицу, легко сунул её под мышку. И как-то просительно сказал Пете:

— Ты уж извини, что без скандала ухожу…Но — дела. На Большую дорогу пора, на дежурство заступать. Ты постой пока, приду — разберусь… Если вспомню… — и он в несколько огромных шагов растворился в чащобе леса.

Петя ошалело уставился ему вслед.

— «Если вспомню…» — ничего себе, — пробормотал он вслух, — а если

нет?..

Он представил, что будет, если его запамятуют так же, как портки… Унылая картинка получалась.

— Сколько ещё не сделано… — сказал Петя. —А сколько ещё предстой тогда не сделать?.. — и он передёрнул плечами.

— Опыт, — успокаивал затем себя, — это то, что позволяет человеку делать новые ошибки в подтверждение старых… У людоеда на крючке висел? Висел… Яблоко волшебное сожрал? Сожрал… Меня дракон чуть не слопал? И это было…

— Значит, что-то во мне всё ещё не ладно… — сделал вывод Петя и вздохнул.

—…Вздох — это упрёк настоящему, это страх перед Миром, — будто в ответ раздалось в его голове, и прямо перед ним появилась улыбка Мява. — А ведь ты, не более беззащ/гген перед ним, чем он перед тобой. Ощущать себя беззащитным перед Мирам — это тоже, что содрогаться при виде себя.

— Ты кстати. Мяв, — обрадовался Петя, — чего-то я в себе никак поднять не могу. И ведь чую недоделку внутри, а в чём она — не разберу никак. Видишь вот, вновь в ловушку себя загнал…

— Ты, Петя, — заурчал Мяв, — как всегда непобедим в борьбе с собой. Неприятности, знаешь ли, они приходят и уходят, а их творцы остаются…

— Так и я о том же, —заволновался Петя, —хочу уже полный порядок в себе навести, что погнилее нащупать да наружу выволочь. Надоело мне туда-сюда по сказкам шляться, пора уже и старуху домой возвертать… выскочить бы из себя прежнего, да так, штоб и не возвращаться более…

— Ой, Петя, — хмыкнул Мяв, — неспешно наука в тебя проникает Смотри, как бы выйдя из себя да не заблудиться в других. Ведь возвращаться-то всё равно придётся… Вот и воротишься сам не свой. Наберись терпенья и, если любишь жизнь, меньше насилуй её своими мыслями да упрёками себе. Как правило, лишь к концу пути нашего мы и понимаем смысл самого пути. Да и то не всё, а лишь те, кто не остановился, в мыслях запутавшись. Слава хромому, Петя, ведь если мы знаем, что он хромой, значит, он идёт…

Петя помолчал, пытаясь переварить услышанное, а затем спросил с ехидцей:

— Слушай, Мяв, а ты в самом деле такой умный? Может, ты просто притворяешься? Мяв захихикал-.

— Не нравится, Петя? Прямых ответов, простых советов желаешь? Хочешь, чтобы я за тебя твой путь прошёл?.. По головке гладил… слезу с тобой пустил?.. Запомни: если кто-то идёт тебе навстречу — значит, вам в разные стороны и не по пути. А само плывёт в руки, сам знаешь что. То, что не тонет…

Рыжая улыбка начала бледнеть, исчезая, голос Мява звучал всё тише.

— Не жди дня завтрашнего, когда умнее и краше станешь. Угомонись, Петя. Жизнь, она ведь сегодня проходт…Когда ты всё же отыщешь счастье своё, то поймёшь, что всё это время оно было рядом с тобой, как заплата на твоей драной заднице…

После ухода Мява Петя ещё долго прислушивался к себе, пытаясь разобраться в ощущениях. Как всегда, не сразу доходило до него сказанное котом, но он уже не раз убеждался в мудрости этой рыжей бестии.

— Хорошо, — наконец сказал он вслух, — вот стою я здесь привязанный… Что это значит? В чём-то я потерпел неуда чу…Л неудачник — это кто? — это человек, неправильно воспринявший урок, который сам себе и преподал. Так? Так! В чём же этот урок заключался?

Петя задумался. Стоял, только пальцами пошевеливая да плечами слегка поводя —это было всё, что он мог делать, оставаясь связанным.

— Неудача, — сказал наконец, — это всего лишь то, из чего строят удачу. Не бывает безвыходных ситуаций. Есть только те ситуации, выход из которых нас не устраивает… А что именно меня не устрашает?..

— Ну, выхода мне пока и вовсе не видать, — отвечал себе Петя, — могу предположить только, что он там же, где и вход… А вот что не устраивает меня, так это стоймя стоять связанным, воронам на смех. Пить давно уже хочется — тоже не устраивает…Болваном себя чувствовать постоянно — очень не устраивает…Больно уж мотает меня — то червяком никчёмным себя чую, то Хозяином сказочным… А какой я взаправду, о том сказать и некому. Мява разве поймёшь, одни пинки под зад… Яга, правда, доброе говорила — так ведь баба, разве можно ей верить…Кощей или людоед энтот — вегетарианец, что с братом полудуркам, так их похвалы и того меньше значат, ведь и сами-то они — мало люди…Петя ещё помолчал и вывод наконец сделал-.

— Вот и выходит, что всего больше я сам себя и не устраиваю… Вот-вот, потому-то, видать, и торчу здесь, собою ж поставленный, хоть и руками разбойника рыжего…

…С оглушительным лаем откуда-то из чащобы, прямо под ноги к Пете, выкатилась собачонка малая, невзрачная. Она бегала вокруг дерева, весело облаивая его. Пока Петя наблюдал за ней, на поляну вышло несколько человек. Они подошли совсем близко, прежде чем он их приметил.

Это был уже знакомый Пете воевода, несколько стражников и ещё кто-то, связанный в руках верёвкой.

— А-а, знакомец смеховой… — расплылся в улыбке воевода, признав Петю. — Глядя на мир, удивляюсь, что никто не удивляется. Стоит человек посреди лесу один, привязанный, будто так и надо… Ты пошто здесь?..

— Да так, видишь вот — дерево охраняю, — невесело пошутил Петя. — По царскому указу…

— А-а, — вновь сказал воевода недоверчиво и уважительно одновременно, — по царскому, говоришь… Ну то им, царям, виднее. А наше дело служивое: приказали — выполни… Вишь вот, преступника в тюрьму сажать ведём…

— И за что же его? — полюбопытствовал Петя.

— А задержан за совершение преднамеренного самоубийства, — пояснил воевода. — Опасный человек…

Он уселся рядом, снял шапку и, вытирая платком лысину, принялся

сплетничать, как со старым знакомым.

— Народ.г — говорил он, — безмолвствует всё громче… Ещё малость — и даже царь почует. Не понимает, поди, царь-то, что во всём нужна умеренность, особливо в умеренности, особливо когда прокорма энго касается… Я-то помалкиваю, а што? — закрытый рот, он зубы бережёт…Надо отстаивать свою точку зрения — я и отстаиваю…как отстоится — выскажу… кали спросят… А пока, чтобы слова не расходились с делом, надо молчать и ничего не делать..

Поболтав ещё маленько о том о сём, воевода поднялся и потянулся, вид при этом у него был как у человека, привыкшего всегда побеждать в борьбе со здравым смыслом.

— Собачонка вот прибилась, — кивнул Пете на что-то вынюхивающего песика. — Думал, шавка, а оказалось — волкодав. Пока идём, цельных два волка им уже подавилось. Царю в подарок, охоч он до охоты… Ну, так мы пошли. Бывай, значит…

Петя даже голоса от смятения внутреннего лишился…

—.. Дык, а я? — наконец сипло вырвалось у него.

— Что — ты?.. — удивился воевода.

— Да — развязать-то., — терпеливо пояснил Петя.

— Да ты что?! — возмутился воевода. — А указ царский? Сам ведь сказал… Велело охранять, так и охраняй своё дерево, царю-то батюшке оно виднее..

Петя беспомощно глядел вдогонку уходящим и шепотом ругал себя на все лады.

—.. Дошутился, — выдохнул он наконец. И внезапно такой смех его разобрал, что даже дерево закачалось.

Смеялся долго и глубоко, до слёз; жаль только, вытереть их было никак. Глубоко вдохнул напоследок, успокаиваясь. В голове чистоту и покой ощутил.

— А чем же это ты, Петя, недоволен? — сам себя спросил. — Ведь недавно вот так же у людоеда на крюке болтаясь, как-то ты поспокойнее был… О Хозяине вспоминал, мыслями себя тешил, али позабыл всё?..

— Надоть и сейчас всё изначально вспомнить… — сказал себе Петя озабоченно. — А то, как сожрал я то яблочко дивное, так вроде и сам не свой стал — то ли травленое оно, то ли порченое…

— Понял я тодысь, у великана-то, — вспоминал он вслух, — что по два приказа-то Хозяин сразу командует, это чтоб играть ему было с чем. Одним приказом проблему-то готовит, а другим — решение её… А приходят в Мир они сразу как одно…

— Точно,, точно… — вспоминал дальше Петя, — потому ж тогда и обрадовался я, что понял — нет нужды в мире этом хорошее беспрестанно от плохого отделять и суетиться, выбирая — одно энто. И тот, кто к пониманию такому придёт, — вновь Хозяином и становится, а как Хозяином вспомнил себя

— кто ж тебе плохое сделает теперь и зачем, если вспомнил уж? Хозяин сам себя не обидит, ведь если он больно половинке своей кукольной и делает иногда, так только чтоб напомнить ей, што и она Хозяин. Это как во сне дурном — себя щиплешь, проснуться штоб, а как проснулся, то чего ж щипаться, себя мучая?

— Значит, как Хозяином себя признал, — углубился Петя е умствования, —любую игру теперь выбирай — плохо уже не будет. Потому и радовался я тогда, на крюке вися, понимание такое пришло, что плохим закончиться происшествие моё не может, пока Хозяином помню себя. Отчего ж сейчас не так весело, как было-то? Ведь знание это и сейчас во мне, в голове моей имеется…

— Разобраться в том, надобно, — озабоченно пошевеливался в верёвках Петя, — должен ответ быть. В себе искать буду, верно Мяв говорил: как из себя выскочишь, так с чужим ответом и вернёшься. Раз во мне вопросы имеются, значит, и ответы есть.

— Хозяин для чего Мир сделал?— в который уж раз терзал себя вопросом нестарый старик, — играть чтоб, радоваться. Так, значит, что я делать должен, чтоб себя же. Хозяина, не забижать? Так радоваться же… А я што делаю? Вишу на верёвках, болтаю сам с собой… Можно это радостно делать? А чего ж, туг главное — не отвлекаться на другое. Коли болтать, так болтать всласть…Л в верёвках пугаться, так тоже до конца, и туг уж не болтать — ни языком, ни мыслями, а только ощущать всё в тонких тонкостях.

Петя прислушался к себе — радостно ли ему на верёвках висеть? Руки затекли, ноги болели, верёвками надавленные.

— Будто в пасть меня кто сграбастал… — сравнение себе Петя привёл.

— Стоп, стоп, — тут же себя и остановил. — Это что же я делаю? Мне верёвку почуять всю падать, а я мыслями болтаю, сравнения ищу…Не так всё…

Вновь заглянул в себя Петя. Ногой своей затёкшей стать попытался. Пока понимал, что затекла нога-то, — больно было. Чтоб мысли выключить, прислушиваться к себе глубже стал… Ощущал, как венки все в ноге набухли — по горя чел и, как мурашки внутри бегают, щекотно покусывая, как кровь пульсирует… Глядел в себя, стараясь не пропустить ничего…

И как-то дивно стало Пете чуть погодя. Вроде всё то же осталось, но боль былая отчего-то болью быть и перестала… Рассыпалась она на много ощущений разных, каждое из которых само по себе — и не болит вовсе. Дальше — больше, даже приятно отчего-то стало.

— Вот ведь Хозяин разыгрался, — пробурчал вслух Петя, — так и боли любителем стать недолго…

Но внутри у него было тихо и спокойно — безмысленно. Принялся тогда Петя всё подряд «по-Хоэяйски» рассматривать.

Долго смотрел, как колышут деревья листвой… Без говору внутреннего смотрел, ни одного трепету их не пропуская. Слушал, как стрекочет кузнечик… На облака глядел долго, заполняя себя их видом…Дыхание своё слушал, как наполняет его воздух лесной и как обратно он выходит…

Да будто потерял себя Петя во всём этом. Словно растворился в листве, облаках, звуках… Такую радость испытал, как никогда раньше.

В Хозяина играючи, не заметил, как свечерело..Легли на поляну тени длинные. Солнце, низко склонившись, в глаза лезть принялось. Подали голос тонкий комары лесные, на голод жалуясь.

Не сразу и ощутил Петя, как подошёл кто-то к дереву. Поднял голову — стоит подле него женщина наружности настолько странной, что коли б не сарафан линялый, в заплатах весь, то и не понял бы — какого ж именно полу его гость.

Длиннющая она была на голову Пети выше, и худющая, как плеть. Волосы вроде травы на кочке болотной и такие же спутанные. Кожа на лице и руках как кора берёзы сухой, а нос как сучок с дерева — тонкий, длинный и похоже даже, что с листиком малым, засохшим…

«…Кикимора какая-то», — подумал Пег я, дивясь гостье.

— Она и есть, — захихикала та, кокетливо сарафан оправляя, — приятно, когда признают

Петя удивился про себя\

хоть в сказках он и слыхал о таком, но видал впервые, вслух же сказал:

— Ты мысли, што ли, читаешь? Или так угадала?

— А всего помаленьку. Дело наше лесное, древнее, — затарахтела Кикимора, и без просьбы даже за конец верёвки ухватившись, принялась вокруг дерева бегать. — За столько лет чему не обучишься…

— Любите соседей, — сказала она, снимая с Пети последние верёвочные кольца, — источник знаний… Ты здесь день всего стоишь, а сороки уже по всему лесу растрещали — Соловейдескать, Разбойник опять в лесу кого-то забыл…

. — Не впервойзначит, такое? — спросил Петя, руки — ноги растирая.

— Не впервой, не впервой, — суетилась Кикимора, вкруг Пети бегая, то суму ему подаст, то в глаза заглянет, то за руку подержится. — Мужик он ничего, добрый. Совесть у него чистая — он ей и не пользовался ни разу… А как головой долбанулся, да память отшиб, так враз со всем своим преступным прошлым и покончил. Сейчас одним только преступным настоящим занимается. Да ещё опекать его приходится, а не то ведь пропадёт сказка-то без него.

— А чего это ты вокруг всё мотаешься? — не выдержал вконец Петя. — Будто обнюхиваешь всего. Мужика что ли не видела?

— Мужиков людских я много видала, — как-то растерянно отвечала Кикимора, против Пети ставши, — но вот в тебе что-то никак не разберусь… На вроде как человечьего вида ты, а внутри совсем как наш — природный, лесной, древний. Чую и облака в тебе, и капли дождевые, и запахи лесные… Будто одна лишь оболочка твоя от человеков, а в ней — тоже, что и снаружи

— Мир живой. У людей не бывает такого, паутина мысленная у них внутри, рваная и грязная… Пошто так, Петя?.. Кто ж ты, мил человек?

Удивлённо слушал Петя Кикимору. Вначале не понимал, а затем вспомнил, как давеча весь мир через себя пропускал, наполняясь и звуками лесными, и запахами здешними…

« Так вот, — подумал он, — как Хозяин для других-то выглядит. Как кусочек Мира большого, что в теле человечьем запрятан…»

«…Человек… — ещё подумал Петя, распахнув руки напротив низкого уже солнца и сладко потянувшись весь, — человек играет в своей жизни только маленький эпизод… Так здорово видеть, что игра твоя кому-то по душе пришлась…»

Январь 24, 2019 Общая психология, психология личности, история психологии
Еще по теме
ДЕВЯТОВ Р.В. КОНФЛИКТЫ В ЮРИСПРУДЕНЦИИ КАК ПРЕДПОСЫЛКА СОЗДАНИЯ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ СЛУЖБЫ СУДА
2 ЗАНЯТИЕ
5. ЗАНЯТИЕ
3 ЗАНЯТИЕ
11 ЗАНЯТИЕ
4 ЗАНЯТИЕ
13. ЗАНЯТИЕ
9 ЗАНЯТИЕ.
8. ЗАНЯТИЕ
12 ЗАНЯТИЕ
10 ЗАНЯТИЕ
Часть 2. Практические занятия
ШЕСТОЕ ЗАНЯТИЕ (дополнительное)
1. ЗАНЯТИЕ
ЗАНЯТОСТЬ РОДИТЕЛЕЙ
6 ЗАНЯТИЕ.
МОДЕЛЬ ЗАНЯТИЯ НИШ.
Добавить комментарий