О философских основах психологии. Ранние рукописи К. Маркса и проблемы психологии

Советская психология строится на основе марксистской философии. Этим определяется путь, направление, которым она идет. Но психологическую науку нельзя в готовом виде найти в каких-либо произведениях основоположников марксизма-ленинизма. Ни Маркс, ни Ленин, как известно, не писали специальных психологических трактатов. Поэтому есть лишь один путь для построения советской психологии — это путь творческого исследования.

В числе произведений К. Маркса существует только одна работа, в которой заключена целая система высказываний, непосредственно относящихся к психологии.

Мы имеем ввиду одно из ранних произведений Маркса «Экономическо-философские рукописи 1844 года». В последнее время эти рукописи привлекли очень большое внимание зарубежных интерпретаторов марксистской философии по большей части из числа противников марксизма. Поскольку это единственное произведение, в котором заключен значительный ряд положений, непосредственно касающихся психологии, оно издавна привлекало к себе большое внимание советских психологов. (На нее в основном опиралась и наша давнишняя статья «Проблемы психологии в трудах К. Маркса»). Ссылки именно на эту работу Маркса, на заключенные в ней высказывания и поныне чаще всего встречаются в работах советских психологов.

Рукописи 1844-го года действительно представляют большой интерес. Это первый и очень значительный шаг молодого Маркса на пути от Гегеля к марксизму. Через всю рукопись проходят, не умолкая, бои со старым, не позволяющие оторваться от противника, требующие непосредственного боевого контакта с ним, и тут же, на этих же страницах постоянно чувствуется дыхание нового, на ваших глазах совершающееся нарождение больших новых мыслей, устремленных в будущее. Они выступают здесь с той непосредственностью, свежестью и страстностью, которая бывает свойственна только впервые нарождающемуся и завоевывающему себе право на жизнь в острой схватке с прошлым. Рукопись, страницы которой отражают эту

См.: Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М.: Госполитиздат, 1956. С. 517-642, Ср., например: Bekker К. Marxphilosophische Entwicklung, sein Verhaitnis zu Hegel. Zurich: New York, 1940, (см. особенно гл. II. Die pariser Manuskriepte); Согни A. Karl Marx et al pensee modeme: Contribution & lEtude de la Foennation du Marxisme. P., 1948; Hyppolile 1. Logique et Existense. Univer France Press, 1953 (см. последнюю главу, посвященную Марксу), См. также: Hyppolile J. Etudes sur Hegel et Marx. Riviere, 1975; и др. его статьи, посвященные Марксу; Calvel 1. La Pense de Karl Marx. P., 1956: и т.д.

Многочисленные зарубежные не — или (по большей части) антимарксистские работы, посвященные рукописи 44-го года, выдвигают прежде всего то положение, что эта рукопись — единственная (если не считать коротких тезисов о Фейербахе) работа Маркса, посвященная собственно философским проблемам. На этом основании это раннее произведение Маркса в известном смысле очень «поднимается». Только оно, по мнению этих авторов, позволяет говорить о Марксе как философе в собственном смысле слова. Признание этого произведения Маркса единственным непосредственно от Маркса исходящим изложением его философии используется для того, во-первых, чтобы снизить значение поозднейших работ Маркса, и, во-вторых, объявить труды всех последующих представителей марксизма неаутентичным источником подлинной философии Маркса, противопоставив им Маркса 1844 г. В тех случаях, когда и позднейшие труды Маркса — в частности, «Капитал» — рассматриваются в философском плане, как, например, у Ипполита и у Биго, более поздние работы интерпретируются, исходя из этого раннего произведения, вместо того, чтобы наоборот, рассматривать это раннее произведение в свете последующих трудов. Выдвижение этой ранней работы, в которой Маркс еще широко пользуется гегелевской терминологией и в борьбе с ним еще непосредственно исходит из него, используется некоторыми (например, тем же Ипполитом) для того, чтобы как можно больше сблизить Маркса с Гегелем и при этом признать, якобы, превосходство Гегеля над Марксом.

Еще дальше идут представители католической философии, тоже уделяющие большое внимание парижским рукописям Маркса — такие, как, например, Кальвес. В своей объемистой книге, посвященной мысли Маркса («La pens6e de Karl Marx»), он подробнейшим образом излагает концепцию рукописи 44-го года так, как если бы Маркс никогда ничего другого и не создал. Он при этом очень благосклонно относится к марксовским концепциям 44-го года — не только собственно философской, но и социальной или социологической. Он по большей части все одобряет, со всем соглашается за исключением одной «малости», раскрывающейся под самый конец. «Малость» ж&эта, в-когоройон-расход11ТСЯ-с.Марксом.заключается_ только в одном: задачи — философские, исторические и общечеловеческие, которые справедливо, по его мнению, ставит Маркс, — разрешить может и действительно разрешает католическая церковь и только она одна: разрешение этих задач — миссия не пролетариата, а Мессии — Христа и христианской, католической церкви. Так Кальвес понял Маркса! На сигнях страниц как будто предельно старательно, нарочито объективистически излагая Маркса («Экономическо-философские рукописи 1844 года») Кальвес внешне прикидывается как бы сторонником Маркса и лишь под конец он, как оборотень, вдруг выявляет себя как его злейший, непримиримый враг.

То обстоятельство, что эта рукопись Маркса так используется враждебными марксизму силами, не должно, мы полагаем, служить основанием для того чтобы нам не уделять ей внимания, отдавая, таким образом, это произведение Маркса в монопольное пользование противников марксизма. Наоборот, нужно сделать ее предметом тщательного анализа с наших позиций. » См.: Сов. психотехника. 1934. № 1. Т. VII.

борьбу, — это, конечно, документ, который не может не привлекать к себе внимания.

Для психологии она представляет существенный интерес не только тем, что в ней сказано непосредственно про психологию, но и вообще про человека, а проблема человека стоит в центре этой рукописи.

В рукописи 1844-го года впервые сформулированы Марксом по крайней мере т р и основные мысли, имеющие решающее значение для психологии. Первая из этих мыслей заключается впризнании роли практической (и теоретической) деятельности человека, труда вформировании человека и его психик и. В понимании человека как результата его собственного труда — пусть в ложной мистифицированной форме — Маркс усматривает «величие гегелевской «Феноменологии» и ее конечного результата». В раскрытии этого положения в его истинном, не мистифицированном содержании Маркс видит свою первую задачу. Это положение, как известно, прочно, навсегда входит в марксистскую философию. Уже в тезисах о Фейербахе (весна 1845 г.) Маркс напишет: «Главный недостаток всего предшествующего материализма — включая и фейербаховский — заключается в том, что предмет, действительность, чувственность берется только в форме объекта, или в форме созерцания, а не как человеческая чувственная деятельность, практика, не субъективно» (тезис 1).

Положение о роли деятельности в формировании психических свойств человека, начиная с 30-х годов, прочно входит и в советскую психологию.

С этой первой мыслью неразрывно связана вторая: порождаемый человеческой деятельностью предметный мир обусловливает все развитие человеческих чувств, человеческой психологии, человеческою сознания. Маркс специально отвергает ту мысль, будто человек начинает с «чистой деятельности» (т.е. деятельности, определяемой лишь субъектом, безотносительно к объекту) и затем переходит к «творению предмета». Деятельность человека представляет собой для Маркса диалектику субъекта и объекта. Отношение к объекту входит в определение самого субъекта. Говоря терминологией юного Маркса: «опредмечивание» есть одновременно и «распредмечивание». Анализируя в «Капитале» труд, уже зрелый Маркс, отбрасывая заимствованную у Гегеля терминологию, но сохраняя по существу выделенную им еще в парижской рукописи 44-го года мысль, скажет, что в труде деятельность субъекта и предмет взаимопроникают друг в друга. В самом деле, с одной стороны, продукт труда является порождением человека, его деятельности, но вместе с тем сама эта деятельность насквозь обусловлена ее продуктом — свойством материального объекта, с которым имеет дело человек, и объективными требованиями, исходящими от продукта, который должен возникнуть в результате данной деятельности. Поэтому, с одной стороны, порождения человеческой деятельности представляют собой выявление, объективное обнаружение его самого. Говоря словами парижской рукописи: «предметное бытие промышленности является раскрытой книгой человеческих сущностных сил, чувственно представшей перед нами человеческой психо-логией…». Поэтому «такая психология, для которой эта книга, т.е. как раз чувственно наиболее осязательная, наиболее доступная часть истории, закрыта, не

«Величие гегелевской «Феноменологии» и ее конечного результата — диалектики отрицательности как движущего и порождающего принципа, — пишет Маркс, — заключается…в том, что Гегель рассматривает самопорождение человека как процесс, рассматривает опредмечивание как распредмечивание, как самоотчуждение и снятие этого самоотчуждения, в том, что он, стало быть, ухватывает сущность труда и понимает предметного человека, истинного, потому что действительного, человека как результат его сообственного труда». (Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1956. С. 627).

Пользуясь языком того периода, Маркс пишет: «Дело обстоит не так, что оно («предметное существо») в акте полагания переходит от своей «чистой деятельности» к творению предмета, а так, что его предметный продукт только подтверждает его предметную деятельность, его деятельность как деятельность предметного природного существа» (Там же. С. 630-631). Там же. С. 594.

может стать действительно содержательной и реальной наукой». Именно из отношения к объекту (и, как мы увидим дальше, к другим людям) черпает человеческая деятельность, деятельность субъекта свою содержательность — то объективное содержание, которое отличает ее от «чистой», лишь субъективной, пустой, голой активности, к которой сводит человеческую деятельность идеалист.

С другой стороны, сам человек, его психология, взятая содержательно, обусловлена продуктами, результатами человеческой деятельности. «Лишь благодаря предметно развернутому богатству человеческого существа развивается, а частью и впервые порождается, богатство субъективной человеческой чувственности: музыкальное ухо, чувствующий красоту формы глаз, — короче говоря, такие чувства, которые способны к человеческим наслаждениям и которые утверждают себя как человеческие сущностные силы. Ибо не только пять внешних чувств, но и так называемые духовные чувства, практические чувства (воля, любовь и т.д.), одним словом, человеческое чувство, человечность чувств, возникают лишь благодаря наличию соответствующего предмета, благодаря очеловеченной природе». И дальше: «Таким образом необходимо опредмечение человеческой сущности — как в теоретическом, так и в практическом отношении, — чтобы, с одной стороны, очеловечить чувства человека, а с другой стороны, создать человеческое чувство, соответствующее всему богатству человеческой и природной сущности».

Ядро и этой мысли сохраняется у Маркса и в его более поздних произведениях: согласно известной формуле «Капитала», изменяя «внешнюю природу», человек «изменяет свою собственную природу». Продолжение по существу той же линии мы находим в известной мысли Маркса, согласно которой потребности человека, обусловливающие необходимость производства, сами обусловлены в своем развитии производством, его продуктами, предметами, которые оно создает для удовлетворения человеческих потребностей.

Положение, согласно которому деятельность в психологии человека обусловлена его отношением к объекту, к природе, черпая из этого отношения свою содержательность, существенно дополняется мыслью, с полной отчетливостью высказанной уже в парижской рукописи 44-го года. Согласно этой мысли, свою объективную содержательность психология человека и его деятельность черпают из отношения человека к другому человеку, к обществу. Поэтому «чувства общественного человека суть иные чувства, чем чувства необщественного человека». Общественное отношение к другим людям опосредствует у человека и самое отношение его к природе, вообще к объекту. Человек существует как человека лишь благодаря своему отношению к другому человеку. В «Капитале» Маркс скажет: «Лишь отнесясь к человеку Павлу как к себе подобному, человек Петр начинает относиться к самому себе как к человеку. Вместе с тем и Павел как таковой, во всей его павловской телесности, становится для него формой проявления рода «человек»

В «Экономическо-философских рукописях 1844 года» Маркс писал: «Человек производит человека — самого себя и другого человека…», «предмет, являющийся непосредственным продуктом деятельности его индивидуальности, вместе с тем оказывается его собственным бытием для другого человека, бытием этого другого человека и бытием последнего для первого». «Таким образом, общественный характер присущ всему движению; как само общество производит человека как

» Там же. С. 595. » Там же. С. 593-594. » Там же. С. 594.

Маркс К. Капитал, 2-е изд. Т. 1. С. 184. » Маркс К.. Энгельс Ф. Из ранних произведений. С. 593. Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 59. (Примечание). Маркс К.. Энгельс Ф. Из ранних произведений. С. 589.

человека, так и он производит общество. Деятельность и пользование ее плодами, как по своему содержанию, так и по способу существования, носят общественный характер: общественная деятельность и общественное пoльзoвaниe». И далее: «Общественная деятельность и общественное пользование существуют отнюдь не только в форме непосредственно кооллективной деятельности и непосредственно коллективного пользования, хотя коллективная деятельность и коллективное пользование, т.е. такая деятельность и такое пользование, которые проявляются и утверждают себя непосредственно в действительном общении с другими людьми, окажутся налицо всюду, где вышеуказанное непосредственное выражение общественности обосновано в самом содержании этой деятельности или этого пользования и соответствует его природе.

Но даже и тогда, когда я занимаюсь научной и т.п. деятельностью, — деятельностью, которую я только в редких случаях могу осуществлять в непосредственном общении с другими, — даже и тогда я занят общественной деятельностью, потому что я действую как человек. Мне не только дан, в качестве общественного продукта, материал для моей деятельности — даже и сам язык, на котором работает мыслитель, — но и мое собственное бытие есть общественная деятельность; а потому и то, что я делаю из моей особы, я делаю из себя для общества, сознавая себя как общественное существо».

Приводя эти высказывания Маркса, особенно заключительное положение, рассматривающее бытие человека («мое собственное бытие») как «общественную деятельность», нужно сразу же отметить, что понять их надлежащим образом можно, только учтя то, как Маркс в той же рукописи трактует вопрос о соотношении человека и природы, общественного и природного, естественного, — проблема, которой мы коснемся дальше.

Из общественной природы человека вытекает и зависимость его «чувств» от условий общественной жизни. Изменение «чувств» человека при переходе от общественного строя, построенного на частной собственности, к коммунизму — важнейшая тема рукописи 44-го года.

Из признания общественной обусловленности человеческой психологии закономерно следует третье положение: человеческая психология, человеческие чувства — продукт истории. «Образование пяти внешних чувств — это работа всей до сих пор протекшей всемирной истории». Эту историческую обусловленность человеческих свойств Маркс потом конкретно покажет в отношении способностей. Уже в рукописи 44-го года Маркс, резюмируя точку зрения А. Смита, пишет: «Разнообразие человеческих дарований — скорее следствие, чем причина разделения труда…». Это положение, впервые сформулированное в парижской рукописи, затем повторяется в «Нищете философии» и развивается в «Капитале». В «Капитале» Маркс пишет: «Различные операции, попеременно совершаемые производителем товара и сливающиеся в одно целое в процессе его труда, требуют от него напряжения различных способностей. В одном случае он должен развивать больше силы, в другом случае — больше ловкости, в третьем — больше внимательности и т.д., но один и тот же

Там же. » Там же. С. 590. «Там же. С. 594. » Там же. С. 613.

В «Нищете философии» Маркс, полемизируя с Прудоном, приводит выдержку из работ А. Смита, который пишет, что «различные предрасположения, отличающие, по-видимому, друг от друга людей различных профессий, когда они достигли зрелого возраста, составляют не столько причину, сколько следствие разделения труда». Присоединяясь к мнению А. Смита о том, что «различие между индивидами по их природным способностям гораздо менее значительно, чем нам кажется..,», Маркс добавляет: «Первоначальное различие между носильщиком и философом менее значительно, чем между дворняжкой и борзой. Пропасть между ними вырыта разделением труда». (Соч. 2-е изд. Т. 4. С. 148-149).

330

индивидуум не обладает всеми этими качествами в равной мере. После разделения, обособления и изолирования различных операций рабочие делятся, классифицируются и группируются сообразно их преобладающим способностям. Если, таким образом, природные особенности рабочих образуют ту почву, в которую пускает свои корни разделение труда, то, с другой стороны, мануфактура, раз она уже введена, развивает рабочие силы, по самой природе своей пригодные лишь к односторонним специфическим функциям».

Итак, «природные особенности рабочих образуют ту почву, в которую пускает свои корни разделение труда», но раз уже введенное разделение труда формирует и трансформирует человеческие способности. Возникая на почве «природных особенностей», они не являются неизменными; они изменяются с изменениями, происходящими в общественной жизни. Маркс выявляет зависимость структуры человеческих способностей от исторически изменяющихся форм разделения труда, конкретно демонстрируя в блестящем и тонком анализе изменение психологии человека при переходе от ремесла к мануфактуре, от мануфактуры — к крупной промышленности, от ее начальных — к более поздним зрелым капиталистическим формам. Здесь центральное значение имеет обнаружение того, как развитие мануфактуры и разделение труда приводят к крайней специализации способностей, к формированию «частичного рабочего, простого носителя известной частичной общественной функции», а развитие автоматизации, при которой труд теряет характер специальности, приводит к замене его «всесторонне развитым индивидуумом, для которого различные общественные функции представляют сменяющие друг друга способы жизне-деятельности».

Все три выше сформулированные положения (отвлекаясь пока от специфических особенностей некоторых из вышеприведенных Марксовых формулировок) прочно вошли в марксизм и незыблемо определяют основные черты советской психологии.

Однако в рукописях 1844-го года эти положения неразрывно сплетены с другими, которые наложили свой неизгладимый отпечаток не только на их формулировку, но и на их конкретное содержание. И нужен специальный анализ для того, чтобы уяснить себе их подлинное содержание и скрытую в марксовских формулировках этой рукописи проблематику. Рукописи Маркса 1844-го года представляют собой «расчет» его с Гегелем. Как

» В «Экономическо-философских рукописях 1844 года» Маркс очень подчеркивает эту природную основу способностей: «Человек является непосредственно природным существом. В качестве природного существа, притом живого природного существа, он… наделен природными силами, жизненными силами, являясь деятельным природным существом; эти силы существуют в нем в виде задатков и способностей…» (Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. С. 631). » Маркс.Капитал.Т. hC:356- » Там же. Гл. XII и XIII. » Там же. С. 493.

Как всякая истинно большая философская концепция, философская концепция Маркса возникла не на пустом месте и не в проселочном закоулке, а на большой столбовой дороге философской мысли. Поэтому, развивая собственную философскую концепцию, Маркс, естественно, должен был расчистить себе дорогу критикой своих предшественников. Маркс поэтому начал со сведения своих философских «счетов» со своими крупнейшими и ближайшими предшественниками — с Гегелем и Фейербахом. Критике Гегеля были посвящены сначала подготовительная сравнительно специальная работа: «К критике гегелевской философии права. Введение» (конец 1843 — январь 1844 г.). (Соч. Т. 1. С. 414-429) и затем «Экономическо-философские рукописи» (особенно раздел, озаглавленный в издании «Из ранних произведений», «Критика гегелевской диалектики и гегелевской философии вообще»); критика Фейербаха, подготовленная этой рукописью, была затем завершена краткими и фундаментальными «Тезисами о Фейербахе». (Последующие критические работы: «Святое семейство или критика критической критики. Против Бруно Бауэра и компании» и «Немецкая идеология. Критика новейшей немецкой философии в лице ее представителей — Фейербаха, В. Бауэра и Штирнера — и немецкого социализма в лице его различных пророков» — полемические прои-331

бблыыая часть подобных работ, эта работа Маркса косвенно обусловлена позицией его противника уже в силу того, что он от нее отталкивается. Как бы ни были различны ответы, даваемые одним и другим на стоящие перед ними вопросы, исходные вопросы у них в какой-то мере общие.

Отправной точкой всех рассуждений Маркса является понятие «отчуждение», которое он выделяет как основное в гегелевской концепции (это понятие стояло и в центре фейербаховской критики религии).

Человек для гегелевской философии выступает лишь в виде духа или самосознания. Гегель исходит из «чистого» мышления, «чистого» сознания; поэтому природа и весь предметный мир, порождаемый человеческой деятельностью, представляются как отчуждение духа; предметность и отчуждение сливаются. Задача философии духа заключается в том, чтобы, пройдя через неизбежное «опредмечивание», осуществить его «распредмечивание» и, таким образом, снять «отчуждение», снова освоить природу, предметный мир, вернуть его в недра духа, самосознания. Так, говоря совсем кратко, раскрывает Маркс основной смысл гегелевской философии.

В своей критике Гегеля Маркс прежде всего расчленяет неразрывно связанные у Гегеля понятия опредмечивания и отчуждения. У Гегеля эти понятия оказались слитыми в силу того, что на место реального субъекта — человека — он подставил абстракцию мышления, сознания, духа как сущность человека. Только поэтому всякая предметность оказалась отчуждением.

Маркс усматривает у Гегеля три ошибки. Первая, основная, заключается в только что отмеченной подстановке на место человека как реального субъекта абстракции мышления, сознания или самосознания; вторая, с ней связанная, — в трактовке всякой предметности как отчуждения и в связи с этим — в идеалистическом стремлении под видом борьбы с отчуждением снять весь предметный мир, вобрав и растворив его в абстракции мышления. Наконец, третьей, особенно Марксом отмечаемой и разоблачаемой, ошибкой Гегеля является то, что в соответствии с исходным положением гегелевской концепции, обусловившим отождествление опредмечивания, предметности с отчуждением, Гегель превращает снятие отчуждения в чисто умственную операцию, ничего не меняющую в действительности, в реально совершающемся отчуждении продуктов человеческой деятельности. О гегелевском понимании «снятия» Маркс говорит, что в нем заключается «корень ложного позитивизма Гегеля, или его лишь мнимого критицизма» — того позитивизма, который нашел себе теоретическое выражение в тезисе «все действительное разумно» и практически привел к оправданию действительности прусского монархического государства. «Снятие» у Гегеля — это чисто идеальная операция: переход от низшей формулы к высшей соединяется с диалектическим пониманием этой низшей формы как «неистинной», несовершенной, как низшей. Но после этого «снятия» низшая форма, над которой теперь надстроилась высшая, остается в полной неприкосновенности тем, чем она была. «Человек, понявший, что в праве, политике и т.д. он ведет отчужденную жизнь, ведет в этой отчужденной жизни как таковой свою истинную человеческую жизнь». «И таким образом после упразднения, например, религии, после признания в религии продукта самоотчуждения он все же обретает себя подтвержденным в религии как религии». Не требуется переделки, достаточно понимания. Для Маркса «снятие» — не только идеальная операция, а процесс реальной пере-зведения, направленные против современников, были, как известно, написаны Марксом уже совместно с Энгельсом.)

Из ранних критических произведений, в которых Маркс с боем прокладывал себе путь к своей философской концепции, «Экономическо-философские рукописи 1844 года» привлекают к себе сейчас особое внимание.

Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. С. 634. Там же. Там же.

делки; нужна не «критика» (излюбленный термин младогегельянцев), а революция.

Центральным звеном концепции, которую в парижской рукописи 44-го года развивает Маркс, противопоставляя ее гегелевской концепции, является восстановление в правах человека, подстановка на место абстрактного мышления, духа, самосознания реального человека. С этим связано расчленение понятий опредме-чивания и отчуждения. Под отчуждением Маркс понимает отчуждение в собственном смысле — совершающееся в капиталистическом обществе, построенном на частной собственности, отчуждение продуктов труда рабочего. Снятие этого отчуждения, являющегося не идеальной мыслительной операцией, а реальным общественным явлением, требует соответственно не только новой теоретической интерпретации общественных явлений, а реального революционного изменения общественного порядка, который это отчуждение порождает.

Идеалистические гегельянствующие противники Маркса пытались доказать, что в этом споре Маркса с Гегелем истина на стороне последнего. Они обвиняли Маркса прежде всего в том, что большую, «вечную» философскую проблему он свел к частной экономической проблеме, ограниченной рамками определенного общественного строя. Этим Маркс, якобы, вовсе отстранил от себя ту большую общечеловеческую философскую проблему, которую поставил перед философской мыслью Гегель.

Это утверждение вдвойне неправильно. Прежде всего Маркс и самое отчуждение не ограничивал эксплуатацией рабочего. Он скорее видел в нем основной вид отчуждения, являющегося реальной основой всех остальных форм «отчуждения». Для того, чтобы в этом убедиться, достаточно обратиться к «Тезисам о Фейербахе». В четвертом тезисе Маркс не отрицает «факта религиозного самоотчуждения», а выдвигает необходимость другого, чем у Фейербаха (как и у Гегеля), к нему подхода. Недостаточно свести религиозный мир к его земной основе, нужно изменить ту земную основу, те противоречия в ней, которые порождают, обусловливают религиозное самоотчуждение человека.

Таким образом разрешение исторических проблем общественной жизни революционной практикой не вытесняет решение идеологических, философских проблем, а служит им основой.

И далее: собственно философская проблема опредмечивания, которая у Гегеля в силу подмены человека мышлением, духом, сведения его к самосознанию выступила как отчуждение, — это философская проблема не сводится Марксом к экономическому явлению отчуждения продуктов труда рабочего в капиталистическом обществе, а отделяется от него. Не у Маркса общая философская проблема сводится к частной экономической, а у Гегеля реальные проблемы общественной жизни тонут в абстрактных философских секуляциях и остаются поэтому реально, практически неразрешенными. Отчленяя опредмечивание от отчуждения, Маркс полностью сохраняет и специальную философскую проблему; он ее не игнорирует, а иначе ставит и иначе разрешает.

Разделить обе проблемы надо, потому что это разные проблемы. Проблема опредмечивания, или отчуждения, в гегелевском его понимании, относилась к

«Отчуждение» человека в религии стало, как известно, стержнем фейербаховской критики религии. Левый младогегельянец Гесс перенес это понятие на критику социалистических явлений в капиталистическом обществе — в особенности в статье «Ober das Geldwesen», посланной Гессом Марксу для опубликования в «Франко-германских анналах». В этой статье Гесс пытался показать фундаментальный и универсальный характер явления «отчуждения» в экономической и вообще социальной жизни капиталистического общества. Понятие «отчуждения» приобрело, таким образом значительное распространение.

С понятием отчуждения явно связано и выступающее в «Капитале» понятие товарного фетишизма, заключающееся в том, что в товарном обществе осуществляемые посредством вещей отношения между людьми представляются отношениями самих этих вещей. Здесь отчуждение человеческих отношений получает у Маркса более общее выражение. » Маркс К.. Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 2.

отношению мышления и природы; для Гегеля природа представлялась как отчужденная идея, как ее «инобытие». Гегелевская постановка этой проблемы должна быть перевернута с головы на ноги. По отношению к теоретической мыслительной деятельности «отчуждение» — это опредмечивание идей, это проблема объективного идеализма, платонизма, превращающая идеи — продукты мыслительной деятельности людей, познающих явления природы, в гипостазированные сущности, это вопрос о преодолении обособленного существования идей, которые ставит в своей борьбе с платоновским «объективным» идеализмом Аристотель. Нужно говорить не о природе как отчужденной идее, а об отчуждении идеи, отражающей природу, от

познаваемой природы и познающего ее человека. Преодоление этого «отчуждения», заключающегося в опредмечивании идей, составляет задачу теоретической философской мысли в этой области. Такова проблема «опредмечивания» в ее истинной постановке.

Совсем другую проблему ставит Маркс, говоря об «отчуждении» и его преодолении. Это проблема коммунизма и преодоления отчуждения не только идеального, но и реального, не в мысли только, но и в действительности, путем не одной лишь «критики» (в ее понимании младогегельянцами), а революции.

Проблема отчуждения продуктов труда рабочего это тоже философский вопрос. Именно как общефилософский, а не специально экономический ставит его Маркс в «Экономическо-философских рукописях». Превращение продукта труда рабочего в собственность капиталиста рассматривается Марксом не только как узко-экономическая проблема, касающаяся только экономических категорий, превращение труда в товар и его продуктов в капитал. Это явление рассматривается Марксом вместе с тем как жизненная ситуация и исторически обусловленный способ существования человека — в этом философский смысл этого явления — так же, как коммунизм, упраздняющий порядки капиталистического общества, — это не только новая система производственных отношений, предполагающая и обусловливающая новый уровень производительных сил, это также, и это более всего, новый человек и новые, подлинно человеческие отношения к природе и к другим людям.

«Частная собственность сделала нас столь глупыми и односторонними, что какой-нибудь предмет является нашим лишь тогда, когда мы им обладаем, т.е. когда он существует для нас как капитал или когда мы им непосредственно владеем, едим его, пьем, носим на своем теле, живем в нем и т.д.,- одним словом, когда мы его потребляем… Поэтому на место всех физических и духовных чувств стало простое отчуждение всех этих чувств — чувство обладания».

«Поэтому упразднение частной собственности означает полную эмансипацию всех человеческих чувств и свойств; оно является этой эмансипацией именно потому, что чувства и свойства стали человеческими как в субъективном, так и в объективном смысле. Глаз стал человеческим глазом точно так же, как его объект стал общественным, человеческим объектом, созданным человеком для человека. Поэтому чувства непосредственно в своей практике стали «теоретиками». Они имеют отношение к вещи ради вещи, но сама эта вещь есть предметное человеческое отношение к самой себе и к человеку, и наоборот».

Таким образом частная собственность и ее положительное упразднение, т.е. коммунизм, никак не ограничиваются экономическими категориями. Речь идет о перестройке всего человеческого существования, всей человеческой жизни. Это не только философская, но и большая философская проблема. Не

Маркс К.. Энгельс Ф. Из ранних произведений, С. 592. Маркс поясняет далее свою мысль таким примером: «Удрученный заботами, нуждающийся человек невосприимчив даже к самому прекрасному зрелищу; торговец минералами видит только меркантильную стоимость, а не красоту и не своеобразную природу минерала…» (Там же. С. 594). Там же. С. 592.

только как таковая, но и как таковая должна она, в конечном счете, стоять и для нас — и ныне, и всегда в будущем.

Для того чтобы это понять, надо уразуметь, что философия не ограничивается той академической «спец»-философией, которая интересуется только специальными проблемами, касающимися ученого или в лучшем случае человека как ученого в этой специальной его функции. Именно из-за того, что современная академическая философия за рубежом превратилась в дисциплину, занимающуюся только специальными проблемами деятельности ученого, а не жизнью человека, она и стала — независимо даже от того, какого философского направления она придерживается, — какой худосочной, высушенной, как бы забальзамированной и недейственной. Не интересующаяся жизнью людей, она сама, естественно, не интересует их. Существует и другая, настоящая большая философия. Проблемами этой философии являются прежде и больше всего проблемы жизни, но не как обывательско-житейские, а как подлинно-философские, как мировоззренческие проблемы. Эта большая философия не исключает и проблем, связанных с теоретической деятельностью человека как ученого, как мыслителя, но в общем ее контексте она приобретает другой, новый смысл.

В центре философской концепции Маркса стоит человек, не абстрактный человек или абстракция человека, как у Фйербаха, а реальный, конкретный человек, живущий в определенной исторически сложившейся и развивающейся ситуации, находящийся в определенных общественных отношениях к другим людям. Проблема человека, восстановление его в его правах, в полноте его прав — такова главная проблема.

Именно в силу того, что в центре ее стоит проблема человека, вся рукопись 44-го года, а не только те ее высказывания, которые прямо касаются психических явлений (чувств и т.п.), представляют прямой и острый интерес для психологии.

С подстановкой на место абстрактного мышления, духа, самосознания человека как реального субъекта начинает развертываться вся философская проблематика «Экономическо-философских рукописей». Первым, основным является вопрос не о духе и природе, как у Гегеля, а о человеке и природе, о субъекте и предметном мире. Отношение между ними представляется как диалектическая взаимосвязь и взаимозависимость, осуществляющаяся на базе природы как основы.

Человек как природное существо целиком обусловлен предметным миром, природой. » Человек является непосредственно природным существом». «Быть предметным, природным, чувственным — это все равно, что иметь вне себя предмет, природу, чувство или быть самому предметом, природой, чувством для какого-нибудь третьего существа». «Существо, не имеющее вне себя своей природы, не есть природное существо, оно не принимает участия в жизни природы. Существо, не имеющее никакого предмета вне себя, не есть предметное существо. Существо, не являющееся само предметом для третьего существа, не имеет своим предметом никакого существа, т.е. не ведет себя предметным образом, его бытие не есть нечто предметное.

Непредметное существо есть невозможное, нелепое существо (Unwesen)». Взаимоотношение человека и природы выступает первично как отношение потребности, т.е. нужды человека, в чем-то находящимся вне его, к объекту этой потребности, способному ее удовлетворить. Во взаимодействии человека с природой, с одной стороны, природа, перерабатываемая человеком, создаваемый им таким

» Маркс К.. Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 631. » Там же.

образом предметный мир выступает как вынесенные вовне «сущностные силы» человека; с другой стороны, лишь предметный мир природы порождает и развивает «сущностные силы» человека. С одной стороны, природа, обработанная человеком, — это вынесенная вовне, выступающая в форме объекта собственная природа человека, субъекта; с другой стороны, самая природа человека отчасти развивается, а отчасти порождается предметным миром; с одной стороцы, «все предметы становятся для него опредмечиванием самого себя, утверждением и осуществлением его индивидуальности, его предметами, а это значит, что предмет становится им самим», «мой предмет может быть только утверждением одной из моих сущностных сил», и «предметный продукт только подтверждает его (человека) предметную деятельность…»; с другой стороны, «лишь благодаря предметно развернутому богатству человеческого существа развивается, а частью и впервые порождается, богатство субъективной человеческой чувственности…». Так совершающийся переход «предметно развернутого богатства» из субъекта в объект и из объекта в субъект это и есть «опредмечивание» и «распредмечивание», о котором языком Гегеля говорит Маркс.

Таким образом отношение человека и природы выступает как д и а- лектика субъекта и объекта.

С этим связан большой проблемный узел, касающийся взаимоотношений природы и человека как общественного существа, диалектики человека и природы.

Вокруг проблем диалектики в настоящее время в зарубежной немарксистской литературе о марксизме ведется острая дискуссия. В центре этой дискуссии у ряда авторов (Кожев — A. Kojeve, Мерло-Понти — Mereleau-Ponty, Сартр — J.P. Sartre и др.) стоит отрицание диалектики природы. Диалектика природы отвергается на том основании, (которое, якобы, находит опору в рукописи 1844-го года — единственном, по мнению критиков, аутентичном изложении философии Маркса им самим), что диалектика может быть только там, где есть сознание, источник всякой негативности. Кальвес не без удивления констатирует тот факт, что Маркс все же одобрил намерение своего друга Энгельса разработать диалектику природы, хотя это начинание как будто, по мнению Кальвеса, противоречит концепций Маркса, о которой он судит по рукописи 44-го года. Суть дела заключается в том, что диалектика в этой рукописи выступает в виде диалектического отношения субъекта и объекта.

Отсюда, из диалектичности отношения субъекта и объекта делается, во-первых, тот неправомерный вывод, что диалектично только отношение субъекта и объекта; во-вторых, на место реального субъекта — человека — снова подставляется его сознание. В этом основная ошибка противников диалектики природы, ограничивающих диалектику взаимоотношениями сознания и природы. Помимо того, эти критики марксизма не учитывают того, что для Маркса сам человек есть часть природы, поэтому диалектика субъекта и объекта, которую рассматривает Маркс, сама уже есть диалектика природы или, точнее, существенная часть ее.

Таким образом не приходится ни удивляться тому, что марксизм говорит о диалектике природы, ни тем более отрицать ее возможность. Но, конечно, существенным является то обстоятельство, что Маркс в первую очередь выдвинул диалектику взаимоотношений человека и природы и понял ее как диалектику субъекта и объекта.

Хотя в «Экономическо-философских рукописях» Маркс не уделяет специального внимания вопросам теории познания, из самой постановки вопроса о диалектике субъекта и объекта следуют существенные выводы для теории познания. Мы хотели бы отметить выводы, следующие если не из прямо сформулированных Марксом положений собственно теории познания, то из общих основ его концепции, изложенной в рукописи 1844-го года.

Там же. С. 593. «Там же. С. 630. Там же. С. 593.

Выводы эти двоякого порядка. Из общей концепции Маркса следует, нам представляется, прежде всего, что исходным в теории познания является не отношение мышления, сознания или идеи и предмета, а соотношение человека как субъекта практической и теоретической деятельности и предметного мира. Лишь в рамках этого основного отношения и на его основе должно быть принято и объяснено отношение чувственности и мышления к предмету, к вещи. Это во-первых. И, во-вторых, Маркс, как известно, уже говорит об отражении (Abbildung), подчеркивая этим существование предмета вне сознания человека, вне осознающего его человека: но если Ленин, для которого, на переднем плане, естественно, стоит борьба с физическим и физиологическим идеализмом, затем особенно подчеркивает идеальное, чувственное или мысленное восстановление вещи в образе как результат процесса познания, то у Маркса, для которого не менее естественно особое значение имеет преодоление созерцательности всего предшествующего материализма, по преимуществу подчеркнут диалектический характер процесса, который к этому результату ведет. У Маркса особенно выступает зависимость результата познания не только от объекта, но и от собственной деятельности субъекта, всегда насыщенной общественно выработанным содержанием.

Если выводы из работы Маркса распространяются и на этот вопрос, то в центре самой работы стоит все же проблема: человек и природа. На ней мы и остановимся. Тем самым мы снова подойдем к вопросам, имеющим непосредственное отношение к психологии.

Согласно концепции рукописи 1844-го года, природа, которая рассматривается по преимуществу как природа, преображенная человеком, и человек, которые как бы соотносительны друг с другом, они взаимно предполагают («имплицируют») друг друга: природа — это вынесенная вовне сущность человека, превращенная в предмет

для него; человек — это «распредмеченная» природа, перенесенная в него, в человека. Поэтому Маркс и утверждает, что «последовательно проведенный натурализм или гуманизм отличается как от идеализма, так и от материализма, являясь вместе с тем объединяющей их истиной обоих».

Конечно, Маркс и в этой рукописи признает первичность природы, ее существование до человека, так что становление человека — это становление природы человеком. Самое существование природы, таким образом, независимо от человека; то, что природа существует, не зависит от человека, но ч т 6 она есть, определяется ее соотношением с человеком; по своему содержанию она есть то, что она есть для него: «Но и природа, взятая абстрактно, изолированно, фиксированная в оторванности от человека, есть для человека ничто». «Мой предмет может быть только утверждением одной из моих сущностных сил…», «смысл какого-нибудь предмета для меня…простирается равно настолько, насколько простирается мое чув-ство». Эта соотносительность природы и человека, составляющая слабый пункт развитой в парижской рукописи концепции, и делает ее особенно привлекательной для противников диалектического материализма.

В основе этой трактовки соотношения природы и человека в рукописи 1844-го года лежит предпосылка, согласно которой природа с самого начала в философском рассмотрении выступает как преобразованная человеком, как предметный мир, порожденный человеком из материала природы. Но эта же предпосылка определила и другие черты в трактовке взаимоотношения человека и природы, наложившие свой отпечаток и на дальнейшую трактовку проблемы: человек и природа. Природа иногда низводится на роль мастерской и сырья для производственной деятельности человека. Для человека как производителя в системе его промышленной деятельности она,

» Маркс К.. Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 631. » Там же. С. 640. «Там же. С. 593.

действительно, выступает и в этом качестве. Но природа как таковая в целом и ее значение в жизни человека не могут быть сведены только к одной роли. Свести отношение человека к природе только к отношению производителя к производственному сырью значит бесконечно обеднить жизнь человека. Это значит в самых его истоках подорвать эстетический план человеческой жизни, человеческого отношения к миру; более того, это значит — с утратой природы как чего-то ни человеком и никем не сотворенного, извечного, не рукотворного — утерять возможность почувствовать себя частью этого великого целого и, соотнося себя с ним, осознать свою малость и свое величие; это значит утерять то, чего человеку никак нельзя утерять, не подрывая основы своей духовной жизни, т. е. обусловливает масштабность человеческой жизни, позволяя надлежащим образом оценить маленькие и «большие» мелочи жизни.

Первично природа детерминирует человека, а человек выступает как часть природы, как естественное или природное существо. Затем, по мере того как природа становится в той или иной мере объектом деятельности человека, человек начинает детерминировать природу, переделывать ее. Как объект общественной человеческой деятельности обработанная человеком природа включается в общественно-исторический процесс развития производительной деятельности людей. Существует и эта обратная зависимость природы от человека, связанная с внедрением человека, его деятельности в природу и освоением природы человеком. Нельзя, однако, забывать, что это процесс, который никогда не является завершенным. Поэтому, и начав выступать ъ новом качестве объекта культуры, природа всегда остается и в своем первичном качестве собственно природы. Человек, для которого природа всецело превратилась бы только в объект человеческой, хозяйственной или производственной деятельности и перестала бы существовать в своей неприкосновенности как природа, лишился бы существенной стороны своей человеческой жизни. Культура, которая вовсе изгнала бы из жизни природу, разрушила бы самое себя и стала бы нестерпимой.

В «Экономическо-философских рукописях» Маркса вопрос о человеке и природе ставится далее как вопрос о природном, естественном и обществе н- н о м в человеке. » Человек, — пишет Маркс, — является непосредственно природным существом» р связи с этим: «Человек есть непосредственный предмет естество-знания…w. С другой стороны, «природа есть непосредственный предмет науки о человеке», поскольку вся история природы трактуется как история «становления природы человеком», «сама история является действительной частью истории при-роды». Поэтому «впоследствии естествознание включит в себя науку о человеке в такой же мере, в какой наука о человеке включит в себя естествознание: это будет одна наука»; «Общественная действительность природы и человеческое естествознание, или естественная наука о человеке, это — тождественные выражения». Это положение о слиянии естествознания, наук о природе и общественных наук, о единой («одной») науке заманчиво тем, что оно как будто определяет перспективы и указывает направление дальнейшего развития всех наук к единой конечной цели. Создание Науки (с большой буквы) единой и неделимой, центральным предметом которой является человек, особенно соблазнительно для психологии, поскольку эта аука. наука о психической деятельноспчедовека, стоит на стыке естественных и общественных наук, будучи связана как с одними, так и с другими. Однако, речь,

Там же. Стр. 631. Там же. Огр. 596. Там же. Там же. Там же. Там же.

казалось бы, должна идти не об их слиянии, а об их объединении в единой системе наук.

Однако для того, чтобы понять и правильно оценить тезис «Экономическо-философских рукописей 1844 года» о единой науке, объединяющей естествознание и общественные науки, надо отдать себе отчет о его реальном содержании, о тех предпосылках тогдашней концепции Маркса, на которых он зиждется. Этими предпосылками являются отождествление природы с предметным миром, создаваемым человеком из материала природы, и связанное с ним представление, согласно которому вся история природы есть лишь история становления природы человеком, словом, весь тот круг мыслей, который нашел себе выражение в том утверждении, что последовательно проведенный натурализм и последовательно проведенный гуманизм совпадают, сливаются друг с другом и, отличаясь как от идеализма, так и от материализма, являются вместе с тем «объединяющей их истиной обоих».

К этому надо еще добавить, что положение, сливающее общественные науки с естествознанием, в «одну науку», было выдвинуто еще до создания исторического материализма, до открытия специфических закономерностей общественной жизни и только тогда, до их открытия, оно могло быть выдвинуто.

Эти соображения и вообще анализ парижской рукописи Маркса еще раз показывают, как много можно извлечь из произведений Маркса и в том числе из этой ранней его работы для психологии и как мало вместе с тем можно решать вопросы науки вообще и психологии, в частности, слепым, механическим использованием цитат.

Не подлежит сомнению, что при изучении психологии человека мы имеем дело с тесной взаимосвязью природного и общественного, но решение вопроса об их соотношении требует не просто слияния всех наук, а сперва тщательной дифференцировки, четкого анализа различных аспектов проблемы. Говоря об общественных явлениях и общественных науках, нужно прежде всего различать науки об обществе и науки о явлениях, общественно обусловленных: одно дело, когда общественная жизнь, жизнь общества сама является предметом изучения, другое — когда она — условие изучаемых явлений, то, что их обусловливает. Психология не является наукой об обществе, но, как и все науки о человеке, она — наука о явлениях, общественно обусловленных; она заключает определенное единство природного и общественного, поскольку она — наука об общественно обусловленных природных, естественных явлениях. Положение о психических явлениях как явлениях природных находит себе конкретизацию в понимании психической деятельности как рефлекторной деятельности мозга, а общественная обусловленность природной, естественной рефлекторной деятельности мозга выражается в наличии действующей во взаимодействии с первой второй сигнальной системы, т.е. в том факте, что для человека и слово является «раздражителем», обусловливающим не только мыслительную деятельность, но и жизнь организма.

Уже некоторые формы чувствительности, самого элементарного вида психической деятельности — речевой и музыкальный слух — обусловлены продуктами культуры, общественно-исторического развития — языком и музыкой.

Говоря об общественной детерминированности психических явлений, нужно далее различать детерминированность психической деятельности самим фактом общественной жизни (выражающимся прежде всего в наличии у человека речи, обусловливающей самую структуру человеческой психики, человеческого сознания) и зависимость психических явлений от различных форм общественной жизни. Зависимость от самого существования общественной жизни обусловливает черты, общие всем людям, которые выражаются в общих закономерностях психической деятельности человека; зависимость от различных форм общественной жизни обусловливает

Там же. С. 631.

различные типические характеры эпохи. Словом, для выявления переплетения и взаимосвязи природного и общественного в человеке, в его «психологии» недостаточно общей формулы, нужен конкретный анализ.

Высказывания Маркса по психологическим проблемам сосредоточены, как выше уже было сказано, в его рукописи 1844-го года; только в ней мы находим целую систему положений, непосредственно касающихся психологии. В последующих произведениях Маркса, в частности, в написанной совместно с Энгельсом «Немецкой идеологии» (1845-1846), встречаются важные, но лишь одиночные философские высказывания по психологическим проблемам, отражающие дальнейшее развитие марксистской концепции. Таковы в «Немецкой идеологии» фундаментальные положения о сознании: «Сознание [das BewuBtsein] никогда не может быть чем-либо иным, как осознанным бытием {das bewufite Sein}, а бытие людей есть реальный процесс их жизни».

В связи с этим «соответствующим действительной жизни» объявляется лишь такой подход к сознанию, при котором «исходят из самих действительных живых индивидов и рассматривают сознание только как их сознание». «Не сознание определяет жизнь, а жизнь определяет сознание». В этих положениях уже преодолена установка рукописи 1844-го года на то, чтобы синтезом гуманизма и натурализма снять противоположность материализма и идеализма, и отчетливо выступает материалистическая линия, ведущая дальше к положению, согласно которому общественное бытие определяет общественное сознание. Вместе с тем в этих положениях слишком непосредственно соотносится сознание с бытием без указания на опосредованный характер их связи и односторонне подчеркнута только исходная ведущая зависимость сознания от бытия, от жизни и вовсе не отмечена обратная зависимость бытия, жизни людей от их сознания (впервые обретенный материализм как бы оттесняет на задний план диалектику). Энгельс позже отметил эту одностороннюю направленность того, что они с Марксом сделали, сосредоточив все свое внимание и все силы на отстаивании прежде всего основного материалистического тезиса. Мы выше уже отметили и ряд важных для психологии положений «Капитала», ограничиваясь здесь лишь самым основным.

Важные для психологии положения были затем сформулированы Энгельсом. Это связанное с вопросом об антропогенезе положение о роли труда (и речи) в становлении человека и его сознания; указание на необходимость при объяснении поведения человека исходить не из его мышления, а из его потребностей; утверждение о зависимости самого мышления человека от его деятельности и т.д.

И, наконец, капитальной важности мысли В.И. Ленина, основным стержнем которых является фундаментальное положение о психическом как функции мозга, отражении объективной реальности.

» Там же. С. 25. Там же.

Энгельс Ф. Диалектика природы. М., 1955. С. 132-144.

«Люди привыкли, — пишет Энгельс, — объяснять свои действия из своего мышления, вместо того, чтобы объяснять их из своих потребностей (которые при этом, конечно, отражаются в голове, осознаются), и этим путем с течением времени возникло то идеалистическое мировоззрение, которое овладело умами в особенности во времени гибели античного мира» (Там же. С. 139).

«Как естествознание, так и философия до сих пор совершенно пренебрегали исследованием влияния деятельности человека на его мышление. Они знают, с одной стороны, только природу, а с другой — только мысль. Но существеннейшей и ближайшей основой человеческого мышления является как раз изменение природы человеком, а не одна природа как таковая, и разум человека развивался соответственно тому, как человек научался изменять природу» (Там же, С. 183).

Таким образом мы находим у Маркса, Энгельса и Ленина большой важности отправные точки для построения психологии, но строить ее должны мы. Никто не даст ее нам в готовом виде. Есть только один путь ее построения — это путь подлинного творческого научного исследования. Подлинно творческая разработка проблем психологии должна вместе с тем привести на материале психологии и к дальнейшему творческому развитию философии.

«МАТЕРИАЛИЗМ И ЭМПИРИОКРИТИЦИЗМ» В.И. ЛЕНИНА И РЕФЛЕКТОРНАЯ ТЕОРИЯ

Как все подлинно большие творения, «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина определяет или задает направление дальнейшего развития научной, философской мысли, а не фиксирует ее в определенной точке. Значительность мировоззренческой мысли вообще и прежде всего мысли Ленина в этом основном его философском произведении прямо измеряется как раз тем, насколько значительным оказывается тот путь, который должно пройти научное исследование для того, чтобы мысль, сформулированная сперва в качестве философского предвосхищения, получила конкретную научную реализацию и выступила в качестве обобщения уже твердо установленных данных конкретного исследования.

Борясь против так называемого «нейтрального», идеалистического, берклеанского монизма, Ленин противопоставил ему материалистический монизм марксистской философии и выразил суть его в одной предельно лаконичной, сжатой формуле: психическое сознание, дух — это «ф ункция мозга, отражение внешнего мир а».

Мы так свыклись с этой формулой, она превратилась для нас в нечто до такой степени самоочевидное, как бы само собой разумеющееся, что мы не всегда отдаем себе отчет в том, какой силы синтез требуется, чтобы спаять две части этой формулы в единое целое.

Первая часть формулы, согласно которой психическое, ощущение, мысль есть функция или порождение мозга, если ее оторвать от второй части, не раз, как это показывает история философии, приводила к утверждению, будто ощущение, мысль, образ, порожденные мозгом, им и детерминируются и выражают природу порождающего их органа, а не их объекта. Это наиболее ярко было выражено применительно к ощущению так называемым физиологическим идеализмом, ставшим объектом ленинской критики. Положение же о психическом как отражении объективной реальности — вторая часть единой ленинской формулы — утверждает детер-минированность ощущения, восприятия, мысли, сознания их объектом.

Для того чтобы снять возможность антагонизма между этими двумя положениями, надо было глубоко, революционно преобразовать сложившуюся в физиологии органов чувств концепцию и перейти от представления о функции как отправлен и и органа, детерминированном лишь изнутри его морфологической структурой, к представлению о функции как деятельности мозга, отвечающей на воздействия внешнего мира, осуществляющей взаимодействие индивида с внешним миром. Для перехода к этому новому пониманию функции мозга потребовалось создание рефлекторной теории деятельности мозга. Психическая деятельность мозга может быть отражением мира только в том случае, если сама деятельность мозга есть рефлекторная деятельность, т.е. деятельность, ответная на воздействия внешнего мира, ими обусловленная. Рефлекторная теория явилась необходимым звеном, которое естественнонаучно опосредствовало связь двух частей единой ленинской фор- Ленин В.И. Поли. собр. соч. 2-е изд. Т. 14. С. 78.

мулы, двух положений, стянутых Лениным воедино в качестве характеристики материалистического монизма.

Материалистический монизм Ленин противопоставил «нейтральному» монизму махизма. В то время когда Ленин, работая над «Материализмом и эмпириокритицизмом», подверг критике махизм — «нейтральный» монизм — и сформулировал суть материалистического монизма, еще не обозначилось с достаточной отчетливостью проникновение махизма в психологию и последствия этого факта для философии, а концепция материалистического монизма не получила еще своего развернутого естественнонаучного выражения в учении Павлова о высшей нервной деятельности.

Возникновение махизма было связано с кризисом физики. В дальнейшем махизм стал проникать в психологию. Теперь не только материя, но и сознание стало растворяться в двусмысленно понимаемом опыте. В ответ на провозглашенный махистами-физиками пароль: «М атерия исчезла» как эхо раздался лозунг психолога-махиста: «Сознание испарилось» (Джемс). Когда же сознание (ощущение, мысль и т.д.) было как бы извлечено из человека, обособлено от его мозга и вынесено в качестве опыта вовне, в человеке как объекте психологии остались только реакции. Так махизм до конца обнажил кризис идеалистической психологии сознания и подготовил почву для бихевиоризма, на который потом в своих философских построениях стал опираться неореализм — другая разновидность того же «нейтрального» монизма (Рассел и др.).

Конечная «стратегическая» цель у неореализма и махизма была одна и та же, различной была лишь их тактика. Целя в конечном счете в материю, неореализм первый удар направлял против сознания; это и дало представителям этой разновидности «нейтрального» монизма возможность рядиться в облачения реализма. (Этот же тактический ход использовал далее прагматизм, блокировавшийся с «социальным» бихевиоризмом.) В создавшейся таким образом новой обстановке возникла необходимость для философии учитывать положение, создавшееся не только в физике, но и в психологии.

Общая философская ситуация за последние десятилетия, за время, прошедшее после написания ленинского труда, сильно заострилась. Реакция за рубежом, особенно в США, подняла голову. Все больший удельный вес в буржуазной философии и психологии наряду с позитивизмом и стыдливым, маскирующимся идеализмом «нейтрального» монизма стал приобретать откровенный воинствующий идеализм спиритуалистического монизма. Широкое распространение получает томистская философия и томистская психология (Бреннан, Донсиль, Николь и др.).

В этих условиях особенное значение приобретает конкретное естественнонаучное обоснование материалистического монизма и естественнонаучное обоснование материалистической психологии. Его принесло с собой развитие рефлекторной теории и создание И.П. Павловым учения о высшей нервной деятельности. Создание этого учения — одно из величайших событий в истории естествознания за время тюсле выхода в свет «Материализма и эмпириокритицизма» и притом именно то из этих событий, которое имеет самое непосредственное отношение к естественнонаучному изучению психической деятельности и естественнонаучному обоснованию материалистического монизма.

Первые основы рефлекторной теории психической деятельности были, как известно, заложены И.М. Сеченовым. Он распространил понятие рефлекторной деятельности на головной мозг и подчеркнул, что рефлекторная деятельность головного мозга включает психический «элемент» как свою «интегральную часть», что и психические процессы протекают по типу рефлекса. Эту общую схему И.П. Павлов заполнил конкретным физиологическим содержанием, создав «настоящую физиологию» высшего отдела головного мозга — учение о высшей нервной деятельности, ядром которого явились открытые им закономерности нейродинамики.

Признав высшую нервную деятельность, условно-рефлекторную деятельность высшего отдела головного мозга одновременно и нервной (материальной) и психической, И.П. Павлов подверг ее последовательно физиологическому анализу. В центре философской проблематики, выступившей в связи с этим в новой конкретной и вместе с тем предельно осязаемой форме, стоят вопросы о конкретизации материалистического монизма марскистско-ленинской философии и о понимании детерминизма вообще, и в частности, применительно к отражательной деятельности мозга.

Методологическим ядром рефлекторной теории является принцип детерминизма. Этот принцип в его диалектико-материалистическом понимании имеет, как мне представляется и как я пытался показать, своей онтологической основой свойство отражения как общее свойство материи, о котором говорит в «Материализме и эмпириокритицизме» Ленин, и сам является методологической основой как теории отражения в специальном гносеологическом ее выражении, так и рефлекторной теории. Взятая в абстракции от ее осуществляющих специальных физиологических механизмов, являющихся предметом физиологии, рефлекторность как таковая обозначает не что иное, как лишь способ детерминации явлений. Рефлекторная теория принимает тот или иной характер (облик) в зависимости от того, как трактуется эта последняя. Рефлекторная теория Декарта была частной реализацией механистического детерминизма, теории причины как внешнего толчка. Джемс в своей концепции рефлекса как идеомоторного акта наметил идеалистический, индетерминисти-ческий вариант рефлекторной теории. Сеченов и Павлов стихийно пошли в направлении к диалектико-материалистическому пониманию детерминации отражательной деятельности мозга. Рефлекторная деятельность — это деятельность, которой организм отвечает на воздействие раздражителя, однако, внешний раздражитель не непосредственно, не механически определяет конечный эффект процесса, который он вызывает; его воздействие опосредствовано внутренними условиями, которые он застает. Согласно учению Павлова о высшей нервной деятельности, эффект любого раздражителя зависит от того, в какую систему условных связей, сложившихся у индивида, он попадает, т.е. какими являются те внутренние условия, через которые преломится его действие. Внутренними законами являются и основные открытые И.П. Павловым законы нейродинамики, устанавливающие собственный ход основных нервных процессов и их взаимоотношения друг с другом. Этими нервными процессами и их внутренними закономерностями опосредствована, согласно учению о высшей нервной деятельности, зависимость внешних реакций, внешних соотношений организма со средой от условий его жизни. Анализ рефлекторной теории в свете марк-систско-ленинской философии с необходимостью приводит к философски обобщенному выражению диалектико-материалистического принципа детерминизма: внешние причины действуют через внутренние условия.

Нетрудно убедиться, что такова же и методологическая структура ленинской теории отражения, поскольку она заключает в себе утверждение определяющей роли объекта и вместе с тем подчеркивает, что отражение его не мертвенно, не зеркально. Согласно теории отражения, объект детерминирует познание, но он определяет образ предмета не непосредственно, не механически, а опосредствованно через деятельность анализа, синтеза, направленную на мысленное восстановление объективной реальности посредством: преобразования чувственных данных, возникающих в результате воздействия объекта на органы чувств, но не адекватно выражающих «сущность» предмета.

Диалектико-материалистическое понимание детерминизма опосредствует связь рефлекторной теории с теорией отражения и как бы объединяет их в единое целое. Можно сказать, — как говорилось выше, — что рефлекторная теория — это распространение принципа детерминизма на психическую деятельность как высшую нервную деятельность мозга, а теория отражения диалектического материализма — распространение того же принципа на психическую деятельность как познавательную деятельность человека. Рефлекторная теория, о которой при этом идет речь, это уже не непосредственно рефлекторная теория так, как она была сформулирована самими Сеченовым и Павловым, а ее далеко уже продвинувшееся обобщение.

Таким образом происшедшее после выхода в свет ленинского труда «Материализм и эмпириокритицизм» развитие естествознания, выдвинувшее рефлекторную теорию деятельности мозга, подкрепило ленинское предвосхищение идеи, о психической деятельности как функции мозга, отражении действительности и вместе с тем выдвинуло на первый план философский анализ принципа детерминизма. Органическое же включение проблемы детерминизма в комплекс проблем теории отражения позволяет найти новые выражения для того, что имел ввиду В.И. Ленин, говоря образно о незеркальном, немертвенном характере отражения. Вместе с тем разработка с позиций диалектического материализма вопроса о детерминации психических явлений открыла путь для построения прочной и перспективной психологической теории.

Это определенно уже сказывается в построении психологической теории мышления, в постановке коренных, принципиальных вопросов теории ощущения и восприятия и еще скажется на решении всех основных проблем психологии вплоть до психологических вопросов воспитания человека. Здесь — основы для построения всего здания научной психологии, способной действенно включиться в решение жизненных проблем.

Диалектико-материалистический анализ показывает, что психические явления вплетаются в жизнь человека в качестве и обусловленных и обусловливающих. Будучи зависимы от условий жизни, они обусловливают поведение человека, они опо-средствуют зависимость человеческой деятельности от условий его жизни, они осуществляют регуляцию человеческой деятельности. Без признания роли психической деятельности в регуляции поведения невозможно детерминистическое понимание поведения, деятельности, людей. Не случайно Ленин отверг эпифеноменализм. С этой регуляторной ролью психических процессов связано то, что всякое правильно поставленное психологическое исследование должно иметь практическое жизненное значение, должно и может служить практике.

В «Материализме и эмпириокритицизме» Ленин приводит слова Энгельса, солидаризируясь с ними: «С каждым, составляющим эпоху открытием даже в естественноисторической области материализм неизбежно должен изменять свою форму». Это положение применимо и к данному случаю. Рефлекторная теория и учение о высшей нервной деятельности требуют анализа с позиций диалектического материализма, а анализ рефлекторной теории, в свою очередь, дает материал для дальнейшего развития ряда положений диалектического материализма. Таково вообще единственно плодотворное и для философии и для естествознания соотношение между ними. Простое накладывание абстрактных философских категорий на естественнонаучные факты — так же как и механические подведение естественнонаучных фактов под философские категории, ничем их не обогащающее, — бесполезное дело. Благотворно только такое их взаимодействие, и взаимопроникновение, в результате которого, с одной стороны, достигается развитие теории, теоретическое обобщение данных фактов, а с другой — на материале естественнонаучных данных продвигается разработка философских проблем, философской теории. Дело естествоиспытателя — руководствоваться тем, что может дать и дает марксистско-ленинская философия для построения теории, для теоретического осмысления естествознания, но задача, во всяком случае главная задача философа, работающего в тесной связи с естествознанием, заключается в разрешении на материале естествознания философских проблем, развития философской теории. Так должно обстоять дело и в данном анализе. Ход совершавшегося после выхода в свет «Материализма и эмпириокритицизма» развития естествознания, направленного на изучение высшей

«Ленин В.И. Т. 14. С. 266-267. » Там же. С. 238.

нервной или психической деятельности мозга, выдвинул задачу философского анализа рефлекторной теории и дальнейшего развития философской теории, конкретизации основных ленинских положений.

Аналогично обстоит дело с материалистическим монизмом как преодолением дуализма материи и сознания или духа. И здесь ленинские положения сохраняют в полной мере свою силу.

Учение о высшей нервной деятельности своей трактовкой психической деятельности как высшей нервной решительно порвало с дуализмом; вместе с тем, хотя, как указывал сам Павлов, его учение подвергло психическую или высшую нервную деятельность лишь последовательно физиологическому анализу, оно для некоторых поставило под вопрос самое существование психологической науки, подведя как бы теоретические основания для того вредного с государственной точки зрения недоучета практического жизненного значения психологической науки, который у нас все еще наблюдается. В этом сказалось отсутствие ясности в решении некоторых коренных философских проблем.

В несомненной связи с учением Павлова о психической деятельности как высшей нервной у нас в последнее время появилась тенденция — главным образом у философской молодежи — провозглашать материальность психического в противовес его гносеологической характеристике как идеального. Сторонники этой ультраради-кальной, ультра»левой» точки зрения ссылаются при этом на сформулированное Энгельсом положение диалектического материализма, согласно которому единство мира основывается на его материальности. В признании идеальности психического защитники его материальности усматривают опасность дуализма, возможность выведения психического за пределы материального мира и противопоставления его как идеального материльной основе мира.

Ленин указывал в «Материализме и эмпириокритицизме», что при рассмотрении вопроса о психическом и физическом, сознании и материи надо различать гносеологическое направление исследования от других его планов и направлений. Противопоставление психического и материального, правомерное в плане гносеологии, превращается в грубую ошибку, будучи распространено за его пределы. Это положение может быть обобщено и вместе с тем конкретизировано в том смысле, что психические явления — как и все другие — в разных системах связей и отношений выступают в разных качествах; другие свойства или аспекты становятся в них ведущими, определяющими: идеальной психическая деятельность являтся в своем результативном выражении как образ, как идея в их гносеологическом отношении к вещи, к объекту. Это никак не исключает того, что психическая деятельность является вместе с тем не только психической, но и нервной деятельностью материального органа мозга.

Но нельзя только различать гносеологический и естественнонаучный, или «онтологический», план, и соответствующие характеристики психической деятельности; надо их и «синтезировать», соотнести. Надо и в учении о бытии не упускать из виду гносеологического плана и также учесть требования «онтологии» — учения о бытии диалектического материализма в теории познания.

В области гносеологии это, мы полагаем, значит, что нужно за отношением образа и вещи вскрыть в качестве исходного отношение познающего субъекта и объекта познания, объективной реальности, т.е. двух материальных реальностей. Таким образом сохраняется противоположность идеального образа и материальной вещи и одновременно снимается всякая опасность выведения идеального за пределы материального мира. Намечаемое таким образом выдвижение на передний план в теории познания отношения субъекта и объекта, их диалектики является прямым продол» Там же. С. 233.

жением важнейших мыслей Маркса. С другой стороны, учет гносеологического аспекта характеристики психической деятельности, заключенного в ленинской характеристике психического (как функции мозга, отражении внешнего мира), дает отправной пункт для различения в единой отражательной деятельности мозга ее собственно психологического аспекта. Мы исходим из понимания всей деятельности мозга как единой и как рефлекторной. По отношению к этой деятельности вещи выступают сперва как раздражители, воздействующие на органы чувств, на мозг; в ходе этой деятельности возникают ощущения, восприятия, и в результате ее вещи выступают для индивида в новом качестве объектов познания и деятельности. Этим и определяется переход от физиологического плана исследования к психологическому. Психология и гносеология имеют разные задачи: даже тогда, когда в психологии речь идет о познавательных процессах, речь идет о закономерностях их протекания у индивида, в гносеологии — об их истинности или адекватности бытию. Однако гносеологическое положение «отражение внешнего мира» недаром включено Лениным в основную характеристику психического. Гносеологическое отношение к объекту возможно только там, где в единой отражательной деятельности мозга уже выступает ее психический аспект. Так что всякая попытка свести отражательную деятельность мозга только к ее физиологическому аспекту означает — хотят того или нет, сознают ли это или не осознают — попытку ликвидировать не только психологию, но и гносеологию. Признание марксистско-ленинской гносеологии, самого ее существования необходимо влечет за собЗй признание и психологической науки, ее философской фундированности.

В связи с этим перед нами необходимо встает вопрос о взаимоотношении психологии и физиологического учения о высшей нервной деятельности. Прежде всего мы утверждаем их неразрывную общность. Самой надежной основой этой общности служит не попытка механически свести всю психологическую науку к одному только физиологическому учению о высшей нервной деятельности, а общность тех философских, методологических принципов, которые кладутся в основу как физиологического, так и психологического аспекта изучения отражательной деятельности человеческого мозга.

На основе материалистического монизма и рефлекторной теории в намеченном выше ее понимании, т.е., в конечном счете, на основе принципа детерминизма в его диалектико-материалистическом понимании, строится и будут строиться здание психологической науки.

Основной вопрос философии — это вопрос о материи и сознании, о физическом и психическом. Нельзя его решать, опираясь только на данные физики о материи, на основе знаний только об одном из членов этого отношения; нельзя, таким образом, решать основной вопрос философии, не рискуя соскользнуть на позиции механистического материализма. Решая основной вопрос философии о соотношении материи и сознания, надо учитывать научные данные не только о материи, но также и о сознании. Разработка основных философских проблем служит развитию психологической теории; вместе с тем и сама философская теория получает на материале психологии дальнейшую конкретизацию и развитие. Соотнесение основных положений «Материализма и эмпириокритицизма» Ленина и путей развития психологической науки дает серьезные тому доказательства.

Рефлекторная теория И.М. Сеченова и И.П. Павлова

Принцип рефлекса, как известно, был впервые сформулирован Декартом (хотя самый термин «рефлекоу него еще отсутствовал). Представление о рефлексе носило тогда яркий отпечаток его механистического мировоззрения. В дальнейшем, в XVIII столетии, по-видимому, впервые у Асперуха Монпелье появляется самый термин «рефлекс».

Несмотря на то, что понятие «рефлекс» в физиологии имеет длительную историю, есть все основания говорить о рефлекторной теории, основные положения которой были сформулированы И.М. Сеченовым и получили дальнейшее развитие и конкретную реализацию в учении И.П. Павлова, как о принципиально новой концепции. И.М. Сеченов и И.П. Павлов создали новое понятие рефлекса и, что особенно важно, распространили принципы рефлекторной теории на психическую деятельность. В истории учения о рефлексе мы отметим лишь несколько моментов. Особое место в истории развития понятия о рефлексе от Декарта до Сеченова и Павлова принадлежит прежде всего чешскому ученому Иржи Прохаске. С него начинается переход от механического декартовского к биологическому пониманию рефлекса. «Отражение сенсорных впечатлений в движениях, которые имеют место в общем сенсориуме, происходит, — пишет Прохаска, — не по простым физическим законам, по которым угол отражения равен углу падения и реакция равна действию, вызвавшему ее, но оно подчинено своеобразным законам, как бы написанным природою на мозговом веществе сенсориума». Здесь (пользуясь понятием общего сенсориума, которое критиковал впоследствии Сеченов) Прохаска подчеркивает роль внутренних биологических условий рефлекторной деятельности и как бы намечает одну из «тез» сеченовской диссертации о несоответствии между возбуждением и вызываемым им движением. Вместе с тем у Прохаски наметились и первые шаги к преодолению дуалистического декартовского противопоставления рефлекторных и психологических (сознательных) актов. Прохаска, по-видимому, больше чем кто-либо из последующих физиологов приблизился к сеченовской концепции рефлекса.

В последующий период на основе работ Чарльса Белла, Франсуа Мажанди и других, в трудах Маршала Холла и Иоганнеса Мюллера, сосредоточивших свое внимание на изучении структурных, анатомических особенностей нервной системы, мало продвинутом во времена Прохаски, складывается тот анатомический подход к деятельности нервной системы, который критиковал Сеченов, противопоставляя ему свой функциональный, физиологический подход к изучению нервной системы; в это время создается представление об анатомической локализации нервных дуг. На этой основе и формируется господствующее до Сеченова и Павлова учение о рефлесе как основном принципе работы спинно-мозговых центров в отличие от центров головного мозга.

Особенно заостренно дуализм выразился в холлевской концепции, согласно которой деятельность организма оказалась расколотой на два совершенно разнородных вида, локализирующихся один в спинном, другой в головном мозгу. Первый вид деятельности осуществляется лишь под воздействием внешней стимуляции, детерминируясь морфологически закрепленной структурой нервных путей, анатомически закрепленными рефлекторными дугами; второй оставался в исключительной власти спонтанных психических сил.

В дискуссиях, развернувшихся вокруг этих теорий в середине 19-го столетия, концепции Холла и Мюллера нередко подвергались критике «справа», нацеленной на то, чтобы снова распространить и на элементарные непроизвольные движения действие спонтанных психических сил, вытеснить из этой сферы детерминистическую рефлекторную концепцию.

Серьезной критике основную в науке того времени рефлекторную концепцию Холла и Мюллера подверг, опираясь на свои экспериментальные исследования, известный физиолог Пфлюгер. Он возражал против противопоставления спинномозговым реакциям действий, обусловленных сенсорными реакциями, так как не доказано, писал он, что сенсорная функция сама не есть следствие определенных законов, что и она не подчиняется закономерности. Он считал неправомерным исключать из сферы действия природных закономерностей нечто только потому, что оно назы-Prochaska G. Opera minorum anatomici-physiologici et pathologici argumenti. Viennae, 1800. Vol. 2. P. 150. 347

вается сознанием, и утверждал, что закономерность как таковая не может служить критерием того, чтб является рефлекторным движением и чтб произвольным; «рефлекторное движение и произвольное, — заявлял он, — является в равной мере закономерным». Вместе с тем Пфлюгер доказывал, что представление о неизменной анатомически фиксированной и предопределенной связи между чувственными и двигательными нервами, лежащее в основе понятия о рефлексе Холла — Мюллера, не может объяснить приспособительный характер реакций не только головного, но и спинного мозга. Поэтому, говоря о закономерностях, Пфлюгер постулирует не только для головного, но и для спинного мозга закономерности, отличные от закономерностей рефлекторной деятельности. Эти закономерности остаются, однако, неизвестными.

Таким образом, выступая против дуалистического противопоставления деятельности спинного и головного мозга, рефлекторных и, якобы, вовсе ничего с ними общего не имеющих произвольных, сознательных актов, Пфлюгер подрывает наличную анато-мистическую концепцию рефлекса и в отношении спинномозговых реакций. На этой основе он и объединяет как в равной мере закономерные и вместе с тем приспособительные сознательные и рефлекторные акты. Понятно поэтому, что в дискуссии, развернувшейся вокруг понятий рефлекса, идеалисты (Лотце и др.) выступают против Пфлюгера в качестве защитников концепции рефлекса для низших актов с тем, чтобы, таким образом, пользуясь установившимся к тому времени понятием рефлекса, не допустить сближения сознательных актов с рефлекторными. С другой стороны, утверждение Пфлюгера о том, что концепция рефлекса, определяемого фиксированным в структуре нервной системы сцеплением чувственных нервов, не может объяснить приспособительного характера реакций не только-головного, но и спинного мозга, вызвало обвинение Пфлюгера в том, что его концепция приводит к представлению о спинномозговой душе.

Не задерживаясь более на истории учения о рефлексе, мы ограничимся лишь сопоставлением позиции Пфлюгера, одного из крупнейших физиологов 19-го столетия, с позицией Сеченова.

Пфлюгер принимает как нечто непреложное сложившееся к тому времени анатомическое понятие о рефлексе как акте, определяемом морфологически фиксированной рефлекторной дугой, заранее предуготованным сцеплением чувствительных и двигательных нервов. Отметив непригодность этого механизма для осуществления приспособительных актов организма к среде, Пфлюгер отвергает сведение закономерности актов не только головного, но и спинного мозга к механизму рефлекса. Сеченов, столкнувшись с той же исторически сложившейся ситуацией, что и Пфлюгер, идет другим, в известном смысле противоположным пфлюгеровскому, путем. Он отвергает не рефлекторную природу приспособительных реакций, как Пфлюгер, а сложившуюся в предшествующей анатомической физиологии анатомическую концепцию рефлекса, которая для Пфлюгера остается неприкосновенной, и распространяет преобразованную — уже не анатомическую, а функциональную — концепцию рефлекса на головной мозг.

Распространение понятия рефлекса на головной мозг необходимо связано с его генерализацией. Более того: термин «рефлекс», собственно, утрачивает прежнее свое содержание, он перестает служить для обозначения того, что отличает реакции низших этажей нервной системы от сознательных актов головного мозга. С расширением сферы действия понятия рефлекса, с распространением его на головной мозг неизбежно связана не только новая его характеристика, но и утрата им той функции — характеристики специфических особенностей реакций низших этажей нервной системы, которую он выполнял.

«Более развернутую, документированную историю учения о рефлексе в физиологии XIX-ro столетия и дискуссий, ему посвященных, читатель найдет в статье М.Г. Ярошевского «Из истории учения о рефлексе в XIX веке» (Вести, истории мировой культуры. 1950. Янв.-фев.).

Какое же содержание включается в новое сеченовское понятие рефлекса и рефлекторной деятельности? Характеристика деятельности головного мозга как рефлекторной означает у Сеченова прежде всего то, что деятельность закономерная, детерминированная.

Первой исходной своей естественнонаучной предпосылкой рефлекторная теория И.М. Сеченова имеет положение о единстве организма и среды, об активном взаимодействии организма с внешним миром. Это положение составило первую общебиологическую предпосылку открытия Сеченовым рефлексов головного мозга. Обусловленная внешними воздействиями, рефлекторная деятельность мозга — это тот «механизм», посредством которого осуществляется связь с внешним миром организма, обладающего нервной системой.

Второй — физиологической — предпосылкой рефлекторной теории явилось открытие Сеченовым центрального торможения.

Принципиальное значение открытия центрального торможения для построения рефлекторной теории заключается прежде всего в том, что оно явилось первым шагом к открытию внутренних закономерностей деятельности мозга, а открытие этих последних было необходимой предпосылкой преодоления механистического понимания рефлекторной деятельности по схеме: стимул — реакция, согласно механистической теории причины как внешнего толчка, якобы, однозначно определяющего эффект реакции.

Положение о единстве организма и условий его существования и открытие центрального торможения — основные шаги на пути к «Рефлексам головного мозга».

Ядром рефлекторного понимания психической деятельности служит положение, согласно которому психические явления возникают в процессе осуществляемого посредством мозга взаимодействия индивида с миром; поэтому психические процессы, неотделимые от динамики нервных процессов, не могут быть обособлены ни от воздействия внешнего мира на человека, ни от его действий, поступков, практической деятельности, для регуляции которой они служат.

Психическая деятельность — не только отражение действительности, но и определитель значения отражаемых явлений для индивида, их отношения к его потребностям; поэтому она и регулирует поведение. «Оценка» явлений, отношение к ним связаны с психическим с самого его возникновения так же, как их отражение.

Каковы основные, специфические черты рефлексов головного мозга? Рефлекс головного мозга — это, по Сеченову, рефлекс заученный, т.е. не врожденный, а приобретаемый в ходе индивидуального развития и зависящий от условий, в которых он формируется. Выражая эту же мысль в терминах своего учения о высшей

Н.М. Сеченов формулирует это положение следующим образом: организм без внешней среды, поддерживающей его существование, невозможен; поэтому «в научное определение организма должна входить и среда, влияющая на него» (Сеченов И.М. Две заключительные лекции о значении так называемых растительных актов в животной жизни // Избр. произв. М.: Изд-во АН СССР, 1952. Т. 1, С. 533). Позже (1878) Сеченов пишет о влиянии на организмы той «среды, в которой они живут, или, точнее, условий их существования» (Сеченов И.М. Элементы мысли // Избр. филос, и психол. произв. М» 1947. С. 412). Таким образом среда, условия существования вводятся в само определение организма; вместе с тем из среды выделяются условия существования, определяемые требованиями, которые организм предъявляет к среде.

Бще пункт 3 «Тез.», которые были приложены к диссертации И.М. Сеченова «Материалы для будущей физиологии опьянения», гласил: «Самый общий характер нормалной деятельности головного мозга (поскольку она выражается движением) есть несоответствие между возбуждением и вызываемым им действием — движением» (Сеченов И.М. Избр. произв. Т. II. 1956. С. 864). Это означает, что предыстория сеченовской рефлекторной теории уже, по существу, содержала отрицание схемы: стимул-реакция и механистического представления о способности внешней причины (внешнего толчка) непосредственно определять результат деятельности мозга.

Первым объяснением этого несоответствия ответного движения возбуждению, вызванному внешним воздействием, и явилось торможение; оно — внутреннее условие, обусловливающее тот или иной эффект внешнего воздействия.

нервной деятельности, Павлов скажет, что это условный рефлекс, что это времени а я связь.

Рефлекс головного мозга является связью организма с условиями его жизни. Эта черта рефлекса головного мозга с полной определенностью и принципиальной остротой выступит в павловском учении об условных рефлексах. Павлов образно характеризует условный рефлекс, временную связь как временное замыкание проводниковых цепей между явлениями внешнего мира и реакциями на них животного организма. Рефлекторная деятельность — это деятельность, посредством которой у организма, обладающего нервной системой, реализуется связь его с условиями жизни, все переменные отношения его с внешним миром. Условно-рефлекторная деятельность в качестве сигнальной направлена, по Павлову, на то, чтобы отыскивать в беспрестанно изменяющейся среде «основные, необходимые для животного условия существования, служащие безусловными раздражителями…» В паловской концепции рефлекторной деятельности в целом центральное место принадлежит в связи с этим понятию подкрепления: осуществляется та рефлекторная деятельность, которая «подкрепляется».

С двумя первыми чертами рефлекса головного мозга необходимо связана и третья. Будучи «выученным», временным, изменяющимся с изменением условий, рефлекс головного мозга не может определяться морфологически раз навсегда фиксированными путями.

«Анатомической физиологии», которая господствовала до сих пор и в которой все сводится к форме, к топографической обособленности органов, противопоставляется физиологическая система, в которой на передний план выступает деятельность, сочетание центральных процессов.

Эта тенденция получила и свою дальнейшую реализацию лишь у Павлова. Павловская рефлекторная теория преодолела представление, согласно которому рефлекс, якобы, всецело определяется морфологически фиксированными в строении нервной системы путями, на которые попадает раздражитель. Она показала, что рефлекторная деятельность мозга (всегда включающая как безусловный, так и условный рефлексы) — продукт приуроченной к мозговым структурам динамики нервных процессов, «выражающей переменные отношения индивида с окружающим миром».

Наконец, и это самое главное, рефлекс головного мозга — это рефлекс с «психическим осложнением». Продвижение рефлекторного принципа на головной мозг привело к включению и психической деятельности в рефлекторную деятельность мозга. Это принципиально важнейшая черта сеченовской концепции рефлексов головного мозга.

Рефлекторное понимание психической деятельности можно выразить в двух положениях.

Павлов И.П. Поли. собр. соч. 2-е изд. Т. III. Кн. 1. С. 116. «Там же. Кн. 2. С. 108.

Характеризуя в предисловии в книге «Физиология нервных центров» суть своей концепции, И.М. Сеченов писал, что он хочет «прежде всего представить на суд специалистов попытку внести в описание центральных нервных явлений физиологическую систему на место господствующей по сие время анатомической, т.е. поставить на первый план не форму, а деятельность, не топографическую обособленность органов, а сочетание центральных процессов в естественные группы» (Сеченов И.М. Физиология нервных центров. М,: Изд-во-ДН СССР, 1952. С. 21).

Подобное противопоставление функциональной динамической концепции анатомо-морфологическому представлению о преформированных нервных путях ярко выступает у Сеченова и в «Элементах мысли» (Сеченов И.М. Элементы мысли // Избр. филос. и псих. произв. С. 443-444).

Именно эту черту павловской рефлекторной теории отметил как решающую К.М. Быков в своем докладе на 18-м Международном конгрессе физиологов в Копенгагене 15-18 августа 1950 г. Быков К.М. Учение об условных рефлексах и рефлекторная теория // Вести. Ленингр. унта. 1950. № 9. С. 8-16.

1. Психическая деятельность не может быть отделена от единой рефлекторной деятельности мозга; она — «интегральная часть» последней.

2. Общая схема психического процесса та же, что и любого рефлекторного акта: психический процесс, как всякий рефлекторный акт, берет начало во внешнем воздействии, продолжается центральной нервной деятельностью и заканчивается ответной деятельностью индивида (движением, поступком, речью). Психические явления возникают в результате «встречи» индивида с внешним миром.

Таким образом психические явления не могут быть обособлены ни от объективной действительности, ни от рефлекторной деятельности мозга.

Психические явления возникают — по Сеченову — в процессе взаимодействия индивида с окружающим миром; они неотделимы от материальной нервной деятельности мозга, благодаря которой осуществляется это взаимодействие.

Понимая психическую деятельность как «встречу» субъекта с объективной реальностью, И.М. Сеченов преодолевает «обособление» психического не только от материального, физиологического субстрата, но и от объекта. Рефлекторное понимание психической деятельности противостоит интроспекционизму, замыканию психических явлений во внутреннем мире сознания, обособленном от внешнего материального мира.

Раскрывая смысл рефлекторного понимания психического, Сеченов отвергал всякие попытки вывести содержание психического из природы мозга. Защищая в полемике с Кавелиным рефлекторную теорию, Сеченов критиковал утверждение Кавелина, будто бы Сеченов пытается вывести существо психического, его содержание из «устройства нервных центров».

Кардинальное положение сеченовского рефлекторного понимания психического заключает признание того, что содержание психической деятельности как деятельности рефлекторной не выводимо из «природы нервных центров», что оно детерминируется объективным бытием и является его образом. Утверждение рефлекторного характера психического закономерно связано с признанием психического отражением бытия.

И.М. Сеченов всегда подчеркивал реальное жизненное значение психического. Анализируя рефлекторный акт, он характеризовал первую его часть, начинающуюся с восприятия чувственного возбуждения, как сигнальную. «Чувствование, — писал он, — повсюду играет в сущности одну и ту же сигнальную роль». При этом чувственные сигналы «предуведомляют» о происходящем в окружающей среде. В соответствии с поступающими в центральную нервную систему сигналами вторая часть рефлекторного акта осуществляет движение. Сеченов подчеркивает роль «чувствования» в регуляции движения. Чувственные образы — вид волка для овцы или овцы для волка, пользуясь сеченовскими примерами, влекут за собой перестройку всех жизненных функций волка и овцы и вызывают у обоих животных двигательные реакции противоположного смысла. В этой активной роли чувствования Сеченов видел его «жизненное значение», его «смысл». В способности служить для различения «условий действий» и открывать, таким образом, возможность для «соответственных этим условиям» действий, Сеченов находил «два общих значения», которые харак-Сеченов И.М. Замечания на книгу г. Кавелина «Задачи психологии» // Избр. филос. и психол. произв. С. 192.

В своей критической части полемика Сеченова с Кавелиным, защищавшим мысль об изучении сознания по продуктам духовной деятельности, была борьбой против линии «объективного идеализма», против того пути, которым пошла немецкая психология от Вундта до Дильтея и Шпрангера. Изучение продуктов духовной деятельности в отрыве от процесса вело к смешению индивидуального и общественного сознания и означало отрыв психического от его материального субстрата, от физиологической, нервной деятельности.

«Сеченов И.М. Физиология нервных центров. С. 27. Сеченов И.М. Первая лекция в Московском университете // Избр. произв. Т. 1. 1952. С. 579.

теризуют «чувствование». В понятии сигнального значения «чувствования» и его «предуведомительной» роли И.М. Сеченов прямо предвосхищал павловское понимание ощущения и восприятия как сигналов действительности.

Выдвинув положение, что психический «элемент» есть «интегральная часть» рефлекторной деятельности, Сеченов должен был определить место психического в рефлекторной деятельности. В «Рефлексах головного мозга» он прежде всего подчеркнул связь психического с центральным звеном рефлекса. Психические явления возникают лишь тогда, когда импульс с периферии достигает коры головного мозга. Рефлексы становятся психическими актами лишь в качестве рефлексов головного мозга при условии их прохождения через кору.

Однако, касаясь в дальнейшем (в полемике с Кавелиным) этой своей формулы, связывающей психический «элемент» с центральным звеном рефлекса, Сеченов отмечал таящуюся в ней опасность обособления психического от цельного рефлекторного акта и подчеркивал связь психического «элемента» со всей рефлекторной дугой, включая и ее эффекторный конец. Подчеркнуть значение эффекторного конца рефлекторной дуги было особенно важно ввиду той роли в процессе познания, которую он признавал за мышцей, что было связано с признанием роли движения, действия в познании, с представлением о человеке как активном «деятеле». Сеченов всегда отмечал роль ощущений, которые вызывает мышечное движение. Рабочий орган, осуществляющий движение, участвует в возникновении психического в качестве не эффектора, а рецептора, дающего чувственные сигналы о произведенном движении. Эти же чувственные сигналы образуют «касания» с началом следующего рефлекса.

Таким образом Сеченов пришел к важному утверждению, по которому в основе всякого, даже элементарного психического образования, как, например, ощущения, лежит ассоциация рефлекторных дуг. В этой связи он впервые сформулировал новое рефлекторное понимание ассоциации. Между положениями, отмечающими связь психического «элемента» с центральной частью рефлекторной дуги, с дугой в целом и с ассоциацией рефлекторных дуг, нет никакого противоречия. Положение, согласно которому в основе каждого психического образования лежит ассоциация рефлекторных дуг, непосредственно вбирает в себя то, что есть верного и важного в отказе от обособления психического от всей рефлекторной дуги в целом и особенно в признании роли движения, действия в познании. Оно ни в коей мере не отменяет и положения о роли «центральных деятельностей мозга». Вместе с тем положение об ассоциации рефлекторных дуг подчеркивает важнейший тезис, что всякий, даже простейший психический «элемент» (ощущение, чувствование) есть продукт сложной рефлекторной нервной деятельности. Этот тезис сохранил свое значение и поныне.

Как выше говорилось, И.М. Сеченов отмечал, что психическая деятельность имеет два «значения»: она, во-первых, отражает действительность, изменяющиеся условия, в которых происходит действие, и, во-вторых, служит регулятором действия. Сигнализируя об изменяющихся условиях, она позволяет ориентировать по ним действие. При этом Сеченов совершенно отчетливо показывает, что психическая деятельность может регулировать действия, проектируя их в соответствии с условиями, в которых они совершаются, только потому, что она осуществляет анализ и синтез этих условий.

Рефлекторная теория, признающая основным способом существования психического его существование как процесса, как деятельности, была бы бессодержательна, если бы не выясняла, в чем эта деятельность состоит.

Основная и самая общая характеристика психической деятельности, согласно рефлекторной теории Сеченова как и Павлова, заключается в том, что это деятельность а н алитико-синтетическа я, деятельность анализа и синтеза.

Сеченов И.М. Элементы мысли // Избр. филос. и психол. произв. С. 416. 352

Именно на признании важнейшего значения этой характеристики основывается тезис Сеченова о единстве познавательного процесса. Это единство в том и заключается, что процессы анализа, синтеза и обобщения проходят через все звенья познавательного процесса, являются общими для всех них.

И.М. Сеченов создал общую схему рефлекторной концепции деятельности головного мозга и вскрыл ее значение для построения психологии.

Собственно физиологические закономерности центральной корковой деятельности в целом И.М. Сеченову еще не были известны. Он считал, что их открытие — дело отдаленного будущего. Эти законы открыл И.П. Павлов, наполнив тем самым рефлекторную теорию новым научным содержанием.

На передний план в работах Павлова необходимо и закономерно выступает физиологический аспект рефлекторной теории. Павлов при этом с полной определенностью и предельной четкостью заявляет, что центральное понятие всего его учения о высшей нервной деятельности — «условный рефлекс» — есть явление одновременно и физиологическое и психическое. Сам он концентрировал свое внимание на физиологическом анализе рефлекторной деятельности и очень веско, но лишь попутно касался психологического аспекта рефлекторной концепции.

Если, сосредоточившись на столь блистательно разрешенной задаче физиологического анализа рефлекторной деятельности, Павлов не уделял такого внимания, как Сеченов, ее психологическому анализу, то это не значит, что в противоположность последнему он игнорировал или даже отвергал роль образного отражения действительности в рефлекторной деятельности коры головного мозга. Фундаментальное для павловской концепции положение о том, что ощущение, восприятие, представление суть «первые сигналы действительности», является прямым и непреложным доказательством того, что в этом вопросе у них единая линия; нет ни малейших оснований противопоставлять в этом вопросе Павлова Сеченову или Сече-нова Павлову.

Принципиальные установки И.М. Сеченова и И.П. Павлова по вопросу о месте психического отражения в деятельности мозга одни и те же, линия в этом вопросе у них обща я. В это общее дело И.П. Павлов внес вклад, который трудно переоценить: он открыл законы рефлекторной деятельности коры, создал учение о высшей нервной деятельности.

И.П. Павлов, как и И.М. Сеченов, справедливо подчеркивал детерминированность рефлекторной деятельности извне внешними раздражителями. Однако И.П. Павлов нигде не устанавливает непосредственной, механической зависимости поведения от раздражителя, от стимула, как это делает бихевиорист. Все его учение направляет на раскрытие внутренних закономерностей тех нервных процессов, которые опосредст-вуют зависимость ответных реакций от раздражителей, от внешних воздействий. Такими внутренними законами и являются открытые И.П. Павловым законы иррадиации и концентрации, возбуждения и торможения и их взаимной индукции.

Все они выражают внутренние взаимоотношения нервных процессов, которыми опосредствованы осуществляемые мозгом взаимоотношения организма с условиями его жизни — их воздействие на него и его ответная деятельность в зависимости от внешних условий.

Опосредствование эффекта внешних воздействий внутренними условиями заключено не только в характеристике и роли законов нейродинамики, но и во всем учении об условно-рефлекторной деятельности коры, поскольку, согласно этому учению, воздействие каждого условного раздражителя, поступая в кору, попадает в целую систему образовавшихся в результате прошлого опыта связей. Вследствие того рефлекторный ответ организма, вызванный действующим в данный момент раздражителем, обусловлен не только им, но и всей системой связей, которую он находит у данного индивида. Раздражители получают переменное значение, изменяющееся в зависимости от того, ч т 6 они в силу предшествующего опыта,

12. Рубиншгейн С.Л. 353

отложившегося в коре в виде системы условных нервных связей, для данного индивида сигнализируют.

Учение о высшей нервной деятельности — это дисциплина, пограничная между физиологией и психологией; будучи физиологической дисциплиной по своему методу, она вместе с тем по своим задачам относится к области психологии. Поскольку ее конечная задача -объяснение психологических явлений (возникновение ощущений в результате дифференцировки раздражителей и определение посредством сигнальных связей значения предметов и явлений действительности для жизни и деятельности индивида), постольку учение о высшей нервной деятельности переходит в область психологии, хотя никак не исчерпывает ее. Отношение учения о высшей нервной деятельности к психологии может быть сравнено с отношением биохимии (а не химии) к биологии. Павловское учение о высшей нервной деятельности принадлежит к числу тех пограничных научных дисциплин, лежащих на стыке двух наук и образующих переход между ними, которые играют ведущую роль в современной системе научного знания. Роль учения о высшей нервной деятельности особенно велика, поскольку здесь идет речь о переходе от материальных физиологических процессов к психическим, между которыми дуалистическое мировоззрение создает разрыв, пропасть.

Вопрос о соотношении учения о высшей нервной деятельности и психологии упирается в вопрос о соотношении высшей нервной деятельности и деятельности психической. И.П. Павлов, как известно, их отождествлял. Он неоднократно говорил, что под высшей нервной деятельностью он разумеет то, что обычно называют психической деятельностью. Мы принимаем это отождествление в том смысле, что психическая деятельность и то, что И.П. Павлов называл высшей нервной деятельностью, это одно и то же явление, предметно одна и та же реальность. Но всякая вещь, как говорил Гегель и подчеркивал Ленин, всегда и она сама и нечто другое, поскольку она включается в разные связи и выступает в них в разных качествах. Понятия высшей нервной деятельности и психической деятельности различны: они выражают различные аспекты одного и того же предмета или явления. Не правы как те, которые отрицают тождественность предмета или круга явлений, к которым относятся оба понятия: «высшая нервная деятельность» и «психическая деятельность», так и те, которые, застревая на этой тождественности предмета или явления, отрицают различие аспектов, которые выражаются понятиями «высшая нервная деятельность» и «психическая деятельность» и пытаются свести последние к первым, ликвидировав, таким образом, вовсе психические явления как таковые. Бесплодность споров между теми, которые допускают первую, и теми, кто впадает во вторую ошибку, связана со смешением двух разных аспектов проблемы и неспособностью в силу этого не только правильно решить, но и однозначно поставить вопрос. Различая эти разные, вышеотмеченные аспекты проблемы, можно, не впадая в формально-логическое противоречие, утверждать в вышеуказанном смысле, что психическая деятельность и тождественна с высшей нервной деятельностью и не тождественна с ней. Никакого противоречия — в формально-логическом смысле — в этом нет.

И.П. Павлов, как известно, говорил о наложении и слитии психических явлений с физиологическими нервными отношениями. Общий и основной смысл этого положения заключался в требовании преодолеть дуализм в трактовке психических явлений. Так понятое требование Павлова было и остается бесспорно верным.

Более частным является вопрос, как именно осуществлять это наложение и слитие. В первые годы после павловской сессии двух академий в 1950 г. наложение психических явлений на физиологические закономерности высшей нервной деятельности осуществлялось в ряде психологических работ чисто внешне — путем подведения

Павлов И.П. Поли. собр. трудв. Т. III. Двадцатилетний опыт. М.; Л., 1949. С. 426-427. 354

под психологические факты, установленные исследованием, никак не вскрывавшим их физиологических «механизмов», тех или иных закономерностей высшей нервной деятельности, с которыми они чисто внешним образом соотносились. Такое наложение по существу не преодолевало и не продвигало вперед объяснения психических явлений.

С другой стороны, наметилась тенденция такого толкования наложения и слития, при котором подлежащие наложению и слитию психические явления рассматривались лишь как субъективные индикаторы единственно объективных физиологических процессов; наложение и слитие превращалось в подстановку вторых на место первых, которые в качестве психических явлений, в конечном счете, вовсе исключались из объективного содержания научного знания. (Так, по-видимому, понималось наложение и слитие А.Г. Ивановым-Смоленским.) Преодоление дуализма приводило здесь к механицизму. И это уводило в сторону от реализации открывавшихся учением И.П. Пав-лова возможностей распространить материалистический монизм на эту важнейшную область научного знания.

Свое учение о высшей нервной деятельности, разработанное на животных, И.П. Павлов признал необходимым дополнить применительно к человеку мыслью о второй сигнальной системе действительности, взаимодействующей с первой и действующей по тем же физиологическим законам.

Введение в учение о высшей нервной деятельности второй сигнальной системы имеет очень существенное программное значение. Оно ставит перед учением о высшей нервной деятельности задачу физиологического объяснения сознания человека как продукта общественной жизни в его специфических особенностях.

Для второй сигнальной системы решающим является то, что раздражителем в ней является слово — средство общения, носитель абстракции и обобщения, реальность мысли. Вместе с тем вторая сигнальная система, как и первая, — это не система внешних явлений, служащих раздражителями, а система рефлекторных связей в их физиологическом выражении; вторая сигнальная система — это не язык, не речь и не мышление, а принцип корковой деятельности, образующей физиологическую основу для их объяснения. Вторая сигнальная система — это не язык, не слово как таковое, как единица языка, а та система связей и реакций, которые образуются на слово как раздражитель. Конкретное фактическое содержание понятия о второй сигнальной системе заключается прежде всего в эксперментальном доказательстве того, что слово прочно «заземлено» во всей органической жизнедеятельности человека. Слово, произносимое человеком, имеет своим «базальным компонентом» речедвигательные кинестезии, условно-рефлекторно связанные со всей деятельностью коры. Слово — видимое и слышимое, воспринимаемое человеком — является для него реальным раздражителем, способным при некоторых условиях стать более сильным, чем раздражитель «первосигнальный». Этот факт, установленный исследованием, имеет фундаментальное значение для понимания всей психологии человекаT.

Однако понятие второй сигнальной системы, введенное для объяснения особенностей высшей нервной деятельности человека, остается пока по преимуществу обозначением проблемы, которую надлежит разрешить. Для того чтобы реально решить проблему, которую Павлов обозначил термином «вторая сигнальная система», заключающуюся в раскрытии физиологических основ или механизмов высших форм человеческого сознания, надо еще исследовать и исследовать. Подводя итог тому, что сделано И.П. Павловым, можно сказать прежде всего, что

TТак, опыты К.М. Быкова и А.Т. Пшоника показали, что, если, например, прикладывать к руке тепловой раздражитель — нагретую пластинку и говорить испытуемому «холод», то, при упрочившейся системе соответствующих условных связей, сосудистые реакции испытуемого будут следовать за словесным раздражителем вопреки непосредственному раздражителю. (Быков К.М.. Пшоник А.Т. О природе условного рефлекса // Физиол. журн. СССР. 1949. Т. XXXV. № 5. С. 509-523. См. также: Пшоник А.Т. Кора головного мозга и рецепторная функция организма. М., 1952.)

Павлов впервые создал физиологию высшего отдела головного мозга. Для понимания психической деятельности это имеет решающее значение. До Павлова физиологическому анализу подвергалось лишь ощущение; допавловская физиология была физиологией органов чувств как периферических приборов -рецепторов. Для Павлова сама кора представляет собой грандиозный орган чувствительности, состоящий из центральных корковых концов анализаторов.

Как известно, Павлов рассматривает и так называемую двигательную зону коры как двигательный анализатор, т.е. тоже как орган чувствительности, анализирующий сигналы, поступающие от движущегося органа. С другой стороны, так называемые чувствительные зоны коры неизбежно выполняют и двигательные функции, поскольку деятельность коры рефлекторна, конечным звеном ее являются двигательные эффек-торные реакции. Это положение с необходимостью вытекает из всех работ Павлова и его школы, показывающих, что деятельность коры имеет рефлекторный характер. Представление о коре как органе чувствительности, как совокупности центральных корковых концов анализаторов преодолевает обособление периферического рецептора как органа чувствительности. Этим оно ведет к преодолению идеалистической теории ощущения Мюллера — Гельмгольца и создает предпосылки к ликвидации разрыва между ощущением, с одной стороны, и восприятием и мышлением — с другой. Это же положение преодолевает не только обособление периферического рецептора от центральных корковых приборов, но и обособление центральных корковых приборов коры мозга от воздействий на периферические рецепторы. Тем самым вся деятельность мозга ставится под контроль воздействий внешнего мира и исключает идеалистическое представление о, якобы, чисто «спонтанной» деятельности мозга.

Концепция коры, исходящая из учения об анализаторах, является необходимой предпосылкой для реализации рефлекторного принципа в деятельности мозга. Легко таким образом понять все принципиальное значение такой концепции коры. Различие концепций физиологии мозга и периферической физиологии органов чувств — различие принципиальное.

«Ф изиология органов чувст в», ограничивающая свою компетенцию элементарными формами чувствительности, оставляла полную возможность идеалистического истолкования всех «высших» психических процессов. «Ф изиология мозга» эту возможность исключает.

Недаром американские бихевиористы, выступающие против учения Павлова открыто (как, например, Газри) или маскируясь, причисляя себя к «неопавловской» школе (например, Халл и его последователи), направляют свои усилия именно на то, чтобы самые павловские понятия возбуждения, торможения, иррадиации и т.д., означающие у И.П. Павлова центральные и корковые процессы, представить как явления периферические. Они используют ту же периферическую концепцию, которую Мюллер и Гельмгольц проводили в учении о рецепторных функциях органов чувств. Подставляемое на место павловского учения периферическое, механистическое понимание «обусловливания» реакций в своей явной неспособности объяснить сложные формы поведения прямо ведет к тому, чтобы надстраивать над ними все более откровенные идеалистические концепции поведения, основанного, якобы, на «инсайте», и т.п.

Физиология мозга отличается от периферической физиологии рецепторов и эффек-торов не только тем, г д е, согласно одной и другой теории, осуществляется основная деятельность нервного прибора, но и тем, вчем она заключаете я. И это главное. Согласно периферической теории, роль мозга сводится к элементарным функциям простой передачи возбуждения с рецептора на эффектор; периферические же приборы — рецепторы и эффекторы, — совершенно очевидно, не могут выполнять функции, которые, по Павлову, выполняет мозг, кора. Исследования Павлова и его школы показали, что мозг производит сложный анализ

и синтез, дифференцировку и генерализацию раздражителей. Именно в этом — анализе и синтезе, дифференциации и генерализации — и состоит высшая нервная или психическая деятельность мозга. Посредством анализа, синтеза и т.д. и осуществляются взаимоотношения организма, индивида с окружающим миром. При этом анализ (высший), осуществляемый корой, это анализ раздражителей не только по их составу, но и по их значению для организма. Именно поэтому павловская физиология — это физиология поведения-деятельности, посредством которой осуществляются взаимоотношения индивида, организма с окружающей средой, а не только реакция отдельного органа — эффектора (как у американских представителей учения об обусловливании).

Объектом изучения Павлова была единая целостная деятельность коры — высшего отдела головного мозга, высшая нервная деятельность, одновременно и физиологическая и психическая. Эту единую высшую нервную деятельность И.П. Павлов подвергает последовательно физиологическому исследованию. Задача его исследований — дать этой высшей нервной, т.е. материалистически понятой психической, деятельности физиологическое объяснение. Для этого он обращается к изучению динамики тех нервных процессов, посредством которых осуществляется рефлекторная деятельность коры — анализ, синтез, дифференцировка и генерализация раздражителей, — и строит свою «настоящую» (как сам он ее квалифицирует) физиологию высшего отдела головного мозга.

Возбуждение и торможение — их иррадиация, концентрация и взаимная индукция — это те физиологические процессы, посредством которых осуществляется анализ, синтез и т.д. (собственная природа самих этих динамических процессов остается, правда, еще гипотетичной, нераскрытой). Функция, которую эти процессы выполняют, отражается в самой физиологической характеристике корковых процессов и их динамики. Смена основных процессов — возбуждения и торможения — подчинена задаче, в разрешение которой они включены, — осуществлять взаимоотношения индивида с условиями его жизни. Это наиболее ярко сказывается в том, что физически один и тот же раздражитель может из возбудителя определенной реакции превратиться в ее тормоз, если эта реакция не получила «подкрепления». Значит, самое свойство раздражителя быть возбудителем или тормозом определенных реакций зависит от поведенческого эффекта реакции на него. Этим совсем отчетливо и заостренно выражается то важнейшее положение, что нельзя понять деятельность мозга вне взаимодействия индивида с окружающим миром, не учитывая как воздействия мира на мозг, так и ответного действия индивида.

Вместе с тем все павловские законы нервных процессов суть внутренние, т.е. специфические физиологические законы. Законы иррадиации, концентрации и взаимной индукции определяют внутренние взаимоотношения нервных процессов друг к другу. Этими внутренними соотношениями нервных процессов друг к другу и внутренними законами, их выражающими, опосредствованы все ответы индивида на внешние воздействия. Именно благодаря открытию этих внутренних законов деятельности мозга, опосредствующих эффект всех внешних воздействий, детерминизм павловской рефлекторной теории приобретает не механистический, а диалектико-материалистический характер. Не будь таких внутренних законов, определяющих внутренние взаимоотношения нервных корковых процессов друг с другом, не было бы и физиологии головного мозга как науки.

Анализ учения И.П. Павлова о высшей нервной деятельности позволяет, как и анализ работ И.М. Сеченова, вычленить из их специального естественнонаучного содержания общепринципиальный философский остов рефлекторной теории, которая

«Мы… выйдя из физиологии, все время строго придерживаемся физиологической точки зрения и весь предмет исследуем и систематизируем только физиологически» (Павлов И.П. Поли. соб. соч. Т. IV. 1951. С. 22).

(независимо от личных взглядов И.М. Сеченова и И.П. Павлова в их исторической обусловленности) закономерно связывается с теорией отражения и детерминизмом в их диалектико-материалистическом понимании. Именно в силу этого рефлекторная теория, реализующая эти общие принципы в конкретном естественнонаучном содержании учения о деятельности мозга, приобрела такое фундаментальное значение для советской психологии. Подчеркивая значение учения И.П. Павлова о высшей нервной деятельности, нельзя не отдать себе отчета и в той проблематике, которая раскрылась в процессе его развития. Только так можно, правильно -оценивая и используя достижения прошлого, идти вперед.

Павловское учение наполнило понятие о рефлекторной деятельности, введенное первоначально в науку для характеристики реакций низших этажей нервной системы, физиологическим содержанием, относящимся к самому высокому этажу. Открытие условных рефлексов («выученных» рефлексов головного мозга) и изучение закономерностей высшей нервной деятельности создало реальную возможность распространить физиологический анализ и на высшие формы деятельности мозга, подчинить и их физиологическим закономерностям. Вместе с тем заполнение понятия рефлекторной деятельности содержанием, относящимся к высшим формам деятельности мозга, лишило этот термин прежде им выполняемой функции служить средством различения разных уровней, дифференциации низших и высших уровней человеческой деятельности.

В результате в павловской школе выступила тенденция свести или подтянуть всю физиологию к учению о деятельности коры (и к тому, что в нижележащих этажах нервной системы доступно ее контролю). Из поля зрения физиологии начало уходить все многообразие физиологических функций организма и изучение специфических закономерностей низших уровней нервной системы. В связи с таким подтягиванием всей физиологии к изучению деятельности собственно одной только коры стоит, с другой стороны, тенденция на слитие психологии с физиологией путем полного сведения психологии к физиологическому учению о высшей нервной деятельности.

Наметившийся отрыв учения о высшей нервной деятельности от общей физиологии и стремление слиться с психологией, вобрать ее целиком в себя — это два взаимосвязанных аспекта одной тенденции: некоторая «дефизиологизация» учения о высшей нервной деятельности облегчала слитие с ним психологии. (Сторонники поглощения психологии учением о высшей нервной деятельности не случайно, конечно, всемерно уклоняются от того, чтобы квалифицировать учение о высшей нервной деятельности как учение физиологическое). Морфологически отрыв от общей физиологии нашел себе выражение в абсолютизации ведущей роли коры и недооценке мозга в целом, во взаимной связи всех его этажей. В вышеуказанной линии, выступившей особенно заостренно на павловской сессии, — источник ряда трудностей, с которыми в последующие годы столкнулась павловская школа. С нею связан большой проблемный узел, который науке придется еще в дальнейшем развязать.

Учение о высшей нервной деятельности выдвинуло вопрос о нейродинамике и ее закономерностях. Это очень важный и плодотворный шаг. Но нельзя при этом забывать следующее: во-первых, установление закономерностей динамики нервных процессов не снимает вопроса об их анатомо-физиологических механизмах; и, во-вторых, установление закономерностей основных нервных процессов — возбуждения и торможения — не снимает, а, наоборот, необходимо поднимает вопросы о природе этих процессов; решение же этого вопроса о природе возбуждения и торможения может быть, очевидно, достигнуто лишь физико-химическими методами, а не условно-рефлекторной методикой. Таким образом проблематика, заключенная в учении о высшей нервной деятельности, необходимо выводит за пределы самого учения о высшей нервной деятельности, связывая его прежде всего с общей физиологией и далее с биофизикой и биохимией. Так обстоит дело с отношением к лежащим «ниже», «базисным» наукам. Аналогично стоит вопрос и в отношении лежащих «выше»,

«надстроечных» дисциплин. Присваивая себе функции психологии, учение высшей нервной деятельности принимает на себя задачи, для разрешения которых оно не располагает достаточными, адекватными для их решения методическими средствами. Этой претензией учение о высшей нервной деятельности само создает себе непомерные трудности, само ставит себя в ложное положение науки, не справляющейся со своими задачами. Для того чтобы вывести учение о высшей нервной деятельности из этого состояния, надо, в частности, соотнеся его с психологией, правильно понять его подлинные собственные задачи, ограничив их тем, что в них действительно входит. Пока задачей учения о высшей нервной деятельности объявляется монопольное — без участия психологии — объяснение психических явлений, неизбежно встает и будет вставать вопрос о неспособности представителей этого учения справиться со стоящими перед ними задачами. Как только задачи эти ограничиваются признанием роли психологии в объяснении психических явлений, психической или высшей нервной деятельности, так сразу же становится очевидной, хотя и, ограниченная, но совершенно необходимая и чрезвычайно важная роль физиологического учения о высшей нервной деятельности в объяснении психических явлений, психической деятельности, психических свойств человека. Для объяснения высшей нервной или психической деятельности человека необходимо не ограничиваться физиологическим учением о высшей нервной деятельности, игнорируя или «отменяя» психологию, и не утверждать психологию, всячески отграничивая или обособляя ее от физиологического учения о высшей нервной деятельности, а установить теснейшую взаимосвязь между ними, более того — использовать взаимодействие целой системы научных дисциплин с многочисленными и многосторонними переходами между ними.

Так вообще работает современная наука: такими путями идет она сейчас к объяснению изучаемых ею явлений. Физика и химия многообразно переплетаются, переходя друг в друга. Их невозможно уже обособить друг от друга, но вместе с тем ни одна из них не сводится механически к другой, каждая из них сохраняет свой специфический аспект, а именно поэтому их сотрудничество оказывается плодотворным. При всем качественном своеобразии биологических явлений к их объяснению необходимым оказывается привлекать химию и физику; это привлечение химии и физики к объяснению биологических явлений необходимо привело к возникновению переходных пограничных дисциплин, промежуточных между биологией и химией, биологией и физикой, — биохимии и биофизики. (С этим распространением физики и химии на биологические явления связано и распространение сферы применения математических методов.) Не иначе должно в перспективе развиваться и изучение психических явлений. Их объяснение не может быть ограничено ни психологией, ни одним только физиологическим учением о высшей нервной деятельности; помимо участия обеих этих дисциплин, взятых в теснейшей взаимосвязи, к изучению и объяснению психических явлений необходимо должны быть привлечены и другие науки (такие, как биохимия); при углубленном и всестороннем изучении их обусловленности не обойтись без многообразных, с одной стороны, собственно психологических, а с другой — биофизических методик, а не только условно-рефлекторных.

Отмечая необходимость для объяснения психических явлений выйти за пределы как психологии, так и учения о высшей нервной деятельности, нужно вместе с тем

» Очень показательна роль учения о высшей нервной деятельности в объяснении психических явлений могла бы быть показана на соотношении свойств высшей нервной деятельности, определяющих типы в. н. д. и психических свойств человека. Свойства в. и. д. и ее типы, играющие очень большую роль в определении поведения животных, на которых Павлов их и изучал, представляют собой — как легко показало бы исследование — лишь необходимые, но совсем неоднозначные условия формирования психических свойств человека: на базе одних и тех же свойств высшей нервной деятельности у людей формируются существенно различные характеры, и практически однородный характер может сформироваться на базе более или менее различных свойств нервной системы.

подчеркнуть, что данные всех «нижележащих», «базисных» наук с их более общими закономерностями определяют не непосредственные, а лишь более или менее отдаленные условия психических явлений; причинные же закономерности психических явлений, как и всяких других, это всегда «высшие» закономерности, специфические для данного круга явлений, т.е. закономерности психологические.

Обращаясь в заключение к рефлекторной теории Сеченова-Павлова в целом и учению Павлова о высшей нервной деятельности, надо сказать: рефлекторная теория и учение о высшей нервной деятельности остаются необходимой основой научной психологии. Без них психическая деятельность не может получить объяснения, хотя ими одними ее объяснение не может быть исчерпано — как потому, что существуют к ним не сводимые психологические закономерности, выражающие специфические особенности психической деятельности как таковой, так и в силу того, что аппарат тех понятий и закономерностей, которыми пока располагает учение о высшей нервной деятельности, недостаточен для раскрытия всех механизмов всех явлений человеческого сознания.

В более общем плане рефлекторная теория в основном своем философском содержании обозначает: 1) распространение принципа детерминизма в его диалектико-материалистическом понимании на отражательную деятельность мозга и 2) реализацию в понимании отражательной деятельности мозга принципа материалистического монизма — две идеи, без которых построение научной психологии невозможно.

Январь 24, 2019 Общая психология, психология личности, история психологии
Еще по теме
Философские проблемы психологии (philosophical problems in psychology)
УДК 159.Л. И. ВОРОБЬЁВА ПРОБЛЕМА ЧЕЛОВЕКА ФИЛОСОФСКИЙ ФУНДАМЕНТ ПСИХОЛОГИИ ЖИЗНЕННОГО ПУТИ
УДК 159.Л. И. ВОРОБЬЁВА ПРОБЛЕМА ЧЕЛОВЕКА - ФИЛОСОФСКИЙ ФУНДАМЕНТ ПСИХОЛОГИИ ЖИЗНЕННОГО ПУТИ
БД. Парыгин ФИЛОСОФСКОЕ И ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ В СУДЬБЕ СОЦИАЛЬНОЙ ПСИХОЛОГИИ
Алоец Е.А., Барский Ф.И. ОПЫТ ОСМЫСЛЕНИЯ ФИЛОСОФСКИХ ОСНОВАНИЙ ДИФФЕРЕНЦИАЦИИ МЕТОДОЛОГИИ ПСИХОЛОГИИ
АКТУАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ПСИХОЛОГИИ ТРУДА И ОРГАНИЗАЦИОННОЙ ПСИХОЛОГИИ
ПРИНЦИП ТВОРЧЕСКОЙ САМОДЕЯТЕЛЬНОСТИ К ФИЛОСОФСКИМ ОСНОВАМ СОВРЕМЕННОЙ ПЕДАГОГИКИ
Глава1 Основы психологии
ГЛАВА VI. ОСНОВЫ ИНЖЕНЕРНОЙ ПСИХОЛОГИИ
ТЕМА 6. ОСНОВЫ ИНЖЕНЕРНОЙ ПСИХОЛОГИИ
1. Теоретические основы психологии труда
Часть 1 ОСНОВЫ ПСИХОЛОГИИ ПОВЕДЕНИЯ
1. Науки, на основе которых формировалась психология труда
Развитие психологии в границах философии и естествознания. Становление психологии как самостоятельной науки. Психология человека в начале XX века.
Добавить комментарий