МЫШЛЕНИЕ КАК ПОЗНАНИЕ

Мышление — это познавательная деятельность субъекта, но в мышлении ничего нельзя понять, если рассматривать его сначала как чисто субъективную деятельность и затем вторично соотносить с бытием; в мышлении ничего нельзя понять, если не рассматривать его изначально как познание бытия. Даже внутреннюю структуру мышления, состав его операций и их соотношение можно понять, лишь отправляясь от того, что мышление есть познание, знание, отражение бытия. В таком подходе к мышлению и проявляется линия материалистического монизма в теории познания: мышление есть деятельность субъекта и вместе с тем отражение бытия.

Познание начинается ощущением, восприятием как чувственное познание и продолжается как абстрактное мышление, отправляющееся от чувственного и выходящее за его пределы, никогда, однако, не отрываясь от него. Ни сенсуализм, сводящий все познание к чувственному, ни рационализм, вовсе отвергающий познавательное значение чувственного, односторонне подчеркивающий недостоверность чувственных данных и перелагающий всю задачу познания на отвлеченное мышление, не отвечают действительности. В действительности существует единый процесс познания, который по необходимости начинается с чувственного и с такой же необходимостью выходит за его пределы — в абстрактное мышление. Мышление невозможно без чувственного познания — ощущения, восприятия, — потому что лишь в чувственности заключены исходные данные, от которых только и может отправляться мышление. Но, начинаясь с чувственных данных — ощущения, восприятия, — познание не может остановиться на них.

В действительности все взаимосвязано, взаимозависимо, все — продукт всеобщего взаимодействия, причем каждое внешнее воздейстие преломляется через специфические внутренние свойства вещей. На чувственной поверхности действительности, отображенной в восприятии того или иного субъекта, как правило, выступает суммарный эффект различных, в данной точке скрещивающихся воздействий. Этим и определяется задача, которую непосредственно, чувственно данный мир ставит перед мышлением. Она заключается в том, чтобы подвергнуть анализу суммарный итоговый эффект еще не известных воздействий, преломившихся через еще не известные внутренние свойства вещей, расчленить различные воздействия, которым подвергаются вещи, выделив из них основные, вычленить в суммарном эффекте каждого из воздействий на вещь воздействие и внутренние свойства вещи (явления), преломляясь через которые эти воздействия дают данный эффект, и, таким образом, определить внутренние, т.е. собственные, свойства вещей или явлений, с тем чтобы затем, соотнося, синтезируя данные, полученные в результате такого анализа, восстановить целостную картину действительности и объяснить ее.

Анализ, выделяющий внутренние, т.е. собственные, свойства вещи, связан с абстракцией от эффекта других воздействий на ту же вещь и того же воздействия на другие свойства этой вещи. Это — абстракция посредством выключения привходящих обстоятельств и определение выступающих при этом в чистом виде собственных свойств вещи. Такова позитивная познавательная задача абстракции и вообще абстрактного мышления.

Абстракция — это не только отвлечение от чего-то; она имеет не только негативный, но и положительный аспект, она что-то от чего-то отвлекает.

В научной абстракции отвлекаются от несущественных, привходящих обстоятельств и выделяют существенные определения изучаемых явлений.

Абстракция от привходящих, побочных, несущественных свойств и выделение основных, существенных, — это две стороны процесса анализа.

Такая абстракция реально осуществляется в ходе исследования тем, что условия, от которых надо абстрагироваться, уравниваются, сохраняются константными; таким образом эффект их воздействий исключается. Так, при установлении соотношения между давлением и объемом газа (закон Бойля-Мариотта) предполагается, что при изменении давления и объема газа его температура остается постоянной: отношения, выражаемые законом Бойля-Мариотта, — это изотермические отношения. Подобно этому, для того чтобы перейти от цены к стоимости, Маркс предполагает, что спрос и предложение равны; их роль, таким образом, исключается и открывается способ — посредством анализа отношений, складывающихся в процессе производства, отвлекаясь от отношений, возникающих в процессе обмена, вскрыть понятие стоимости в ее внутренних закономерностях. Абстракция, следовательно, менее всего заключается в субъективном акте негативного порядка — неучета, необращения внимания на те или иные обстоятельства; она состоит в выявлении того, какими выступают вещь, явление и их зависимость от других явлений, когда выключаются маскирующие или видоизменяющие их внешние обстоятельства. Собственные внутренние свойства вещи — это те, которые выступают в «чистом виде», когда исключается маскирующий их эффект всех привходящих обстоятельств, в которых они обычно бывают даны в восприятии. Эти собственные, внутренние свойства вещи в отличие от осложненной привходящими обстоятельствами формы их проявления на поверхности действительности и составляют то, что обычно на философском языке обозначают как «сущность» вещей, — их существенные свойства в их закономерных связях.

Раскрытие существенных, собственных, внутренних свойств вещи составляет естественную цель познания. В восприятии собственные, внутренние, существенные свойства вещей выступают лишь в специальных условиях и с некоторым приближением, обычно же в восприятии они маскируются, видоизменяются, перекрываются множеством привходящих обстоятельств и перекрещивающихся воздействий. Анализ, направленный на выделение существенных свойств явлений в их существенных, закономерных взаимосвязях и зависимостях, необходимо сопряжен с абстракцией от привходящих обстоятельств и случайных связей. Собственные свойства вещи в чистом виде, выступающие в абстракции от непосредственно, чувственно данного, могут быть, определены лишь в отвлеченных понятиях. Так же как анализ, направленный на выделение существенных свойств явлений в их закономерных связях, ведет к абстракции, так в свою очередь научная абстракция сопряжена с анализом. Поскольку она извлекает из явлений существенное, отвлекаясь от несущественного, она необходимо ведет к обобщению.

— Свойства, существенные для явлений определенного рода, тем самым оказываются общими для них. Поэтому мышление как нацеленное на познание собственных свойств вещей и явлений по необходимости переходит от ощущений и восприятий к абстрактным понятиям,

Когда в результате аналитической работы мышления вскрываются существенные, внутренние свойства вещи, зависимость между ними выступает как закон. Законы — это и есть внутренние зависимости, т.е. зависимости между внутренними свойствами вещей, явлений, процессов. Законы, т.е. внутренние зависимости, открываемые в ходе исследования, входят затем в самое определение вещей и явлений, как, например, законы Ньютона — в определение «изменения движения» закон Бойля-Мариотта — в определение «идеального газа» (см. дальше).

Как ни важна аналитическая работа мышления, расчленяющая данный в восприятии суммарный эффект различных, еще не известных, не выделенных, не проанализированных взаимосвязей и взаимодействий, приводящая нас в сферу абстракции, она не исчерпывает задач познания. В конечном счете, нам нужно не уйти из окружающего нас непосредственно, чувственно данного мира в сферу абстракции, а понять, осмыслить, объяснить этот мир явлений, в котором мы живем и действуем.

Расчленив данный в восприятии суммарный эффект различных перекрещивающихся взаимодействий, необходимо затем мысленно восстановить этот итоговый эффект, исходя из тех компонентов, которые мы вычленили из него анализирующей, абстрагирующей работой мысли.

В неразрывной связи с аналитической деятельностью необходимо выступает деятельность синтетическая (см. с. 136). Проделывая тот же путь, что и анализ, но только в обратном направлении, синтез осуществляет двоякую работу и соответственно выступает в двух основных формах: 1) соотнося свойства и зависимости, выделенные анализом при абстракции из всех привходящих специальных обстоятельств, со все более специальными условиями; синтез, отправляясь от собственных внутренних свойств вещей, выводит все более специальные формы их проявления; 2) синтез не ограничивается прослеживанием специальных форм проявления одного и того же свойства; последовательно вводя и включая различные свойства и зависимости, которые были расчленены анализом, синтез соотносит их друг с другом.

В результате этой двойной мыслительной работы анализа и синтеза, снова с той или иной все возрастающей мерой приближения постепенно, шаг за шагом, звено за звеном мысленно восстанавливается исходная конкретность, но уже проанализированная в своем содержании.

Движение мысли, взятое в целом, проделывает, таким образом, путь от непро-анализированной конкретной действительности, данной в непосредственном чувственном созерцании, к раскрытию ее законов, в понятиях отвлеченной мысли и от них — к объяснению действительности, в условиях которой мы живем и действуем.

Движение познания совершает, следовательно, путь от созерцания к мышлению и от мышления к практике, к уже проанализированным и познанным явлениям, с которыми последняя непосредственно имеет дело.

В свою очередь, практика играет существенную роль в процессе познания. Познание мира неотделимо от его изменения. Изменяя вещи, практика анализирует их и ведет, таким образом, к вычленению их существенных свойств.

В результате анализа эмпирических данных и синтеза данных анализа складывается теория, создается возможность теоретического познания эмпирических явлений. Именно таким путем анализа и абстракции создается теоретическая механика, теоретическая физика, теоретическая политическая экономия, вообще всякая теоретическая наука, всякое теоретическое познание.

Конкретное как цель познания определяет, в конечном счете, весь путь научного мышления, совершающегося через абстракцию.

Абстрактное — это то, что познание необходимо проходит; конкретное — это то, к чему познание, в конечном счете, идет.

Не трудно убедиться в том, что научное, познание совершается именно таким образом. Так, например, в физике, отправляясь от эмпирических данных, различают недеформируемые твердые тела и деформируемые, т.е. такие, форма которых изменяется под действием приложенных к ним внешних сил; к этим последним относятся упругие тела, жидкости и газы.

Вообще говоря, сила, приложенная к любому телу, вызывает двойной эффект — движение тела и некоторую его деформацию. Для того чтобы исследовать каждый из этих процессов в чистом виде и вскрыть его закономерности, научный анализ членит их: понятие неизменно твердого тела позволяет выключить деформационный эффект приложения силы к какому-нибудь телу и, таким образом, изучить другой ее эффект — движение в его закономерностях. Под неизменяемым твердым телом разумеется, как известно, тело, которое удовлетворяет двум условиям: 1) точки его находятся на неизменном расстоянии друг от друга, 2) точку приложения силы, действующей на неизменяемое твердое тело, можно переносить в любую точку тела по прямой, на которой эта сила лежит, не изменяя ее действия. Таким образом в самом определении твердого тела: 1) фиксирована абстракция от другого эффекта приложенных к твердому телу сил помимо движения, а именно — от деформации этого тела и 2) сформулировано существенное условие, от которого зависит действие на твердое тело сил, вызывающих его движение. Используя это исходное условие, можно вывести основные положения механики твердого тела, касающиеся сложения сил, приложенных к твердому телу, теории моментов и пар сил, и на основе их сформулировать условие равновесия тела.

Для того чтобы все эти положения механики (статики и динамики) твердого тела имели точный смысл и определенное научное содержание, необходимо было совершить много дальше идущую абстракцию и предпослать механике твердого тела механику так называемой материальной точки. Под материальной точкой при этом разумеется тело, обладающее некоторой массой, положение которого, как и положение геометрической точки, может быть однозначно определено тремя координатами по отношению к избранной системе отсчета. Законы, полученные в условиях такой предельной абстракции, сводящей тело к материальной точке, затем распространяются на более конкретную сферу протяженного твердого тела. Только при такой абстракции, сводящей тело к точке и позволяющей пренебречь изменением его формы и вращением, приобретает точный смысл понятие изменения равновесия и создается предпосылка для определения основного понятия силы, в которое входит «изменение равновесия»: действие силы выражается в изменении состояния равновесия или движения тела.

См.: Курс физики / Под ред. акад. Н.Д. Папалекси. М.; Л.: Гостехиздат, 1948. Т. 1. С. 137. Там же. С. 56-59.

Точный смысл понятий изменения равновесия и движения определяется законами Ньютона — основными законами механики.

Здесь, как и в ряде других случаев, например, при определении понятия «идеального газа» как газа, по отношению к которому строго действует закон Бойля-Мариотта, — определение какого-нибудь явления в соответствующем понятии и формулировка основной зависимости, которой это явление подчиняется, совершаются заодно: закон, которому данное явление подчиняется, включается в его определение. Так, в определении массы, которое в скрытом (имплицитном) виде есть уже у Га-лилея, был, по существу, заключен закон импульса (второй закон механики)

Таким именно образом наука и приходит к реализации положения, сформулированного еще Эйлером, согласно которому все «изменения, происходящие с телами, имеют свое основание в сущности и свойствах самих тел», т.е. все они подчиняются внутренним законам («Alle Veranderungen, welche sich an den Korpern ereignen, mussen ihren Grund in dem Wesen und den Eigenschaften der Korper selbst haben»).

Всякий строгий закон так называемой точной науки есть внутренний закон, выражающий существенные свойства самих вещей и явлений, выявляющиеся в их взаимодействии с другими вещами (явлениями).

Этой последней формулой одновременно снимаются как механистические попытки объяснить явления непосредственным механическим воздействием (толчком) извне, так и идеалистические теории «самодвижения», которое, якобы, никак внешне не обусловлено.

Сущность вещи — это не что иное, как заключенное в ней самой основание всех изменений, с ней происходящих при взаимодействии с другими вещами. Таким образом понятно, что наука идет к раскрытию законов путем анализа, вычленяющего абстракцией собственные свойства явлений из их зависимости от маскирующих их в непосредственном чувственном познании (восприятии), привходящих, сторонних обстоятельств и случайных связей. Результаты исследования, выявляющего законы явлений, по мере их раскрытия включаются в понятие об этих явлениях.

Анализ, приведший к понятию твердого тела, позволил исследовать один эффект силы, приложенной к телу, — изменение состояние его равновесия или движения, абстрагируясь от другого ее эффекта — деформации тела. Этот последний, в свою очередь, вычленяется анализом и исследуется особо при изучении деформируемых тел — упругих тел, жидкостей и газов.

Дифференциация твердых упругих тел, с одной стороны, и жидкостей и газов (жидкостей в широком смысле), с другой, совершается на основе анализа различных видов деформации.

В отличие от упругих твердых тел в жидкостях и газах деформация сдвига (например, скольжение одного слоя жидкости над другим) может расти неограниченно без возникновения противодействия в виде упругих сил, в то время как по отношению к деформациям объемного сжатия жидкости и газы существенно не отличаются от упругих твердых тел. По отношению к деформации сдвига жидкости и газы диф-ференцируются от упругих твердых тел. (Черты, дифференцирующие жидкости и газы от твердых тел, являются общими для них). Это служит основанием для понятия жидкости в широком смысле, в котором объединяются собственно жидкости и газы. Жидкости и газы дифференцируются друг от друга по их реакции на объемное сжатие.

Исследование передачи давления в жидкостях (в широком смысле, т.е. в жидкостях и газах), приводящее к закону Паскаля, как и исследование сил, действующих

См.: WeylH. Philosophic der Mathernatik und Naturwissenschaft. Munchen-, Berlin, 1927. S. 100-101. » Ibid. S. 109.

Enter L. Opera postlima. Physica: AnIeitungzurNaturiehre. Petropoli, 1862. Cap. 1, 2. S. 450. См.: Курс физики. Т. 1. С. 187.

в жидкости на находящееся в ней тело, которое приводит к закону Архимеда, исходит из предположения, что плотность жидкости не зависит от давления. Законы Паскаля и Архимеда выводятся, таким образом, как строгие законы путем абстракции от сжимаемости «жидкости» в результате давления. Затем эта аналитически выделенная зависимость подвергается особому исследованию. Сжимаемость газов — зависимость их объема от давления — выражается законом Бойля-Мариотта, согласно которому произведение давления данной массы газа на его объем при постоянной температуре есть величина постоянная. Закон Бойля-Мариотта есть закон «изотермического» сжатия: он предполагает, что изменение давления происходит при неизменной температуре; при постоянной температуре для данной массы давление газа меняется обратно пропорционально его объему. Таким образом, с одной стороны, влияние температуры исключается посредством ее уравнивания, являющегося объективным эквивалентом абстракции, с другой, поскольку, согласно закону Бойля-Мариотта, для данной массы газа при неизменной температуре произведение давления газа на его объем есть величина постоянная, открывается возможность особо исследовать его зависимость от изменения температуры. Для того чтобы это положение приобрело точный научный смысл, нужно, таким образом, еще определить понятие температуры и способы ее измерения (см. об этом дальше).

Закон Бойля-Мариотта оставляет открытым вопрос о том, как зависит объем и давление газов от их температуры. Ответ на этот вопрос дает закон Гей-Люссака. Согласно этому закону, давление данной массы газа при постоянном объеме и ее объем при постоянном давлении меняются линейно с температурой. Соотнесение законов Бойля-Мариотта и Гей-Люссака отчетливо показывает, как научный анализ расчленяет перекрещивающиеся зависимости и, абстрагируясь от одной из них, возводит другую, выявляя ее в чистом виде, до уровня закона. Таким образом в результате анализа хаотической картины, выступающей на поверхности явлений, где перекрещиваются различные взаимодействия, одна за другой выступают закономерности, определяющие ход событий. Однако сначала они еще далеки от того, чтобы дать возможность закономерно объяснить действительность во всей ее конкретности.

Закон Гей-Люссака вскрывает зависимость объема и давления газа только от температуры. Между тем факты свидетельствуют о том, что произведение давления на объем меняется с изменением давления и при одной и той же температуре, при изотермическом изменении давления, (Закон Бойля-Мариотта абстрагируется от этой зависимости). В свою очередь, зависимость этого произведения от давления для разных температур оказывается различной; она к тому же различна для разных газов. Для воздуха произведение/ (сжатия на объем) при низких температурах сначала убывает с ростом р (давления), т.е. объем воздуха сначала при сжатии уменьшается быстрее, чем по закону Бойля-Мариотта, а затем начинает возрастать. При высоких температурах произведение/ растет с ростом/?: объем при сжатии уменьшается слабее, чем по закону Бойля-Мариотта. Для многих других газов, в частности, для 002, зависимость произведения давления на объем от давления выражена еще резче. В силу этого представляется, что в действительности ни один газ не подчиняется закону Бойля-Мариотта. На самом деле при определенных условиях, а именно: когда газ достаточно разрежен, этот закон сохраняет силу для любого газа. Газ, отвечающий закону Бойля-Мариотта, обычно называют идеальным газом. Говоря об идеальном газе, его как бы противопоставляют реальным газам; следуя этой установке, приходят к выводу, что «такого газа в действительности не существует», что он является «воображаемым веществом». «Несуществование» идеального газа означает только то, что понятие не совпадает с непосредственно наблюдаемыми

» Там же. С. 407. « Там же. С. 408.

явлениями, поскольку оно плод анализа этих явлений, связанного с многократной абстракцией от привходящих обстоятельств. Вместе с тем всякий газ в определенном состоянии — при достаточной разреженности — выступает непосредственно как идеальный газ. Все газы подчиняются закону Бойля-Мариотта, но подчиняются, непосредственно не совпадая с ним. То, что идеальный газ — это газ, отвечающий закону Бойля-Мариотта, означает, по существу, что понятие «газ» определяется основным законом, которому подчиняется соответствующее явление.

Как и закон Бойля-Мариотта, закон Гей-Люссака относится, строго говоря, к идеальным газам (идеальный газ — это газ, подчиняющийся законам Бойля-Мариотта и Гей-Люссака). Это значит, что закон Гей-Люссака предполагает тот же уровень анализа и абстракции, что и закон Бойля-Мариотта, и непосредственно выступает на поверхности явления при тех же условиях — достаточно значительной разреженности, как и этот последний.

Это типичный пример того, какую роль играет в науке абстракция. При непосредственном наблюдении на поверхности явлений мы имеем картину предельной пестроты: соотношение давления и объема (произведение давления на объем) оказывается различным не только при разных температурах, но и при разных давлениях; зависимость объема от давления оказывается при этом разной при разных температурах; зависимости от давления и от температуры, таким образом, перекрещиваются. Кривая изменения произведениями (давления на объем) с ростом? (давления) изменяется по-разному при низких и при высоких температурах. Эта эмпирическая кривая оказывается для каждого газа различной: она одна, скажем, для воздуха, другая — для 002 и третья — для водорода. Так, непроанализированная, взятая в своей непосредственной видимости действительность являет картину исключительной пестроты, в которой как будто безраздельно царит случайность. Анализ и абстракция, как мы видели, вычленяют из этой пестроты одну за другой закономерные зависимости явлений.

При решении любой практической задачи надо синтетически соотнести закономерности, каждая из которых вычленена путем анализа и абстракции, и мысленно восстановить конкретную ситуацию, в которой приходится действовать, в ее закономерностях.

Так, при расчете потолка стратостата приходится считаться с изменением высоты, обусловливающим давление и плотность воздуха. Распределение давления воздуха по высоте можно узнать, исходя из закона Бойля-Мариотта, на основе формул, показывающих распределение давлений в поле силы тяжести (т.е. синтетически соотнеся общие законы распределения давления в «жидкости», их спецификации для сил тяжести и закон Бойля-Мариотта); поскольку этот расчет делается на основе закона Бойля-Мариотта, он абстрагируется от изменения температуры воздуха с высотой. Поэтому результаты его имеют лишь грубо приближенный характер. Для того чтобы восстановить реальную картину явлений, нужно дополнительно учесть эффект изменения температуры, связанный с изменением высоты. При расчете практического потолка подъема воздушного шара должен быть дополнительно учтен и ряд других данных.

Для объяснения конкретных явлений закон Бойля-Мариотта и вообще всякий закон соотносится, «синтезируется» с другими законами, как это имеет место, например, в отношении закона Бойля-Мариотта и формул, определяющих распределение давления в поле тяжести при исследовании распределения давления воздуха по высоте (см. выше); в общую формулу закона для каждого частного случая подставляются

Современная физика, в частности, квантовая механика, дает поучительные образцы еще значительно дальше идущих абстракций, которые, допуская очень большой «отлет» от того, что дано на поверхности явлений, приводят к раскрытию их закономерностей и позволяют предсказывать и открывать новые явления. Но мы предпочли обратиться к классической физике: роль, которую играет абстракция в ее работе, делает еще очевиднее, что этим путем идет всякая наука, всякое теоретическое познание действительности.

специальные значения; полученные результаты модифицируют с учетом дополнительных данных и зависимостей, от которых этот закон абстрагируется, например, с учетом изменения температуры воздуха с изменением высоты, а также абстрагируются при расчете изменения давления в связи с высотой, исходя из закона Бойля-Мариотта.

Путем такого учета дополнительных обстоятельств, от которых абстрагируется закон, — с сохранением этого последнего в качестве основы — наука идет при объяснении всех явлений, по отношению к которым может быть соблюдено основное условие значимости закона. Применительно к явлениям, для которых это основное условие действия закона не может быть соблюдено, вместо него должен выступить другой закон. Так обстоит дело, например, с законом Бойля-Мариотта, основанном на предположении, что изменение объема газа происходит при постоянной температуре в тех явлениях, где, как например, в звуковых волнах, это условие не может быть соблюдено вследствие того, что нагревание и охлаждение газа, связанные с его сжатиями и разрежениями в звуковых волнах, не успевают выравниваться, принимая температуру окружающей среды. В отношении таких неизотермических (адиабатических) явлений, к которым не применим закон Бойля-Мариотта, выступает другая закономерность, выражаемая законом Пуассона. При малых изменениях давления, какие имеют место в звуковых волнах, вместо этого закона, относящегося к плотностям и давленияем, выступает другой, относящийся к изменениям плотностей и давлений. В этих условиях избыточное давление связано с избыточной плотностью отношением простой пропорциональности. Закон Бойля-Мариотта, который исходит из равенства температур при изменении давления, абстрагируясь от изменения температур при изменении давления, применим к изотермическим явлениям; для адиабатических явлений существует другой закон сжимаемости газов — закон Пуассона и производная от него формула при малых изменениях давления. Правомерность абстракции от изменения температуры зависит, таким образом, от природы изучаемых явлений. На данном частном случае отчетливо выявляется и роль абстракции в научном познании и зависимость научной абстракции от природы самих исследуемых явлений.

На приведенных выше примерах отчетливо видно, как научное мышление решает задачу познания действительности. Они полностью подтверждают сформулированные выше положения.

1. Генеральная задача научного познания заключается в том чтобы: а) отправляясь от чувственно, непосредственно данной картины действительности, абстрагируясь от сторонних, привходящих обстоятельств, затемняющих существенные свойства явлений, определить в понятиях природу изучаемых явлений и б) исходя из фиксированных в этих понятиях существенных свойств вещей, научно объяснить, как они проявляются на чувственно наблюдаемой поверхности явлений.

2. Исследование научного познания, в частности, вышеприведенные примеры, показывают, что эта познавательная задача разрешается мышлением посредством двух основных операций -анализа и синтеза. Положение, согласно которому анализ и синтез являются основными операциями мышления, так что мышление может быть охарактеризовано как аналитико-синтетическая деятельность, — необходимый вывод из исследования мышления как познания бытия. Характеристика мышления как аналитико-синтетической деятельности есть основная и вместе с тем самая общая его характеристика.

3. Исследование научного познания позволяет определить, в чем, собственно, заключается анализ и синтез на уровне отвлеченного мышления.

Анализ здесь заключается в расчленении перекрывающих друг друга зависимостей, которые «перекрещиваются» на непосредственно, чувственно наблюдаемой поверхности явлений, в абстракции от привходящих обстоятельств и выявлении собственных «внутренних» свойств явлений в их закономерных взаимосвязях. Анализ, характеризующий научное мышление, неотделим от абстракции. Это — путь от нерасчлененной конкретности воспринимаемого к выделяемым в процессе анализа абстракциям, фиксируемым в понятиях. Такова основная форма анализа, присущая научному мышлению.

Синтез, осуществляемый научным мышлением, это мыслительная операция или совокупность мыслительных операций, посредством которых совершается обратный переход от выделенных анализом абстрактных понятий и положений к мысленному восстановлению в новом, проанализированном виде и к объяснению непосредственно наблюдаемых явлений.

Синтез заключается: а) в соотнесении при объяснении одного и того же явления, взятого в его конкретности, двух или нескольких закономерностей, которые были выделены в чистом виде в результате аналитического расчленения соответствующих эмпирических зависимостей и аналитического исследования каждой из них в абстракции от другой; б) в соотнесении исходных закономерностей с новыми обстоятельствами, от которых для их открытия надо было сперва абстрагироваться, с тем чтобы путем введения их в более конкретные условия шаг за шагом переходить от общих закономерностей, взятых в «чистом», абстрактном виде, ко все более специальным формам их проявления. Такова основная форма синтеза, характерная для научного мышления. Так же как анализ не сводится к расчленению целого на части, так и синтез не сводится к простому соединению частей в целое. Эти виды анализа и синтеза, присущие элементарным формам чувственного познания, уступают место другим формам, осложненным соотношением абстрактного и конкретного.

Синтез, заключающийся в соотнесении абстрактных законов со все более специализированными условиями, позволяет теоретически выводить из одних закономерностей другие, а также теоретически обосновывать и доказывать эмпирически устанавливаемые зависимости. Теоретическое познание, теоретическая наука (механика, физика и т.д.) — результат углубленного анализа эмпирических данных и опирающегося на него синтеза.

Все положения, продемонстрированные нами на примере физики, выступают с особой отчетливостью по отношению к другой, далекой от физики области — к логике «Капитала», — К. Маркс с предельной выпуклостью выявил логическую структуру научного знания применительно к политической экономии. В «Замечаниях на книгу Адольфа Вагнера» он называл свой метод аналитическим; во введении к работе «К критике политической экономии» он охарактеризовал его как метод «восхождения от абстрактного к конкретному», т.е. синтетический.

«Научный анализ конкуренции, — писал Маркс, — становится возможным лишь после того, как познана внутренняя природа капитала, — совершенно так же, как кажущееся движение небесных тел делается понятным лишь для того, кто знает их действительное, но не воспринимаемое непосредственно движение». «Вульгарный экономист не имеет ни малейшего представления о том, что действительные, обыденные отношения обмена и величины стоимости не могут быть непосредственно тождественными… Вульгарный экономист думает, что делает великое открытие, когда он раскрытию внутренней связи гордо противопоставляет тот факт, что в явлениях вещи иначе выглядят. И выходит, что он гордится тем, что пресмыкается перед видимостью, принимает видимость за конечное. К чему же тогда вообще наука?»

«Если бы форма проявления и сущность вещей непосредственно совпадали, — писал Маркс, — то всякая наука была бы излишня. ,.». «Задача науки, — писал он,

Анализ логики «Капитала» дал М.М. Розенталь в книге «Вопросы диалектики в «Капитале» Маркса» (М.: Госполитиздат, 1955). При нижеследующем изложении метода Маркса мы использовали этот труд. « Маркс К. Капитал. М., 1943. Т. 1. С. 322.

Письмо Маркса Л. Кугельману. Маркс К… Энгельс Ф. Избр. письма. М.: Госполитиздат, 1953. С. 209. Маркс К. Капитал. Т. 3. С. 830.

заключается в том, чтобы видимое, выступающее на поверхности явлений движение свести к действительному внутреннему движению…».

«Исследование должно детально освоиться с материалом, проанализировать различные формы его развития, проследить их внутреннюю связь. Лишь после того, как эта работа закончена, может быть надлежащим образом изображено действительное движение».

Отправляясь от непосредственно данной, внешней видимости явлений, наука вскрывает внутреннюю природу явлений — их сущность во внутреннем движении, внутренних связях и закономерностях.

Этим пониманием задач науки определяется и ее метод как метод аналитический и синтетический, как метод «восхождения» от абстрактного к конкретному. Конкретное — «исходный пункт в действительности и, вследствие этого, также исходный пункт созерцания и представления». Для того чтобы конкретное выступило как таковое для мышления, оно должно быть проанализировано, В мышлении конкретное выступает как «сочетание многочисленных определений, являясь единством многообразного», как результат, а не как исходный пункт. Задача научного познания восстановить действительность в ее конкретности. Все абстракции, к которым приходит и через которые проходит мышление в процессе познания, подчинены этой цели. Для мышления конкретное в действительности сначала выступает не как «богатая совокупность с многочисленными определениями и отношениями», а лишь как «хаотическое представление о целом». Путь научного познания начинается поэтому с анализа этого конкретного, данного сначала как хаотическое представление о целом, с тем чтобы в итоге восстановить его как «сочетание многочисленных определений», как «единство многообразного».

Анализ Маркса направлен на то, чтобы раскрыть явления в их чистом виде, не осложненном, не замаскированном привходящими обстоятельствами. Маркс ставит себе задачу «рассматривать явления в их закономерном, отвечающем их понятию виде, т.е. рассматривать их независимо от… их внешней видимости…». Такой анализ с необходимостью ведет к абстракции. Так, «если цены действительно отклоняются от стоимостей, то необходимо их сначала привести к последним, т.е. отвлечься от этого обстоятельства как совершенно случайного, чтобы получить в чистом виде явление образования капитала на почве товарного обмена и чтобы при исследовании его не дать ввести себя в заблуждение этим побочным обстоятельством, затемняющим истинный ход процесса».

Для того чтобы вскрыть закон стоимости в чистом виде, Маркс также абстрагируется от колебаний спроса и предложения, соотношением которых вульгарная политическая экономия хотела объяснить стоимость. Он указывает, что спрос и предложение во всяком случае ничего не могут объяснить там, где они оказываются равны друг другу. В действительности это бывает редко и лишь случайно. «Однако в политической экономии, — пишет Маркс, — предполагается, что они покрывают друг друга… Это делается для того, чтобы рассматривать явления в их закономерном, отвечающем их понятию виде, т.е. рассматривать их независимо от той их внешней видимости, которая порождается колебаниями спроса и предложения; с другой стороны, — для того чтобы найти действительную тенденцию их движения, известным образом фиксировать ее». В научном анализе влияние спроса и предложения как привходящее обстоятельство снимается путем абстракции. Зависимость цен от колебания спроса и предложения мысленно выключается посредством их уравнивания;

Там же. С. 324. Там же. Т. 1. С. 19.

См. Маркс К. К критике политической экономии. М.: Госполитиздат, 1951. С. 213. » Маркс К. Капитал. Т. 3. С. 197. Маркс К. Капитал. Т. 3. С. 172. (Примечание). Маркс К. Капитал. Т. 3. С. 197.

в результате как основа цены товара выступает его стоимость в ее собственных, внутренних закономерностях.

В ходе научного исследования эта же операция абстракции неоднократно повторяется на разных уровнях анализа. Так, возвращаясь к понятию стоимости, после того им были введены понятия постоянного и переменного капитала, Маркс пишет: «Анализ процесса в его чистом виде требует, чтобы мы совершенно абстрагировались от той части стоимости продукта, в которой лишь вновь появляется постоянная капитальная стоимость, т.е. чтобы мы постоянный капитал… приравняли нулю…». При изучении накопления капитала Маркс тоже сначала абстрагируется от расщепления прибавочной стоимости на различные доли. Он пишет, что «расщепление прибавочной стоимости и посредствующее движение обращения затемняют простую основную форму процесса накопления. Поэтому анализ последнего в его чистом виде требует предварительного отвлечения от всех явлений, скрывающих внутреннюю игру его механизма».

Путем такого анализа, ведущего к абстракции, Маркс приходит в «Капитале» ко всем экономическим категориям и законам политической экономии; путь этот совершенно совпадает с тем, которым, как мы видели, идут к своим абстрактным понятиям и законам механика и физика.

Анализ непосредственно, чувственно данных явлений, приводящий к фиксируемым в научных понятиях абстракциям, — таков необходимый путь научного познания; но этим не исчерпывается его задача. В конечном счете, надо понять и объяснить действительность в ее конкретном и вместе с тем — закономерности.

Для того чтобы понять явления в их закономерности и объяснить их, необходимы анализ и абстракция; но анализ и абстракция нужны, в конце концов, для того, чтобы понять и объяснить явления. Чтобы понять и объяснить прибыль — промышленную, торговую, финансовую (процент), ренту — в ее источнике, надо путем анализа и абстракции прийти к понятию прибавочной стоимости и вскрыть ее источник; но понятие прибавочной стоимости и закон ее образования нужны, в конечном счете, для того, чтобы объяснить источник прибыли, процента, ренты.

Поэтому метод научного познания, представляющийся сначала аналитическим методом, методом анализа, ведущим к абстракции, неизбежно выступает вместе с тем как метод восхождения от абстрактного к конкретному.

В процессе этого восхождения научное познание шаг за шагом восстанавливает непосредственно видимую картину явления, но уже в проанализированном виде, на основе законов, освобожденных в результате абстракции от затемняющих, маскирующих или осложняющих их обстоятельств.

В первом томе «Капитала» Маркс исследовал процесс производства в его «внутренней жизни», в абстракции от явлений обращения; во втором томе анализу подверглись эти последние; в третьем томе, посвященном, согласно подзаголовку, «процессу капиталистического производства, взятому в целом», Маркс пишет: «Здесь необходимо найти и описать те конкретные формы, которые возникают из процесса движения капитала, рассматриваемого как целое. В своем действительном движении капиталы противостоят друг другу в таких конкретных формах, по отношению к которым вид [Gestalt] капитала в непосредственном процессе производства, так же как и его вид в процессе обращения, выступают лишь в качестве особых моментов. Видоизменения [Gestaltungen] капитала, как мы их развиваем в этой книге, шаг за шагом приближаются, таким образом, к той форме, в которой они выступают на поверхности общества, в воздействии разных капиталов друг на друга, в конкуренции и в обыденном сознании самих агентов производства».

Мирке К. Капитал. Т. 1. С. 220. Там же. С. 569. Маркс К. Капитал. Т. 3. С. 27.

В процессе этого восхождения от абстрактного к конкретному подвергшиеся анализу явления выступают вновь, но уже в новом виде — в качестве внешней формы проявления их сущности, вскрытой в результате анализа и абстракции: цены товаров выступают как форма проявления стоимости; прибыль, процент, рента — как форма проявления прибавочной стоимости; на поверхности явлений стоимость выступает в форме цены, прибавочная стоимость — в виде прибыли, процента, ренты; на поверхности явлений эмпирические зависимости выступают как проявление законов, выявленных в чистом виде анализом и абстракцией. «Задача науки, — писал Маркс, — состоит именно в том, чтобы объяснить, как проявляется закон…». Однако явление, будучи формой проявления сущности, с ней непосредственно не совпадает, так же как сущность не совпадает с явлением. Закон обычно не выступает в чистом виде на поверхности явлений; его поэтому неправомерно пытаться непосредственно подставить на место эмпирической зависимости, в которой он проявляется по-разному в различных конкретных условиях; и, наоборот, к закону невозможно прийти в результате непосредственного возведения случайных эмпирических совпадений в ранг закономерностей. (В непосредственной подстановке стоимости на место цены, сущности — на место явления, в попытке исходить из предположения об их непосредственном совпадении Маркс усматривал основную ошибку классической политической экономии Смита и Рикардо). Понятие о явлении и само это явление, каким оно выступает в нетипичных для него условиях, непосредственно не совпадают. На поверхности явлений закон, выведенный в результате абстракции от привходящих обстоятельств, несущественных для данных явлений, выступает в видоизмененном виде.

Путь от абстрактного к мысленному восстановлению явлений в их конкретности совершается посредством операций, обратных тем, которые приводят к абстрактному. Если углубление в области абстрактного совершалось путем выключения привходящих обстоятельств и случайно перекрещивающихся зависимостей, то обратный путь осуществляется путем включения добытых посредством анализа и абстракции понятий и положений в новые, шаг за шагом включаемые связи, в их введении во все более конкретные условия и соответствующем видоизменении исходных абстрактных определений. Соотнесение абстрактных положений, выделенных анализом, со все новыми и новыми условиями и обстоятельствами есть синтетический акт: восхождение от абстрактного к конкретному осуществляется посредством синтеза полученных в результате анализа абстрактных определений с обстоятельствами, от которых исследование первоначально абстрагировалось. Это синтез, или, точнее, форма, которую он приобретает на уровне теоретического мышления. Мысленное восстановление конкретного, исходя из абстрактного, осуществляется в результате таких процедур.

1. Подстановки в общую формулу закона частных значений на место заключенных в ней переменных.

2. Соотнесения, т.е. синтезирования, двух или нескольких друг друга дополняющих закономерностей (например, закона Бойля-Мариотта и закона Гей-Люссака — см. выше).

3. «Введения» исходных закономерностей в новые условия, соотнесения их с новыми обстоятельствами, в результате чего исходные закономерности, а значит, и исходные абстрактные понятия, получают новую специализированную форму проявления.

Все построение «Капитала» осуществляется посредством такого синтеза, сочетающегося с анализом. Ход мыслей «Капитала» в принципе всегда один и тот же: сначала явление отделяется в абстракции от привходящих обстоятельств и раскрывается в своем «чистом», неосложненном виде, или в своих существенных свойствах, фиксируемых в абстрактных определениях. Затем начинают одно за другим включаться дополнительные обстоятельства; первоначально абстрактно взятые определения вводятся во все более конкретные условия, видоизменяясь в соответствии с ними. Особенно рельефно синтетический ход мысли, ведущий от фиксированных в понятиях абстракций к восстановлению явлений в их конкретности, выступает в третьем томе «Капитала», который ставит себе задачей не только вскрыть внутреннюю основу капиталистического производства, но и показать, как она проявляется в конкретной действительности.

Анализ эмпирических данных, приводящих к абстракции от привходящих обстоятельств, и синтез, соотносящий результаты абстракции с дополнительно проанализированными обстоятельствами, модифицирующими их, от которых исследование первоначально абстрагировалось, и образуют теоретическое мышление, теоретическое знание, теоретическую науку — механику, физику, политическую экономию, в которых, как писал Маркс в предисловии к «Капиталу», идеальное отражение «жизни материала» выступает перед нами как, якобы, «априорная конструкция». «Исследование должно, — писал он, — детально освоиться с материалом, проанализировать различные формы его развития, проследить их внутреннюю связь. Лишь после того, как эта работа закончена, может быть надлежащим образом изображено действительное движение. Раз это удалось и жизнь материала получила свое идеальное отражение, то на первый взгляд может показаться, что перед нами априорная конструкция».

Таким образом анализ структуры научного познания, осуществляемого абстрактным мышлением на материале разных, и притом далеко друг от друга отстоящих наук — физики и политической экономии — приводит к совпадающим результатам: он показывает, что основными формами научного мышления являются анализ и синтез, и вскрывает те специфические формы, в которых они выступают в абстрактном мышлении.

Специфическая познавательная задача, которую разрешает мышление, связана, как мы видим, с тем, что на поверхности явлений, в восприятии непосредственно дан нерасчлененный суммарный эффект различных взаимодействий, непроанализирован-ное в должной мере конкретное. Этот суммарный эффект различных взаимодействий включает и нерасчлененное, непроанализированное взаимодействие субъекта и объекта, сплетение субъективного и объективного. Так, ощущение тепла при определении теплового состояния тела наощупь не определяется только тепловым состоянием этого последнего, а зависит также от состояния определяющего его субъекта. Эта субъективность определения свойств объекта (в частности, теплового состояния тела и т.п.) преодолевается мышлением по мере того, как оно переходит к определению объектов познания и их свойств (вещей, процессов, явлений) через их закономерные зависимости друг от друга. Эту задачу мышление разрешает по мере того, как оно посредством анализа и абстракции раскрывает закономерные зависимости между явлением, взятыми в чистом виде, в абстракции, от привходящих обстоятельств, маскирующих закономерные взаимозависимости явлений. Таким образом весь процесс мышления, вся работа анализа (неотделимого от синтеза), абстракции и обобщения, в результате которой явления определяются в понятиях «в чистом виде» — в абстракции от сторонних, несущественных, привходящих обстоятельств, есть вместе с тем и процесс перехода от субъективности непосредственного восприятия к объективности научного познания.

Детальный анализ этого процесса восстановления конкретной картины экономической жизни капиталистического общества в «Капитале» и происходящего при этом перехода от абстрактных экономических категорий ко все более конкретным, богатым многообразными определениями формам их проявления см.: Розенталь М.М. Вопросы диалектики в «Капитале» Маркса. М., 1955 (особенно с. 328- 341). Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 19.

Исследуя мир, выступающий непосредственно в чувственном восприятии, мышление вычленяет явления в чистом виде путем абстракции от сторонних, осложняющих их, привходящих обстоятельств, выявляет их существенные свойства и закономерные взаимосвязи. Однако в непосредственном чувственном восприятии действительности даны в нерасчлененном виде не только различные перекрещивающиеся взаимодействия вещей друг с другом: в непосредственно воспринимаемом нами суммарном эффекте различных взаимодействий сплетаются также субъект и объект, субъективное и объективное. Между тем, познание по самому своему существу есть познание объективной реальности. Его основная задача заключается в том, чтобы из того сплетения субъективного и объективного, каким является непосредственно нами воспринимаемое, вычленить объективную реальность — такой, как она есть на самом деле, независимо от способов ее познания тем или иным субъектом. Этой задаче подчинена вся работа познания в том числе вся работа анализа и синтеза при переходе от непроанализированной конкретности непосредственно, чувственно воспринимаемого к абстрактным понятиям научной мысли и от них — к мысленному восстановлению и объяснению действительности в ее

конкретности. В качестве выразителя основного требования — независимости объекта познания от способа, которым он определяется, в методологии научного познания выступает критерий инвариантности всех определений объективной действительности по отношению к наблюдателю — к его субъективной «перспективе» и способу, которым он пользуется в познании объективной реальности. Этот критерий красной нитью проходит через все познание — от самых элементарных до самых высших его форм — и получает заостренное выражение в общей теории относительности.

Перед нами, таким образом, снова встает вопрос о субъективном и объективном. Для мышления этот общий вопрос приобретает специфические формы.

Понять процесс познания в различии его ступеней или форм — это значит вместе с тем понять, в чем заключается его специфическая объективность на каждой из ступеней. В противовес субъективному идеализму, совершенно отрицавшему объективность ощущения и восприятия и подрывавшему таким образом всякую возможность объективного познания в его истоках, мы утверждали не только субъективность ощущения и восприятия (т.е. их обусловленность воспринимающим субъектом), но вместе с тем и его объективность (т.е. в той или иной мере адекватность его объекту). Однако применительно к чувственному познанию, к ощущению и восприятию, эта объективность при более конкретном рассмотрении сводится прежде всего к тому, что вопреки основному тезису субъективного идеализма ощущаются и воспринимаются не ощущения и восприятия, а предметы и явления объективной действительности. Ощущения и восприятия — это не просто субъективные состояния, это познание действительности в собственном смысле слова. Объективная действительность не находится «по ту сторону» ощущения и восприятия; ощущения и восприятия не обособлены от нее; возникновение ощущения, восприятия означает, что «вещь в себе» становится вещью для нас. В ощущении и восприятии нам даны сами вещи. Но не подлежит также сомнению и то, что в них объективная действительность дана такой, какой она выступает на своей «поверхности», обращенной к субъекту; мы видим, как солнце движется вокруг земли, — таково непосредственное свидетельство восприятия; на самом же деле, в объективной действительности земля движется вокруг солнца — таков вывод научного мышления. Значит, соотношение субъективного и объективного в мышлении иное, чем в ощущении и восприятии. В картине действительности, которую дает нам

Нужно, однако, сказать, что нечто не потому объективно, что оно инвариантно, а потому инвариантно, что объективно. Инвариантность — это лишь индикатор, а не основа объективности.

восприятие, непосредственно учтено отношение, в котором находится к явлениям воспринимающий. Эта картина может изменяться с изменением точки зрения воспринимающего, его перспективы, его отношения к воспринимаемому объекту, а не только в зависимости от изменения этого последнего. Абстрактное научное мышление объективно в иной мере и в ином смысле, чем восприятие. Именно в недоступности для восприятия объективности в том смысле, в каком она оказывается доступной для мышления, и заключается объективная необходимость перехода от чувственного познания к отвлеченному, от ощущения и восприятия к мышлению.

Мышление преодолевает субъективность, отягощающую чувственное познание, и достигает доступной лишь ему объективности тем, что переходит от более или менее непосредственного определения свойств объекта субъектом в ощущении и восприятии к опосредствованному определению этих свойств через взаимоотношения объектов познания и их свойств друг к другу.

Типичным примером может служить переход при определении теплового состояния тел от непосредственного ощущения теплоты к понятию температуры. Одно и то же тело в одно и то же время ощущается разными субъектами и даже одним и тем же субъектом то как теплое, то как холодное, в зависимости от того, с более холодным или с более теплым телом субъект соприкасался непосредственно перед тем. Определение теплового состояния тела наощупь не однозначно определяется состоянием данного тела, оно зависит и от субъективного состояния субъекта, который его определяет. Этим обусловлена неточность такого определения, а также ограниченность шкалы состояний нагретости и охлажденности, доступных для него.

Переходя в понятии температуры к опосредствованному определению теплового состояния через взаимозависимости тел и их свойств, научная мысль преодолевает субъективность такого определения. Равной считается температура тел, в которых при их соприкосновении не возникает теплообмена и связанных с этим изменений других свойств. Для определения температуры выбирается «термометрическое» тело (ртуть, спирт, воздух, водород, гелий) и какой-либо признак его, по изменению которого судят об изменении теплового состояния. Таким признаком может быть любое свойство, которое изменяется с изменением теплового состояния тела в линейной зависимости от него. Обычно температура определяется по изменению объема термометрического тела. Таким образом понятие температуры своей предпосылкой имеет закономерную линейную зависимость между тепловым состоянием тела и его объемом. Опыт показывает, что определение температуры не остается инвариантным при использовании различных термометрических тел. Разные (ртутный, воздушный, водородный, гелиевый) термометры дают более или менее расходящиеся эмпирические температуры. Поэтому для однозначного определения температуры переходят к ее определению на основе температурной шкалы по так называемому идеальному газу, т.е. газу, для которого строго соблюдаются законы Бойля-Мариотта и Гей-Люссака (см. выше). Законы Бойля-Мариотта и Гей-Люссака, как мы видели, не действительны ни для одного газа при любых условиях, но при определенных условиях — достаточной разреженности — они непреложны для всякого газа. Как всякий закон, они выражают не непосредственно то, что повсеместно наблюдается на поверхности явлений, а те закономерные зависимости, которые вычленяются, когда путем анализа и абстракции мы берем явления в тех объективных условиях, при которых они выступают в «чистом», идеальном виде, не отягченные привходящими сторонними обстоятельствами. Температуру, определяемую по шкале «идеального газа», называют абсолютной идеальной или просто абсолютной температурой. Температурные коэффициенты объема и давления идеального газа не зависят от температуры и равны друг другу (=0,00366).

Равным изменениям идеально газовой температуры соответствуют равные изменения объема идеального газа (при постоянном давлении) или давления (при постоянном объеме). Обычно температура в газовом термометре измеряется по

изменению давления при постоянном объеме. Для термометра, непосредственно показывающего абсолютную, идеальную температуру, в принципе может быть использован любой газ: надо лишь, чтобы он был достаточно разрежен. На практике приходится пользоваться не очень разреженным газом и для получения абсолютной, идеальной температуры вносить в получаемые при этих условиях показания термометра некоторые поправки. В отличие от эмпирической температуры идеальная, или абсолютная, температура независима от выбора термометрического тела: при выборе любого термометрического тела получается одна и та же инвариантная температура — объективная характеристика теплового состояния тела.

На этом примере ясно виден путь, в результате которого научное мышление приходит от отягощенного большой долей субъективности определения свойств действительности непосредственно, в ощущении и восприятии, к их объективному определению в научном понятии. Переход к объективному познанию открывается для мышления благодаря опосредствованному определению свойств одного объекта через его взаимозависимость с другими (в данном случае через теплообмен между телом, температура которого измеряется, и термометрическим телом и через связь теплового состояния тела с его объемом и давлением). Для раскрытия этих закономерных связей между объектом познания и его свойствами необходимо, как мы видели, вскрыть явление в чистом виде, в абстракции от привходящих, несущественных внешних обстоятельств, так как лишь при этих условиях незамаскированно выступает закономерная взаимосвязь его сторон (давления, объема, температуры — в законах Бойля-Мариотта и Гей-Люссака).

Объективное определение любого свойства действительности, основанное на взаимоотношении объектов познания и их свойств, необходимо предполагает раскрытие взаимосвязи различных понятий (абсолютной, идеальной температуры и идеального газа и т.д.), как это видно из приведенного выше примера определения теплового состояния тел. При этом, чтобы в одном пункте (в нашем примере — при определении теплового состояния тела) перейти от субъективного ощущения к объективному определению данного свойства объекта через взаимоотношение объектов и их свойств, необходимо, проанализировав целый круг взаимосвязанных явлений, определить каждое из них в соответствующих понятиях. Лишь в итоге всей этой работы научное мышление приходит кобъективному познанию того или иного свойства реальности. При этом вместо одного непосредственного ощущения должна выступать целая система взаимосвязанных понятий и законов. Только через раскрывающиеся таким образом взаимосвязи объектов познания и их свойств можно объективно определить исходное явление.

В выявлении объективных свойств вещей, определяемых их взаимозависимостями, и самих этих взаимозависимостей существенную роль играет практика, приводящая вещи во взаимодействие.

Объективное мысленное определение явлений осуществляется, как мы видим, через опосредствованное определение объектов познания их взаимозависимостями друг от друга. Основой этого пути к объективности научного познания является то фундаментальное положение, что все явления в реальном мире находятся во взаимодействии, во взаимосвязи друг с другом. Каждое из них испытывает воздействие со стороны других, но при этом всякое внешнее воздействие реализуется посредством внутренних, собственных свойств того явления, на которое оно оказывается, так что вызываемый им эффект является, собственно, продуктом взаимодействия. Внутренние, собственные свойства явления определяют тот круг воздействий, который ему адекватен (наподобие того, как свойства рецепторного аппарата выделяют определенный круг раздражителей, адекватных данному рецептору). В соответствии с этим во всеобщей взаимосвязи явлений мира выделяются особые специфические сферы взаимодействия. Решая свой основной — самый простой и вместе с тем самый фундаментальный —

старый сократовский вопрос TL ест («что это есть?»), подхваченный и углубленный Аристотелем, научное мышление выделяет именно эти внутренние, собственные, существенные свойства явления. Для этого мышление путем анализа и абстракции вычленяет явление в чистом виде, преобразованном в результате отвлечения от внешних, привходящих обстоятельств, которые осложняют и маскируют его на чувственной поверхности действительности. Существенные свойства явления в таком чистом виде — это и есть реальное научное ядро того, что в философии было обозначено как «сущность». Между тем метафизика обособила сущность от явлений и

противопоставила ее этим последним как, якобы, единственно, доподлинно в себе сущее. Явление в его отличие от сущности объявлялось лишенным какой бы то ни было реальности.

В противоположность метафизике феноменализм (позитивизм различных толков) признает только явления, лишенные сущности, т.е. того, что в них существенно, и тем самым разрывает явление и сущность, так же как метафизика, оборотной стороной которой он является. Позитивистический феноменализм получает свое практическое выражение в понимании задач научного познания: они сводятся к описанию того, что наблюдается на поверхности явлений. Все результаты работы научной мысли, направленной на объяснение явлений, на раскрытие законов, выражающих их существенные взаимосвязи, позитивистический феноменализм объявляет фикцией, подобно тому, как метафизика объявляет мнимой кажимостью явления, все то в них, что непосредственно не совпадает с их сущностью. Платформа, на которой метафизика и позитивистический феноменализм ведут вслепую свою борьбу,

у них общая: как один, так и другой начинает с того, что разрывает явление и сущность. Между тем именно эта их общая предпосылка неправомерна. Нельзя разорвать сущность и явление, обособив их друг от друга, так как сущность есть на самом деле не что иное, как существенное в явлении, т.е. как раз его собственное внутреннее содержание, раскрывающееся путем анализа и абстракции. Вместе с тем не приходится и отождествлять сущность с явлением, пытаясь непосредственно подвести явление под сущность.

К стародавнему понятию сущности (и явления) мы идем от диалектико-материалистического понимания взаимосвязи, взаимодействия, взаимозависимости всех явлений в мире; мы идем к нему от принципа детерминизма в его диалектико-материалистическом понимании, согласно которому внешнее воздействие всегда опосредствуется внутренними условиями. Эти внутренние условия, выступающие как основание всех «реакций» данного явления (тела и т.д.) на внешние воздействия, всех его изменений при взаимодействии с другими явлениями (телами и т.д.), и есть его сущность в ее научном выражении. Сущность — это внутреннее основание, через которое преломляются все внешние воздействия на явление и которым закономерно обусловлен их эффект.

Обособляя сущность от явлений действительности, метафизика тем самым обособила сущность от существования. Оборачивая эту метафизику сущности наизнанку, экзистенциализм (главным образом, сартровский) противопоставляет существование сущности.

Поскольку сущность по самому своему смыслу есть существенное в явлении, как в чем-то реально существующем, бессмысленно пытаться, как это делала метафизика сущности, вывести существование из сущности. Признание бытия как чего-то существующего — необходимый исходный пункт всякой немистифицированной философии. Это признание первичности сущего как существующего не означает, однако, что можно, как это делает Сартр, по существу сохраняя прежний разрыв сущности и существования, признать исходным существование, лишенное сущности, и выводить сущность из него.

В попытке такого непосредственного подведения явления конкретной действительности под его сущность, непосредственного отождествления цены со стоимостью Маркс видел главную методологическую ошибку Смита и Рикардо. Эти попытки кончаются неизбежным крахом, т.к. явление и сущность непосредственно не совпадают. Переход от явления к сущности связан с абстракцией, выключающей обстоятельства, осложняющие явления, непосредственно данные на чувственной поверхности действительности, переход от сущности, от закона к явлению включает в качестве промежуточных звеньев ряд привходящих обстоятельств, от которых абстрагируются при определении сущности и закона явлений.

Наблюдая ряд изменений одного и того же явления, наука находит их закономерное объяснение, вскрывая и определяя в научных понятиях то общее основание, в силу которого такому-то изменению внешних обстоятельств отвечает такое-то изменение явления. Определение закономерности явления и раскрытие внутреннего основания, обусловливающего его изменение в строгом соответствии с изменением внешних условий, неразрывно взаимосвязаны. Исходя из правильно понятых нужд самого научного познания, еще Эйлер, как выше уже отмечалось, сформулировал это требование. Им вместе с тем определяется научное ядро понятия сущности, которое должно быть сохранено.

В связи с таким пониманием сущности определяется и понятие явления как чего-то реально существующего и происходящего в мире. Нечто реально существующее представляет собой явление, поскольку оно оказывается проявлением сущности, осложненным и измененным многообразными взаимодействиями, в которые оно включено в действительности. Явление — это характеристика действительности, реально существующего, форма его существования. Явление — это понятие «онтологическое». Подлинное учение о понимаемых таким образом явлениях, неотделимое от учения о сущности как существенном в них, это онтология.

Мы приходим, следовательно, к понятию явления, коренным образом отличному от того, которое составляет ядро феноменализма. Сведение явления к тому, что в нем непосредственно дано субъекту, — таков первый ход феноменализма. Отрыв от сущности и связанное с этим опустошение явления, изъятие из него того, что в нем существенно, — таков следующий его ход. Изъятие из явления сущности, существенных свойств, сведение его к тому, что из него непосредственно выступает в восприятии, и трактовка бытия как явления в таком понимании — такова суть феноме-нализма. На самом деле явление — это нечто существующее реально, независимо от способа его данности субъекту; оно определяется отношениями, которые складываются внутри реально существующей конкретной действительности между результатами многообразных взаимодействий и осложняемой, видоизменяемой ими основой явления.

Подобно тому, как феноменализм подставляет на место реально существующего явления его отражение в чувственном восприятии, «объективный» идеализм подставляет на место сущности понятие, в котором она определяется. Таким образом явление и сущность обособляются друг от друга и превращаются в проекции субъекта — его восприятия или мышления. Вместе с тем восприятие представляется познанием явлений, лишенных того, что для них существенно, а мышление — познанием сущности вне явлений; таким путем обособляются друг от друга также восприятие и мышление, поскольку за каждым из них закрепляется обособленный предмет познания. На самом деле явление и сущность определяются через их взаимосвязи: явления обусловливаются «сущностью», сущность раскрывается через явления. Объединенные «онтологически», они и гносеологически выступают как единый объект единого процесса познания. Никак нельзя, изымая из явлений их сущность, отдать познание их в исключительное ведение восприятия. И мышление, а не только восприятие, участвует — и притом существеннейшим образом — в познании явлений, раскрывая существенное в них. Никак нельзя также оторвать познание сущности, т.е. существенного в явлениях, от чувственного восприятия этих последних. Познание исходит из явлений и к ним же возвращается, но оно начинается с того, что непосредственно дано субъекту в восприятии на еще не проанализированной поверхности явлений; в процессе их познания мышление, научное познание мира, неразлучное с его практическим изменением, все глубже и глубже вскрывает глубинные закономерности бытия, далеко выходя за пределы того, что доступно непосредственному чувственному восприятию; при этом исходные явления, включаясь в новые связи, раскрываются в новом содержании, с новых сторон, в новом качестве; вместе с тем открываются все новые явления, требующие дальнейшего, все более глубокого раскрытия неисчерпаемого богатства мира.

Самое определение явления как явления, т.е. являющегося познающему его субъекту, имеет гносеологический характер. Но здесь, как и вообще, гносеология неотделима от онтологии. Данная выше характеристика явления как конкретного бытия, в котором перекрещиваются разные взаимодействия, определяет объективную природу явления — того, ч т о является. Является же оно на разных ступенях процесса познания по-разному. На начальных этапах познания выступает лишь внешняя «оболочка» явлений, суммарный эффект еще не познанных, не раскрытых взаимодействий. По мере того как продвигается аналитическая и синтетическая работа мышления, познание асимптотически все более приближается к раскрытию того, что является; в познанном явлении все полнее, содержательнее раскрывается его сущность и через нее самое явление. Сущность, таким образом, необходимо вовлечена в процесс перехода явления как онтологического образования в факт познания, в явление познанное. Не считающееся с этим ошибочное обособление явления от сущности и гносеологической его характеристики — от онтологической породило то специфическое и порочное понятие явления (Erscheinung), которое выступило у Канта, обособившего явление от сущности. Затем позитивистический феноменализм вовсе устранил сущность и подставил на ее место явления (в начавшем складываться у Канта их понимании).

Новый смысл получило понятие явления, феномена в современной феноменологии.

Для того чтобы еще определеннее очертить выше намеченное понятие явления, целесообразно будет сопоставить его с понятием феномена, составляющего ядро идущего от Гуссерля феноменалистического направления (и связанного с ним экзистенциализма).

И для Хайдеггера (М. Heidegger) и для Сартра (J.P. Sartre) понятие феномена является центральным. В своем обосновании феноменологии как онтоло-г и и они исходят из его анализа. Особенно поучительно для характеристики феноменологии понятие феномена выступает у Хайдеггера.

Феномен для Хайдеггера — это сущее, которое само себя являет и обнаруживает («Phanomen» это «das Sich-an-ihmselbst-zeigende, das Offenbare»). Иначе говоря, феномен — это явление, которое непосредственно отождествляется с сущим. В этом и заключается основной смысл и основной порок феноменологии как онтологии.

Определяя понятие феномена, Хайдеггер одновременно стремится непосредственно слить его с сущим и отмежевать от явления. Коренное отличие феномена как

CM.: Heidegger М. Sein und Zeit. Einleitung: Die Exposition der Frage nach dem Sinn von Sein. Tubingen, 1953. особенно S. 28-31 («Der Begriff des Phanomens») и S. 34-39 («Der Vorbegriff der Phanomenologie»): Sartre J.P. Letre el ie neani. P., 1955 (Introduction & la recherche de letre. I, Lidee de phenornSne). P. 1 1-14.

Смысл утверждения понятия феномена как центрального понятия феноменологической философии Сартр видит в том, что этим, по его словам, отвергаются «потусторонние миры». Однако этим Сартр отвергает не только понятие сущности или вещи в себе как чего-то трансцендентного, обособленного от явления; Сартр снимает заодно и отношение того, что непосредственно дано на поверхности явления, к тому, более глубокому содержанию, которое лежит за поверхностью явлений. Отношение явления — «феномена» в его непосредственной данности к тому, что опосредствованно раскрывается за его поверхностью, Сартр заменяет отношением единичного явления и бесконечного ряда явлений, лежащих как бы на одной плоскости. К такому ряду феноменов Сартр и сводит бытие. «Наша теория феномена, — пишет он. — заменяет реальность вещи объективностью феномена, которую она обосновывает ссылкой на бесконечный ряд феноменов». Таким образом исходное (феноменологическое) понимание феномена у Сартра, собственно, вплотную примыкает к феноменалистической трактовке. Оно очень мало пригодно для обоснования феноменалистической онтологии, к чему. следуя за Хайдеггером и Гуссерлем, стремится Сартр. Неудивительно, что, когда перед ним затем встает вопрос о сущности человека, он вынужден установить между существованием человека как явления, как «феномена» и сущностью одностороннее отношение и, просто оборачивая старую метафизику наизнанку, признать сущность лишь чем-то производным от несущественного существования. (CM.: Sartre J.P. LExistentialisme est un Humanisme. P., 1946.) Heidegger М. Sein und Zeil. S. 28.

являющегося бытия от явления в понимании Хайдеггера состоит в том, что явление — это нечто, что дает о себе знать (sich meldet) опосредствованно — через признаки, симптомы, символы. То, посредством чего оповещает о себе (sich meldet) явление, само должно непосредственно себя обнаруживать (sich zeigen).

Феномен прямо противопоставляется явлению, потому что последнее познается опосредствованно, феномен же — это бытие, которое само в себе раскрывается. Это представление о феномене и есть тот основной ход, посредством которого феноменология выдает себя за онтологию.

Явление, по Хайдеггеру, предполагает феномен, т.е. бытие, которое «само себя в себе показывает». Все при этом переворачивается вверх дном. Мы идем ко все более глубокому опосредствованному познанию сущего не от явлений; по Хайдеггеру, к ним можно подойти лишь после того, как сущее само в себе себя обнаружило и показало в виде феноменов.

Квалифицируя бытие как феномен и объявляя феномен бытием, феноменология Хайдеггера утверждает, что бытие само себя в себе обнаруживает.

Сами феномены могут быть от нас скрытыми или неадекватно раскрытыми; для их адекватного раскрытия нужна познавательная работа, нужен феноменологический анализ. Необходимость его не отрицается феноменологией; но дело в том, как этот анализ понимается. Феноменологический анализ, с точки зрения феноменологического метода, должен лишь устранить то, что закрывает или искажает феномены, и тогда они сами нам себя покажут. Феноменологический анализ лишь снимает завесу, которая заслоняет феномен от нас. Познание бытия не совершается путем соотнесения и анализа его собственного содержания в его взаимосвязях и опосредствованиях. Познание ничего, собственно, не выявляет в бытии, не познает в нем, а лишь устраняет то, что скрывает бытие от нас и мешает ему самому себя нам показать. Познание не проникает в самое бытие, в его содержание, не прослеживает, как различные его стороны друг друга опосредствуют. Феноменология — прямой антипод всякой диалектики. Она — интуитивное созерцание обособленных данностей, исключающее из бытия всякую взаимообусловленность, а из познания — всякое опосредствование. Познание выпадает из бытия и не мыслится как проникновение в него познающего человека; именно поэтому представляется, будто бытие в качестве феномена само себя нам показывает, что само оно непосредственно дано на своей обращенной к нам поверхности.

Сопоставление намеченного нами выше понятия явления с понятием феномена, составляющим ядро столь влиятельного в современной философии феноменологического направления, позволяет еще яснее и резче определить пути, которыми мы идем.

Таким образом исследование научного мышления как познания показывает, что основными его процессами являются анализ и синтез. Оно показывает также, в чем заключаются анализ и синтез на уровне отвлеченного мышления.

Анализ выступил прежде всего в движении познания от непроанализированной конкретности чувственного созерцания к абстрактным понятиям; это анализ-абстракция. Синтез выступил прежде всего в движении познания от абстрактных понятий к мысленному восстановлению конкретного как проанализированного целого в соотношении его многообразных определений. Это никак не означает, что анализ и синтез внеположны, обособлены друг от друга, а только то, что в движении познания от конкретного, взятого как еще не проанализированное целое, к абстрактному на передний план выступает анализ, а в движении от абстракции к конкретному — синтез.

В этом, между прочим, гносеологические корни общей концепции человеческого существования как «брошеиности» человека в мире. (Geworfenheit in die Welt), в силу которой основным чувством человека, выражающим самый модус его существования, является тревога (Angst).

Но при этом каждое звено анализа неразрывно связано с синтезом (как вдох и выдох, по выражению Гете) и точно так же каждое движение синтеза — с анализом.

На каждом этапе того пути, который в целом может быть охарактеризован как аналитический, поскольку анализ выступает в нем на передний план, анализ непрерывно переходит в синтез и наоборот; подобно этому на каждом этапе того пути, который в целом может быть охарактеризован как синтетический, поскольку в нем синтез выступает на передний план, синтез непрерывно переходит в анализ и наоборот: они взаимообусловлены. Соотносительность анализа и синтеза на всем пути движения мышления обусловлена уже тем, что, насколько синтетической ни была бы понятийная характеристика какого-либо явления, она все равно представляет собой продукт анализа действительности и абстракции от ряда ее сторон. Подобно этому, насколько далеко ни был бы продолжен анализ, ведущий к какому-нибудь понятию, это последнее все же заключает в себе закономерную связь (синтез) существенных сторон явления. И чем дальше продвинут анализ, тем шире синтез, который осуществляет заключенное в понятии обобщение. Собственно, строго говоря, вообще нет двух путей или двух отрезков пути познания, из которых один представлял бы собой анализ, а другой — синтез. Анализ и синтез — две стороны единого процесса. Каждое звено познания, каждая категория мышления есть абстрактный продукт анализа конкретной действительности и вместе с тем звено синтетического процесса — мысленного восстановления конкретного в его уже проанализированной закономерности.

Анализ и синтез формируются в практической деятельности и в зависимости от ее уровня выступают в разных формах. Задача изучения мышления в этом отношении состоит не в том, чтобы везде констатировать наличие анализа вообще или синтеза вообще, а в том, чтобы проследить движение анализа и синтеза и выявить те качественно различные формы, которые они принимают на различных уровнях и этапах познания.

На уровне чувственного отражения анализ выступает в двух формах — различения и дифференцировки. Дифференцировка совершается через замыкание связи дифференцируемого раздражителя с ответной реакцией организма; дифференцирование — это анализ, осуществляемый посредством синтеза. Дифференцировка тех или иных чувственных свойств совершается по мере того, как новые стороны вещей приобретают сигнальное значение для поведения.

От анализа-дифференцировки надо отличать анализ-различение. Как и дифференцировка, элементарное чувственное различение осуществляется анализаторным аппаратом, адекватным действующим на него раздражителем, в силу своей структуры способным их анализировать. (И.П. Павлов потому и назвал эти аппараты анализаторами.) В результате анализа, совершающегося в процессе взаимодействия анализатора с действующими на него раздражителями, в результате воздействия раздражителя на рецепторную часть анализатора — в его ответной деятельности совершается чувственное различение окружающих вещей. Оно образует ту канву, на которой дифференцировка чертит свой узор. Различение — предпосылка для синтеза элементов, выделяемых в ходе этого различения. Синтезом является всякое соот- Так, когда при доставании обезьяной пищи (плода) через решетку в процессе проб, которые являются средством практического анализа окружающего, обезьяна достает плод палкой и не может достать его шляпой с широкими полями, не проходящей через решетку, обезьяна приходит к дифференцировке формы предмета, форма палки становится сигнальным признаком орудия для доставания пищи. Затем таким же образом она приходит к дифференцировке размера, длины предмета, когда в процессе проб при доставании далеко расположенного плода оперирование короткой палкой не получает подкрепления. В ходе практической деятельности людей дифференцируются по преимуществу те стороны вещей, учет которых оказывается необходимым для успеха этой деятельности, (См.: Павловские среды. М Л.: АН СССР, 1949. Т. 2. С. 294-296, 385-388. Об анализе и синтезе у обезьян см.: Воронин Л.Г. Анализ и синтез сложных раздражителей нормальными и поврежденными полушариями головного мозга собаки. М., 1948; Вайтонис Н.Ю. Предыстория интеллекта: К проблеме антропогенеза. М.; Л., 1949.

несение, сопоставление, всякое установление связи между различными элементами. В чувственном познании, в восприятии синтез выступает в виде изменения чувственных элементов, их конфигурации, структуры, формы и той или иной их интерпретации в результате соотнесения выделенных анализом составных частей его смыслового содержания.

Единство синтеза и анализа на уровне эмпирического познания отчетливо выступает в сравнении. На начальных стадиях ознакомления с окружающим миром вещи познаются прежде всего путем сравнения.

Сравнение начинается с соотнесения или сопоставления явлений, т.е. с синтетического акта, посредством которого производится анализ сравниваемых явлений — выделение в них общего и различного; выступающее в результате анализа общее, в свою очередь, объединяет, т.е. синтезирует, обобщаемые явления. Таким образом сравнение — это анализ, который осуществляется посредством синтеза и ведет к обобщению и новому синтезу. Сравнение — это конкретная форма взаимосвязи синтеза и анализа, осуществляющая эмпирическое обобщение и классификацию явлений. Роль сравнения особенно велика на уровне эмпирического познания, на начальных его ступенях, в частности, у ребенка.

На уровне теоретического познания анализ и синтез выступают в новых формах. Анализ, вычленяя существенные свойства явлений из несущественных, необходимые из случайных, общие из частных, переходят в абстракцию. Синтез выступает в переходе от абстракции к мысленно восстанавливаемому на его основе конкретному. Он осуществляется здесь: 1) путем соотнесения при объяснении конкретных явлений нескольких закономерностей (например, законом Бойля-Мариотта, Гей-Люссака и т.д.), полученных в результате аналитического расчленения перекрещивающихся зависимостей; 2) путем введения каждой из этих закономерностей в новые конкретные обстоятельства, в которых исходные категории получают новую форму проявления (например, прибавочная стоимость в условиях капиталистического общества выступает в виде прибылей) и т.д.

В теоретическом познании синтез выступает в виде «построения» новых, все более сложных объектов (геометрических фигур, чисел и т.д.), т.е. введения их в поле рассмотрения на основе закономерных соотношений их с исходными объектами (в геометрическом рассуждении с линиями, углами и т.п.) и включения, таким образом, этих последних во все новые связи.

Научное мышление совершается в абстрактных понятиях. В связи с этим существенно важно, хотя бы в самых общих чертах, раскрыть природу не только анализа и синтеза, но и абстракции и обобщения.

На двух крайних полюсах познавательной деятельности абстракция выступает в двух отчетливо различимых формах. Первая, элементарная, форма абстракции необходимо имеется уже в каждом акте чувственного познания и заключается в отвлечении от одних свойств чувственно воспринимаемого предмета при выступании других. В основе такой элементарной абстракции лежит то, что некоторые свойства воспринимаемого оказываются «сильными» раздражителями и в силу этого они выступают на передний план. Вызывая сильный процесс возбуждения, эти раздражители по нейродинамическому закону индукции тормозят дифференциацию других свойств предмета, являющихся более слабыми раздражителями. В основе такой формы абстракции лежит, следовательно, торможение дифференцировки свойств, т.е. определенной формы анализа. Сильными при этом являются свойства биологически наиболее значимые, т.е. связанные с природными потребностями; специально для человека такими являются также свойства, связанные с потребностями общественной практики.

Эта элементарная форма чувственной абстракции остается в пределах чувственного, не приводит к обнаружению никаких новых, чувственно не данных свойств предметов; ее положительная познавательная функция заключается в моделировании

чувственно познаваемого в соответствии с потребностями практического действия. Момент абстракции есть уже в каждом рефлекторном акте, поскольку он отвечает на определенный — сигнальный — раздражитель относительно независимо от других, одновременно действующих. И здесь уже выступает та существенная черта абстракции, что она не только от чего-то отвлекается, но и что-то выделяет. При данной форме абстракции выделяется сигнальный раздражитель путем отвлечения от не-сигнальных; сигнальный же раздражитель выделяется, дифференцируется через соотнесение его с подкрепляемым ответным действием; его дифференцировка — это анализ, осуществляемый через синтез, через соотнесенность с подкрепляющим эффектом действия. Сигнальность и сила раздражителя — это непосредственное чувственно-практическое выражение его существенности для потребностей жизни, для практического действия.

Абстракция в действительности всегда есть отвлечение существенных свойств предмета или явления от несущественных; абстракция всегда имеет двойной аспект — позитивный и негативный: абстрагировать — это значит не только отвлечься от чего-то, но и отвлечь что-то от чего-то другого, а значит и отвлечься от одних сторон явления, иизвлеч ь, выделить другие. Охарактеризовать абстракцию вообще как отвлечение от каких-то обстоятельств или сторон явления, не определив, какие именно стороны явления и от каких отвлекаются, — значит упустить самое существенное. Дать подлинное определение абстракции — значит указать, что от чего абстрагируется. На самом деле решающим является то, что научная абстракция — это отвлечение от привходящего, несущественного, маскирующего природу, или «сущность», изучаемого явления и извлечение, выявление, выделение этой последней: абстракция — это отвлечение существенного от несущественного, поэтому она неотделима от анализа (в свою очередь, неотрывного от синтеза). При этом научная абстракция, характеризующая отвлеченное научное мышление, — это не акт субъективного произвола. Научная абстракция объективно обусловлена.

Такова, например, абстракция от температуры тела, закономерно практикуемая научным мышлением при изучении изменений давления газа, вообще так называемых изотермических явлений, т.е. явлений, изменение которых как таковых обычно не зависит от температуры. Примененная к исследованию этих явлений, абстракция от температуры приводит к открытию закономерности давления и объема газа (закон Бойля-Мариотта), которая не выступает, пока мысль не абстрагируется от привходящих обстоятельств.

Но абстракция от температуры не применяется в науке при изучении, например, звуковых волн и вообще так называемых адиабатических явлений, которые объективно связаны с температурными изменениями. Абстракция в научном мышлении направлена на раскрытие собственных, внутренних, существенных свойств явлений в их закономерных зависимостях, в соответствии с которыми она совершается.

В этих положениях заключена основа теории абстракции, отправная точка для решения связанных с нею проблем.

На этой основе можно внести ясность и в теорию научного обобще ния.

Обобщение, как и абстракция, на двух крайних полюсах выступает в отчетливо различимых формах — в виде генерализации и собственно обобщения — понятийного, необходимо связанного со словом как условием и формой своего существования. Генерализация (первосигнальная) — это обобщение, осуществляющееся физиологически посредством иррадиации возбуждения; это-обобщение, которое совершается по сильному признаку (т.е. по признаку или свойству, являющемуся сильным раздражителем), или по нескольким таким признакам, или, наконец, по отношению между ними. Отличительная особенность первосигнальной генерализации по отношению к понятийному обобщению отчетливо выступает в ранних детских обобщениях, выражающихся в переносе слова на разные предметы. Здесь генерализация (перво-сигнальная) и обобщение (понятийное, второсигнальное) непосредственно сталкиваются между собой, поскольку речь идет об оперировании словом, а самое оперирование им — перенос его с одного предмета на другой — совершается сначала по законам генерализации, а не словесно-понятийного обобщения, не по понятийно существующему, а по «сильному» признаку. В результате получаются те своеобразные обобщения, многочисленные примеры которых зафиксированы в различных дневниковых записях. При овладении словом сначала вместо объективно существенного в качестве определяющего выступает наиболее «сильный» признак и лишь затем «сильным» становится объективно существенный признак.

В пределах собственно обобщения тоже различаются две разные формы: элементарное эмпирическое обобщение и обобщение, до которого возвышается теоретическое мышление в результате раскрытия закономерных, необходимых связей явлений.

Согласно эмпирической теории обобщения, которая знает только одну элементарную его форму, обобщение совершается путем сравнения различных предметов или явлений, отбрасывания признаков, отличающих их друг от друга, и выделения тех, в которых они сходятся. Одно из возражений, которое обычно выдвигают против этой теории, заключается в том, что она оставляет нерешенным основной вопрос: по каким линиям, признакам должно идти это сравнение и какие предметы должны быть в него вовлечены. В связи с этим в этой эмпирической теории обобщения усматривали наличие порочного круга: класс тех предметов, сравнение которых должно определить общие им свойства, сам может быть определен лишь посредством этих свойств; таким образом процесс обобщения посредством сравнения предполагает знание тех общих свойств, которые должны быть определены в его результате. Такой круг преодолевается жизнью, практикой. Элементарные формы обобщения совершаются независимо от теоретического анализа. Элементарное обобщение первоначально совершается по «сильным» признакам. «Сильные» свойства — это свойства жизненно, практически существенные. Они непосредственно, чувственно выступают на передний план в восприятии и регулируют направление чувственного эмпирического обобщения. Таким образом практика разрывает порочный круг, который выступает в теории эмпирического обобщения, когда оно, как и вообще познание, рассматривается в отрыве от жизни, от практики. На самом деле эмпирическое обобщение реально существует; в признании его нет никакого порочного круга.

Эмпирическая теория обобщения вызывает тем не менее серьезные возражения. Первое состоит в том, что теория обобщения посредством сравнения и отбрасывания различных расходящихся свойств сравниваемых предметов, отвлечения от них и сохранения тех, в которых они сходятся — тождественных или схожих, — это в лучшем случае теория элементарного чувственного обобщения, которое не выходит за пределы чувственного и не ведет к абстрактным понятиям, а не общая теория обобщения, включающая его высшие научные формы. Второе возражение затрагивает рассматриваемую теорию и в этой ограниченной сфере чувственного: обобщение, практически значимое и научно оправданное, — это не выделение вообще каких-либо общих свойств, в которых предметы или явления схожи между собой, независимо от того, что это за свойства; обобщение как акт познания практически или научно значимого есть выделение не любых общих свойств явлений, а таких, которые для них существенны. Существенные же свойства выделяются посредством анализа и абстракции. Эмпирическое познание на первых шагах нащупывает существенное в явлениях путем сравнения, сопоставления явлений, раскрывая общее между ними, потому что общее, устойчивое, служит вероятным индикатором того, что для данных явлений существенно. Но нечто не потому является существенным, что оно оказалось общим для ряда явлений, — оно потому оказывается общим для ряда явлений, что существенно для них. Приведенное положение образует основу теории обобщения, отправной пункт для решения всех вопросов, связанных с проблемой обобщения.

К теоретическим обобщениям высокого порядка приходят, раскрывая посредством анализа, сочетающегося с абстракцией, существенные свойства явления, в их закономерных, необходимых связях. «Самое простое обобщение, первое и простейшее образование понятий…, — пишет Ленин, — означает познание человека все более и более глубокой объективной связи мира»; «Всякое общее есть (частичка или сторона или сущность) отдельного»; в общем «мы отделяем существенное от являю-щегося»; от случайного. Совокупность свойств, необходимо друг с другом связанных, всегда оказывается общей для всех явлений, в которых налицо хотя бы одно из этих свойств. Чем более глубокие связи раскрывает мысль, к тем более высоким обобщениям она приходит. Особенно широкие возможности открывает обобщение отношений, Система положений, выражающая зависимость производных отношений от исходных, может быть распространена сразу на любую совокупность предметов, между которыми есть исходные отношения, независимо от всех прочих свойств этих предметов. Поэтому члены таких отношений выступают как переменные, на место которых могут быть подставлены любые значения (при условии, что отношения между ними отвечают исходным положениям). Не только члены отношений, находящиеся в закономерной зависимости один от другого, но и сами эти отношения могут заключать в себе переменные. Тогда при определенных частных значениях переменных данный закон переходит в другой, более частный.

Общее, составляющее содержание научного понятия, — это не любое свойство, в котором сходятся несколько единичных предметов или явлений, это существенное в них. Именно в силу своей существенности для определенного круга явлений оно и является общим для них. В силу связи общего с существенным можно, выделив вообще что-либо общее, предположить, что оно является вместе с тем и существенным для данных явлений; при этом общность используется лишь как индикатор существенности, но не как ее основание. Из того, что какое-нибудь свойство является общим для предметов, еще не следует, что оно для них существенно: можно найти нечто общее между самыми разнородными предметами, например, объединить в один класс по общности цвета вишню, пион, кровь, сырое мясо, вареного рака и т.д. Научного обобщения так не получится. Из того, что определенное свойство существенно для соответствующих явлений, с необходимостью вытекает его общность для них.

Научное обобщение предполагает абстракцию. Выделяя существенное для определенного круга явлений, научная абстракция тем самым выделяет то, что является общим и притом существенно общим для них. Научное обобщение — производный эффект анализа, связанного с абстракцией. При этом абстрагирование, ведущее к обобщению, заключается в научном понятии и не отрывает общее от частного. В научном понятии, в законе частное не исчезает, а сохраняется в виде переменных, которые могут получить разное частное значение. В этом смысле общее богаче частного, содержит его хотя и в неспециализированном виде, в себе. Общее содержит в себе частное еще и в том смысле, что из общего как существенного вытекают, следуют более частные свойства явлений.

Обобщение посредством абстракции не сводится к простому отбору общих свойств из числа непосредственно, эмпирически, чувственно данных. Обобщение — это всегда не только отбор, но и преобразование. Общее понятие, будучи продуктом научной абстракции, «идеализирует» явления, оно берет их не такими, какими они непосредственно даны, а в чистом виде, не осложненном, не замаскированном

Ленин В.И. Философские тетради. М.: Госполитиздат, 1947. С. 153. » Там же. С. 329. Тамже,

сторонними, привходящими обстоятельствами. В выключении этих привходящих обстоятельств, осложняющих, маскирующих сущность явлений, и состоит преобразование непосредственно данного, ведущее к абстрактному -понятию о явлении. Понятие прямо, непосредственно не совпадает с явлением и не только потому, что не исчерпывает и никогда не может исчерпать его, но и вследствие того, что в понятии непосредственно данное преобразуется посредством абстракции.

Вместе с тем понятие — это и не идеальный предмет, обособленный от реального, материального. Понятия существуют не как обособленные идеальные предметы, наряду с реальными, материальными предметами или явлениями, а лишь как понятия о предметах или явлениях, их свойствах и отношениях (точнее, о свойствах в их взаимозависимости и взаимоотношениях). Отражая многообразные свойства реальных, материальных явлений, понятия, фиксируясь, объективируясь в слове, могут, конечно, вторично выступать как идеальные объекты мысли, но они не перестают из-за этого быть тем, что они по своему существу есть — отражением, познанием бытия. Понятие — это не мысль, противопоставляемая непосредственно чувственно воспринимаемому явлению; в понятии само явление выступает освобожденным в результате абстракции от привходящих обстоятельств, которые его осложняют.

Ясно теперь, в чем заключается основная ошибка теории обобщения Беркли, оказавшей столь сильное влияние на ряд последующих теорий обобщения (Локка, Юма и т.д.), с одной стороны, и в чем вместе с тем несостоятельность таких его критиков, как, например, Гуссерль, — с другой. Согласно Беркли, всякий реально существующий треугольник (например, начерченный мной мелом на доске) всегда является прямо-, тупо-или остроугольным, т.е. треугольником той или иной формы, а не треугольником вообще. Рассуждая об этом эмпирически данном треугольнике, можно отвлечься от некоторых его свойств. Доказывая какую-нибудь геометрическую теорему, можно не принимать во внимание того, что нарисованный треугольник является прямо-, остро-или тупоугольным. Поэтому, если при доказательстве теоремы не исходить из того, что треугольнику присуща определенная форма, оно будет относиться к треугольникам любой формы, будет иметь общий характер.

Общим, по Беркли, является частный случай, поскольку он представительствует (репрезентирует) другие, столь же частные случаи. Таким образом в собственном смысле слова общее в отличие от частного, согласно Беркли, вообще не существует. Беркли не находит общего в вещах, потому что он ищет его вне частного, обособленно от него. Об этом свидетельствует его основной аргумент, согласно которому общего не существует, так как каждый треугольник всегда является либо прямо-, либо тупо-, либо остроугольным, а не треугольником вообще, как будто общее — это то, что исключает частные определения предмета, а не объединяет их многообразие, определяя предмет (треугольник) закономерными соотношениями его существенных свойств. Отвергая существование общего в вещах, вследствие ложного понимания соотношения общего и частного, Беркли далее отрицает обобщение и в познании. Сведение общего к частному в вещах Беркли распространяет и на познание, так как, подставляя идеи на место вещей, он их отождествляет. Таким образом в основе теории обобщения и абстракции у Беркли лежит идеалистическое отождествление идеи и вещи и ошибочное представление об общем как о чем-то обособленном от частного.

Критикуя теорию Беркли (а также Локка, Юма и вообще эмпириков-сенсуалистов), Гуссерль справедливо подчеркивает то, что вообще понятие (хотя бы то

О теории абстракции у Беркли, Локка, Юма см.: Беркли Д. Трактат о началах человеческого знания. СПб., 1905; Локк. Опыт о человеческом разуме. М., 1898; Юн. Трактат о человеческой природе. М., 1906. Кн. 1. Об уме.

» Husseri Е. Logische Untersuchungen. Bd. 2. Teii 1. Drilte, unveranderte Auflage. Halle, 1922. Teil II. Die ideale Einheit der Spezies und die neueren Absikanionstheorien. Кар. 2 (CM. о Локке, с. 126-134). Viertes Kapilel. Abstraktion und Reprasentation. (О Локке и Беркли, с. 166-184). Кар, 15. Phanomenologisctie Sludie liber Humes Abstraktionslheorie. S. 184-207.

же геометрическое понятие треугольника) есть нечто идеальное и не может быть отождествлено с эмпирически данным тругольником, в том числе и с чертежом на бумаге или на доске. Но, утверждая идеальность понятия (геометрического треугольника), он превращает понятие, идею в обособленную от материальных вещей идеальную вещь, объект интеллектуального созерцания. Между тем как на самом деле они являются идеализированным посредством абстракции отражением существенных свойств изучаемых явлений.

Если у Беркли есть обобщение (абстрагирование одних частных, эмпирически данных свойств от других), но нет общего, то у Гуссерля есть общее в виде идеального родового признака (species), но нет обобщения, нет процесса, пути, который вел бы от вещей к общим понятиям о них. Общее содержание понятий, по Гуссерлю, дано, якобы, непосредственно в акте интеллектуального созерцания родовых признаков (species), так же как частное непосредственно дано в чувственном созерцании. Наличие этих двух, как будто бы независимых друг от друга и чужеродных, актов познания служит гносеологическим основанием онтологического обособления общего и частного. Вместо того, чтобы выступать как познание реальных, материальных вещей, процессов, явлений в закономерных взаимосвязях их существенных свойств, понятие само превращается в особую идеальную вещь или сущность — в духе платонизма и «реализма» средневековой философии. Но исходя именно из такого понимания общего как обособленного от частного, Беркли и пришел к отрицанию общего и растворению его в частном. Таким образом, если Гуссерль критикует Беркли, выявляя ряд слабых мест в его концепции, то, с другой стороны, Беркли заранее опрокидывает концепцию Гуссерля, так как свои основные аргументы против существования общего он извлекает в принципе из той именно трактовки общего, которую защищает Гуссерль.

Вопрос о соотношении общего и частного-коренной вопрос теории обобщения и всей теории познания в целом. Абстрагирование общего в научном понятии не может означать отрыва его от частного. Отрыв общего от частного означает вместе с тем и отрыв общего понятия от предметов и явлений действительности. Отрыв понятий от предметов и явлений действительности, осуществляемый посредством отрыва общего от частного, неизбежно ведет к тому, что мышление в понятиях сводится к мышлению о понятиях, обособленных от их предмета. Дело, начатое таким образом, доводится до своего логического конца, когда к тому же еще и само понятие сводится к его определению. Это и есть тот путь, который с неизбежностью приводит к формалистическому пониманию мышления в понятиях. Подмена мышления о предметах и явлениях действительности оперированием с понятиями, обособленными от предметов, и с их дефинициями и есть основа формалистического подхода к мышлению. На самом деле мышление в понятиях никак не сводится к мышлению о понятиях; оно есть прежде всего познание предметов этих понятий.

Обобщение, выражающееся в абстрактных научных понятиях, возникает в результате 1) анализа, посредством которого существенное дифференцируется от несущественного (первое в качестве существенного необходимо выступает как общее для данной категории явлений, второе — как частное, специфицирующее отдельные явления); и 2) абстракции, посредством которой общие свойства, входящие в понятие, извлекаются из явления в его конкретности и «идеализируются», берутся в чистом виде, не осложненном посторонними привходящими обстоятельствами, маскирующими или осложняющими их собственную природу в ее внутренних закономерностях (пример: понятие «идеального газа», строго отвечающего законам Бойля-Мариотта и Гей-Люссака). С ролью абстракции в обобщении связаны так называемые «определения

4. Рубинштейн СЛ. 97

через абстракци ю» и, значит, вообще вопрос об определении и образовании понятий. При определении через абстракцию исходят из неких эмпирических данных объектов (например, из эмпирически данного множества предметов при определении числа, из эмпирически данных фигур — при определении геометрических образований) и образуют абстрактное понятие, фиксируя те свойства данных объектов и те отношения между ними, которые остаются инвариантными при преобразованиях, которым они могут подвергнуться. В обобщенной форме отношение, посредством которого при определении через абстракцию образуется понятие, обозначается как «эквивалентность», равнозначность двух или нескольких объектов. Эквивалентность — отношение типа равенства, обладающее свойством коммутативности (если а ~ b, то и b ~ а) и транзитивности, (если а ~ b и b ~ c, то и а ~ c). Посредством эквивалентности, исходя из множества предметов, определяется тождественность понятия, образованного из них таким образом. Так, например, направление определяется как свойство, общее всем параллельным прямым, остающееся инварантным при переходе от одной из параллельных прямых к любой другой. (Такое определение направлений считается обоснованным, поскольку отношение параллельности обладает теми же свойствами — симметричностью и транзитивностью, что и отношение эквивалентности, а также равенства.) Аналогично геометрическое образование и его форма (треугольник, круг и т.д.) определяются как то в фигуре, что остается инвариантным при изменении положения и величины. Число определяется, как то свойство множества, которое остается инвариантным при соотнесении его элементов так, что каждый элемент одного множества однозначно соотносится с элементами другого множества.

В определении через абстракцию определяемое выступает как нечто (x), которое остается инвариантным при некоей группе преобразований, без прямого определения того, чтб оно в своей специфичности есть.

Вместо того, чтобы определить позитивное содержание понятия через внутренние закономерные соотношения сторон или свойств соответствующего явления и показать его инвариантность по отношению к признакам, от которых абстрагируются, при определении через абстракцию понятие характеризуется его независимостью (инвариантностью) по отношению к тому, от чего абстрагируются. Специфику этого и возможность другого, генетического, конструктивного пути можно уяснить себе на примере числа.

Через абстракцию число определяется посредством равночисленности исчисляемых множеств. Другой путь его определения — конструктивный — осуществляется, исходя из единицы, по принципу полной индукции. При таком обоосновании числи числа выступают в своих внутренних взаимоотношениях как упорядоченные множества, посредством которых при счете упорядочивается и исчисляемое. Каждое число определяет численность множества (а не наоборот, как при определении числа через абстракцию). При этом специально показывается, что результат счета не зависит от порядка, в котором он производится (таким образом инвариантность по отношению к несущественным внешним отношениям обосновывается, исходя из закономерности внутрених отношений). Определение числа через равночисленность соотносимых множеств (при определении через абстракцию) скрыто предполагает упорядочение самих отношений и, значит, соотносимых множеств. При определении через абстракцию утверждается определенность числа посредством равно-численных множеств, но этим не вводятся индивидуально определенные числа.

Об «определениях через, абстракцию» см.: Weyl H. Philosophic der Mathemacik und der Naturwissen-schaft: Handbuch der Philosophic. Mlinchen; Berlin, 1927. S. 9-10, 101-102. Принцип определения через абстракцию имелся уже у Лейбница. Он отчетливо сформулирован у Фреге (Frege). Определения через абстракцию сейчас широко применяются в математике и физике, в теоретическом естествознании (см. примеры дальше).

При таком определении понятие является неким x, определенным лишь постольку, поскольку оно должно отвечать известным условиям — инвариантности при некоторых преобразованиях внешних по отношению к нему свойств, от которых понятие должно быть отвлечено; оно лишено каких-либо собственных («внутренних») определений (в переменную здесь, таким образом, превращают не то частное, внешнее, привходящее, от чего абстрагируют, а обще е). Поэтому посредством определения через абстракцию при таком ее понимании создается «ф ормальна я» система, безразличная к внутреннему содержанию, к свойствам объектов, о которых идет речь. Поэтому, например, Вейль, вообще не стоящий на позициях формализма, говоря об определении через абстракцию, в этой связи заявляет: «Математику совершенно безразлично, что такое круги» («Es ist fur den Mathematiker ganz gleichgliltig, was Kreise sind»). Ясно, что такое утверждение ведет к отрытому формализму. Конечный смысл этого утверждения применительно к математике выразил Рассел в своем известном афоризме: «Математика — это наука, в которой мы не знаем, ни о чем мы говорим, ни того, истинно ли то, что мы утверждаем». (О второй части этого положения см. дальше.)

Идя далее таким путем, в конечном счете, приходят к представлению об обособленном существовании, с одной стороны, эмпирических объектов, с другой — идеальной области понятий. Понятия, определяемые через абстракцию указанным выше способом, отталкиваясь от эмпирических вещей, не являются в собственном смысле слова познанием этих вещей. Они в лучшем случае — рабочий аппарат (совокупность инструментов), которым пользуются при познании и о котором можно разве сказать, что им удобно или экономно работать, но нельзя утверждать, что он истинен.

Не приходится, значит, отождествлять специальную форму определения через абстракцию с общим положением о роли абстракции в научном познании. В абстракции, о которой выше шла речь, на передний план выступает ее позитивная сторона — то, чтб абстрагируют в его закономерных внутренних взаимосвязях и взаимозависимостях независимо от внешних обстоятельств. Так, в отношении газа на передний план выступает постоянное отношение между давлением и объемом. Поскольку оказывается, что это соотношение остается постоянным при неизменной температуре, и нарушается при ее изменении, формулировке закона (Бойля-Мариотта) уравнивают температуру, т.е. абстрагируются от ее изменений с тем чтобы затем определить эффект изменения температуры, абстрагируясь от изменения давления, связанного с изменением температуры (в результате приходят к закону Гей-Люссака).

Всякое определение понятий связано с выявлением инвариантных свойств и отношений (точнее, свойств в их отношениях), но на передний план в нем могут выступать инвариантные закономерные взаимоотношения свойств внутри того, что абстрагируется. (Внутренние закономерности — это и есть закономерные соотношения внутри того, что абстрагируется; внешним по отношению к ним является то, от чего абстрагируются.) Так как научная абстракция имеет, как мы видели выше, свое основание в природе самих вещей и явлений дейстительности, то и членение того, что абстрагируется из явлений и фиксируется в понятиях о них, и того, от чего при этом абстрагируются, т.е. внутреннего и внешнего, выражает структуру самой объективной реальности, и, значит, имеет «онтологическое» основание.

Строгие научные понятия точных наук строятся на основе внутренних закономерностей изучаемых явлений и имплицитно их выражают. Возникающие в результате абстракции научные понятия не образуют поэтому области, особобленной от явлений. Научные понятия являются их познанием. Менее всего наука, идущая путем абстракции, неразрывно связанной с анализом, может сказать, что ей «безразлично», что есть изучамые ею явления. Наоборот, ответить на -этот вопрос, раскрыть природу

Weyil Н. Philosophic der Mathematik und Naturwissenschaft… S. 8-9.

изучаемых явлений в их закономерных взаимосвязях и взаимозависимостях — такова задача как раз научного познания. К ее разрешению и ведет научная абстракция, приводящая к научным обобщениям, выражаемым в научных понятиях.

Можно выделить три основных пути обобщения. Первый путь — элементарное эмпирическое обобщение, которое совершается в результате сравнения посредством выделения тех общих (схожих) свойств, в которых сходятся сравниваемые явления. Это локковское обобщение. Такое обобщение, во-первых, не гарантирует того, что общее, выделяемое таким образом является вместе с тем и существенным для данных явлений, как это должно быть в научных обобщениях. Такой путь может быть практически использован и фактически используется на начальных стадиях познания, пока оно не поднимается до уровня теоретического знания. Поскольку существенное в явлениях определенного рода необходимо является общим для них, общее может быть эвристически использовано как индикатор существенного. Однако из того, что существенное закономерно является общим, не следует, что общее необходимо существенно; в этом прежде всего заключается ненадежность, а значит, несовершенство такого обобщения. Во-вторых, такое обобщение есть лишь отбор из числа эмпирически, непосредственно, чувственно данных свойств; оно не способно поэтому привести к открытию чего-либо сверх того, что дано непосредственно, чувственно, В-третьих, наконец, общее, к которому приходят таким образом, остается в пределах эмпирических констатаций. В отличие от обобщения путем анализа и абстракции, оно не создает возможности выведения строгих законов, характеризующих точные науки.

Этот путь восхождения от частного к общему и наведения мысли на эмпирические закономерности образует остов индукции, которая в той или иной логической обработке возводилась сторонниками сенсуалистического эмпиризма — от Бэкона до Мил-ля — в ранг основного метода научного познания, якобы, единственного метода, способного давать новые обобщения. Как таковая, она противопоставляется дедукции, заключающейся, якобы, лишь в приложении уже имеющихся обобщений к тому или иному частному случаю и неспособной приводить к новым обобщениям. Таков элементарный способ обобщения, дающий предварительные эмпирические обобщения низшего порядка. Второй путь, — это обобщение через анализ и абстракцию, о котором выше шла речь.

Третий способ обобщения заключается в самом процессе выведения или дедукции. Так, отправляясь от теоремы, согласно которой сумма углов треугольника равна двум прямым, доказывают, что сумма углов многоугольника с числом сторон n равна 2d(n — 2). Доказательство — дедуктивное — этой теоремы есть обобщение, поскольку оно распространяет положение, доказанное для треугольников, являющихся частным случаем многоугольников, на любые многоугольники. Подобным же образом обобщением является всякое рассуждение, исходящее из положения, согласно которому некое число n обладает известным свойством, и доказывающее, что в таком случае этим свойством обладает также число n + 1. Всякое обобщение, относящееся ко всем числам, совершается посредством доказательства того, что, если этим свойством, констатируемым по отношению к единице, обладает число n, то им обладает и число n + 1. Подобным же образом, констатировав, что определенным свойством обладает некое четное (или нечетное) число, и доказав то положение, что им в таком случае обладает всякое число 2n или 2n — 1, его обобщают в отношении всех четных (или нечетных) чисел. Этот способ обобщения обычно именуется полной или совершенной индукцией.

Характеристика этого способа обобщения путем доказательства как индукции связана с неверным исходным представлением, будто всякое выведение или деду-цирование одного положения из другого совершается посредством силлогизмов, представляющих собой приложение общего положения к частному случаю. Из этого делается вывод, что всякая дедукция, всякое выведение одного положения из другого,

представляет собою умозаключение от общего к частному. Поэтому обобщение, переход от частного случая к общему положению был отнесен к индукции. Под индукцией ученые от Бэкона до Милля разумели то эмпирическое обобщение, не имеющее доказательной силы, о котором шла выше речь.

Умозаключение, которое обозначается полной индукцией, потому что оно ведет от частного к общему, есть вместе с тем дедукция, если под дедукцией разуметь доказательное выведение одного положения на основе других, из которых оно с необходимостью следует. В понятии дедукции обычно неправомерно сливались два различных понятия, а именно: под дедукцией разумели, с одной стороны, необходимое выведение одного положения из другого, доказательное рассуждение, с другой — рассуждение, идущее от общего к частному. Но умозаключение, являющееся дедукцией в первом значении этого термина, может быть индукцией во втором его значении. На самом деле, рассуждение, необходимое и доказательное, может и не быть рассуждением, идущим от общего к частному. Необходимое и доказательное рассуждение может идти и от частного к общему, примером чего и является полная индукция. Наличие того, что было названо полной или совершенной индукцией, т.е. умозаключение, которое совершается посредством доказательного выведения одного положения из другого и вместе с тем обобщает, означает, что нельзя сводить теоретическое познание, совершающееся посредством доказательного выведения новых положений, к силлогизмам, идущим от общего к частному. И самый

силлогизм — не есть только дедукция, обособленная от индукции, не только переход от общего к частному в отрыве от обратного, встречного движения от частного к общему.

В обычной схеме силлогизма: A есть B, B есть C, следовательно, A есть C — скрыто заключенное в силлогизме обобщение (только поэтому силлогизм и представляется некоторым его критикам не как содержательное умозаключение, а как «ученое» пустословие). Логическая схема силлогизма фиксирует отношения, которые складываются врезультате определенной познавательной деятельности (как это и должна делать всякая логическая схема или формула), не раскрывая познавательного процесса, который к этому результату приводит. В силлогизме общее положение (A или B) применяется к частному случаю (C); для того чтобы это было возможно, нужно, чтобы C выступило в ходе умозаключения в новом обобщенном качестве А: собственно познавательное звено силлогизма заключается в том, чтобы включенный в систему отношений данного рассуждения частный случай, первоначально данный в качестве C, выступил обобщенно в другом своем качестве А. За «переносом» общего положения на новый частный случай здесь, как и вообще, стоит обобщение. Силлогизм всегда является содержательным умозаключением только тогда, когда его общая посылка выражает необходимую связь, а меньшая обобщает частный случай так, что он выступает как член этой связи: в силлогизме А есть B, B есть C, А есть C — B конкретизируется как C и C обобщается как B. Общее положение применяется к частному случаю только тогда, когда частный случай выступает в своих общих качествах.

Нельзя рассматривать силлогизм только как применение общего положения к частному случаю и исключать оборотную сторону того же процесса — обобщение,

«Есть поэтому, как мы еще увидим, все основания говорить о единстве дедукции и индукции, их взаимосвязи и взаимопереходе друг в друга — если при этом иметь в виду умозаключение от общего к частному и от частного к общему.

См. об этом подробнее статью автора в жури. «Вопросы философии». (1957. № 5. С. 112.) Индукция как наведение на мысль об общем в результате сравнения, сопоставления, аналогии при этом сохраняется как умозаключение эмпирического познания, не поднявшегося еще до уровня познания теоретического; различия между умозаключениями от частного к общему и от общего к частному и различия между эмпирическим наведением и теоретическим выведением вообще должны быть отчленены Друг от друга.

лежащее в основе «подведения» частного случая под общее правило (положение). Теоретическое познание, совершающееся посредством доказательного выведения одного положения из других, не только, как мы увидим, предполагает обобщение, но и ведет к нему. Обобщение и теоретическое познание взаимосвязаны.

Обобщение является необходимой предпосылкой теоретического познания. Решить задачу теоретически значит решить ее не только для данного частного случая, но и для всех однородных случаев. Теоретическое познание предполагает обобщение. Обобщение, полученное в результате анализа и абстракции, создает возможность теоретического познания.

Обратимся к простому примеру. Так, мы можем констатировать, что числа 24, 48, 80, 120, 224 делятся на 8. Пока мы имеем ряд частных случаев, делимость каждого из этих чисел на 8 может быть лишь эмпирически констатирована, но перейдем к анализу состава этих чисел. Анализ показывает, что первое из них может быть выражено в форме 5`2 — 1, второе в форме 7`2 — 1, третье в форме 9`2 — 1, четвертое может быть представлено в виде 11`2 — 1, пятое — в виде 15`2 -1; 5, 7, 9, 11, 15- нечетные числа. Всякое четное число может быть обобщенно обозначено в виде 2n. Это обобщение основывается на анализе четного числа, выделяющем в нем в качестве общего существенного признака множитель 2 и переменную (n), различные значения которой специфицируют разные четные числа. Исходя из этого, каждое нечетное число может быть обобщенно выражено в виде 2n — 1. Каждое из вышеупомянутых чисел может быть теперь обобщенно выражено формулой (2n -1)`2 -1. Если раскрыть скобки, получаем 4n`2 — 4n + 1 -1 = 4n`2 — 4n = 4n(n — 1). Либо n, либо n — 1 необходимо является числом четным, т.е. содержит множитель 2. Следовательно, произведение 4n(n — 1) всегда, при любом n, делится на 8.

Таким образом в результате анализа состава числа и его обобщенного выражения совершается переход от констатации к теоретическому доказательству. Теоретическое рассуждение приводит к доказательству общего положения, устанавливающего делимость на 8 не только для того или иного числа, которое мы фактически смогли разделить на 8, но и любых чисел определенной обобщенно сформулированной структуры, в том числе и таких, которые мы никогда не пробовали делить на 8.

Всякое теоретическое познание начинает с констатации фактов, отдельных случаев, с эмпирических данных, и ни с чего другого оно начинаться не может. Но если познание, не ограничиваясь набором частных случаев, углубляется в их анализ, связанный с абстракцией, и переходит к основанному на них обобщению, оно на известном уровне анализа переходит с внутренней необходимостью в познание теоретическое; это последнее дает новые знания о независимой от нее реальной действительности, недоступное познанию, остающемуся на уровне эмпирических констатаций. Наличие такого теоретического познания несомненно: существование теоретической физики, вообще теоретических наук — факт; все попытки позитивистов разных толков свести все познание к экономному описанию эмпирических данных находятся в противоречии прежде всего с этим позитивным фактом. Но наличие его вызывает серьезные вопросы.

Два основных вопроса встают здесь прежде всего.

1. Как можно, оперируя см ы елями, познавать вещи, приходить к истинам, значимым для чувственных данных опыта?

2. Как путем выведения из ограниченного числа исходных положений (аксиом) можно извлечь что-либо сверх того, что в них уже первоначально заключено, и неограниченно приходить ко все новым познаниям? Как возможно теоретическое познание? В этом, собственно, и заключается основной вопрос кантовской «Критики чистого разума» — о возможности «чистого познания» априори. На базе дуалистических предпосылок кантовской философии он выступал в форме вопроса: «Как возможны синтетические суждения априори?», т.е. суждения, добываемые посредством доказательного, логически необходимого вывода и дающие вместе с тем познания, выходящие за пределы того, что уже заключено в определении исходных понятий. Конкретизировался вопрос о возможности «чистого познания» априори для Канта как вопрос о том, как возможно математическое естествознание, т.е. каким образом вещи, данные в чувственном опыте, оказываются в соответствии с результатами, получаемыми в результате оперирования не над самими вещами, а математическими положениями, т.е. мыслями. Не значит ли это, что вещи подчиняются мыслям, что разум предписывает законы природе?

Основным препятствием для ответа на первый вопрос является дуалистическое обособление мышления от бытия, от его объекта. Именно это обособление придает вопросу острую парадоксальность, толкающую на неверные решения, и делает его неразрешимым.

Основным препятствием для ответа на второй вопрос служит ложное представление, будто теоретическое познание, совершающееся путем доказательных умозаключений, сводится к оперированию над суждениями (большими и малыми посылками), якобы, обособленными от мысленного оперирования над объектами этих суждений.

Оба вопроса, в конечном счете, сходятся. Они представляют собой гносеологический и логический аспекты одной и той же кардинальной проблемы. Сведение теоретического мышления в понятиях о вещах к мышлению о понятиях, обособленных от вещей, необходимо связанное с отнесением всякого знания о предметах к сфере лишь эмпирического познания, есть не что иное, как другое выражение все того же обособления мышления от объективной действительности. Превращая рассуждения о предметах понятий в рассуждения о понятиях, неизбежно превращают далее сами рассуждения о понятиях в рассуждения о терминах (в этом — корни семантического формализма, который заменяет положения о вещах положениями о терминах).

Ближайшей отправной точкой для решения как логического аспекта проблемы, так и проблемы в целом, является то положение, что в необходимом, доказательном рассуждении мы соотносим между собой не суждения и понятия, а предметы этих понятий, применяя к ним суждения, входящие в умозаключения в качестве их посылок. В дедуктивном рассуждении мы оперируем не с понятиями, обособленными от предметов, а с предметами, объектами этих понятий.

Поясним это положение на примере геометрического доказательства. В геометрическом доказательстве существенную роль играют построения; построения — душа, нерв геометрического доказательства. Но что, собственно, представляют собой построения? Построение — это соотнесение не понятия, например окружности, с понятием треугольника, как они даны в их определении, а определенной в соответствующих понятиях окружности, проходящей через такие-то точки (например, вершину данного треугольника), с треугольником, вершины которого лежат в данных точках А, В, С. Построение как звено геометрического доказательства — это соотнесение геометрических образований через подстановку в общие формулы (прямые, треугольники, окружности и т.п.) частных значений. В этом суть построения.

При таком определении построения ясно, что наше положение, согласно которому построение новых объектов и оперирование с ними является существенно необходимым звеном доказательства, конечно, никак не означает, что доказательство совершается не путем рассуждения, а путем черчения. Оно означает только, что само рассуждение есть соотнесение его объектов, определенных в понятиях, а не этих последних самих по себе, объектов, которые имеют не только общие признаки, фиксированные в определении соответствующих понятий, но и частные признаки, посредством которых они соотносятся друг с другом.

Подстановка частных значений, без которых невозможно никакое доказательство, это и есть не что иное, как логическое выражение того положения, что в теоретическом рассуждении, в ходе которого мы выводим (дедуцируем) новые положения, мы, рассуждая в понятиях, оперируем с объектами этих понятий. Рассуждение — самое общее — возможно только, пока общее содержание понятий, фиксированное в соответствующих дефинициях, не оторвано от частных определений соответствующих объектов. Как толко эта связь разрывается, всякая возможность рассуждения, доказательства, теоретического познания, при котором движение мысли приводит к познанию его объекта, обрывается. Именно в неотрывной связи мысли с ее объектом заложена возможность выводить новые познания.

Известно, что именно рассуждение, приводящее к образованию дедуктивной системы положений, было использовано для того формалистического представления, будто мышление независимо от своего объекта». «Формалистическая» трактовка мышления неразрывно связана с дуалистической трактовкой соотношения мышления и бытия. Формализм — следствие и логический эквивалент дуализма. Отрицание формализма не означает, конечно, отрицания того, что у мышления есть своя форма, отличная от его содержания — так же как признание этого очевидного факта не может служить основанием для формализма. Одна и та же форма может оказаться применимой к разному содержанию, поскольку оно имеет и нечто общее, выступающее в его форме. Это не значит, что форма независима от содержания, от объектов мысли: это значит только, что она есть результат далеко идущего обобщения и потому независима от частных особенностей объектов мысли.

Формальные системы в специфическом смысле слова возникают в результате обобщения отношений. Обобщения по отношению есть уже при элементарном (первосигнальном) обобщении — при генерализации. Генерализацией по отношению является, например, генерализация по прерывистости звука (пользуясь примером, к которому прибегал Павлов)». Это в принципе такая же генерализация, как генерализация по громкости, тембру или любому другому качеству звука, но только, как отмечал Павлов, более сильная. Она открывает более широкие возможности для обобщения, чем генерализация по тому или иному свойству, В то время как генерализация по тому или иному свойству распространяется только на различные значения этого свойства, генерализация по отношению (например, по прерывистости звука) распространяется сразу на все значения разных свойств соответствующих объектов (звуков), стоящих в данных отношениях (прерывистости). Обобщение по свойству всегда совершается как бы в одном измерении, обобщение по отношению — многомерно: оно всегда совершается сразу в нескольких измерениях, распространяется на области, состоящие из значений разных свойств. В частности, генерализованное отношение по прерывистости звука переносится на звуки любой громкости, тембра и т.п.; оно, следовательно, шире генерализации по какому-либо свойству звука (например, его громкости); однако ничего «формального» в формалистическом смысле прерывистость звука, его ритма в себе не заключает. Это такое же явление, как сам звук или любое из его свойств.

Для ясности нелишним будет пояснить термин «объект». Объектом познания, мышления в целом является объективная действительность. Различные науки изучают различные формы, стороны ее; абстрактные понятия, объективированые в слове, имеют их своим объектом: формы, стороны, свойства бытия — объекта мысли в процессе абстрактного познания, в свою очередь, выступают как относительно самостоятельные объекты мысли.

Отсюда представление о формальной истине, о двух истинах — формальной и материальной. На самом деле, так называемая формальная истинность — это предварительное условие, минимум истины, которая всегда содержательна, «См.: Павловские среды. Т. III. С. 137-138, 152-153, 284-285, 325-326, 392.

Нечто аналогичное есть и в сфере понятийного (второсигнального) обобщения. И здесь — в силу указанных выше оснований — обобщение по отношению предметов мысли шире, чем обобщение по любому из их свойств; оно может заключать в себе обобщение по ряду параметров, охватывая разные значения всех их свойств. В качестве формальногопо преимуществу выступает именно знание, основанное на генерализации отношений. Формальная система, основанная на генерализации отношений между теми или иными объектами, абстрагируется от всех свойств объектов, не включает их в эксплицитной форме в свой состав. Однако в такой дедуктивной системе объекты — члены этих генерализованных отношений — не выпадают вовсе, они представлены в ней посредством неопределенных терминов в виде переменных. Пока не место этих переменных в качестве их значений не подставлены определенные объекты, ни одно из звеньев такой дедуктивной системы не представляет собой суждений, положений, о которых можно сказать, что они истинны или неис-тинны». Это лишь так называемые пропозициональные функции, которые становятся суждениями, истинными или ложными положениями, вообще приобретают «смысл», т.е. мыслительное содержание, только тогда, когда они относятся к определенным объектам. На место неопределенных терминов, фигурирующих в качестве членов генерализированных отношений дедуктивной системы, можно подставить разные объекты, но нельзя не подставить никаких. Формальная дедуктивная система — это, следовательно, еще вообще не знание, а только остов знания.

Форма всегда предполагает то или иное содержание. Для того чтобы уяснить себе различие между логикой, имеющей дело с содержательной формой мысли, и логикой формальной, стоит сравнить, например, понятие импликации в аристотелевской логике, которая не была формальной логикой в том смысле, какой этот термин приобрел после Канта, с понятием импликации в современной символической логике. В аристотелевской силлогистике отношение импликации или следования (X :» Y) (если суждения P\1 и P\2 истинны, то истинно и суждение P\3), т.е. соотношение истинности двух или нескольких суждений, основывается на взаимосвязи их содержания. Иначе обстоит дело в современной символической логике. Так, например, Гильберт и Аккерман вводят соотношение X :» Y («если X, то Y»), но тут же они поясняют: «Соотношение «если X, то Y» не следует понимать как выражение для отношения основания и следствия». Напротив, высказывание «X :» Y» истинно всегда уже в том случае, когда X есть ложное или же Y — истинное высказывание. Так, например, следующие высказывания следует считать истинными: «Если дважды два равно 4, то снег бел». «Если дважды два равно 5, то снег бел». «Если дважды два равно 5, то снег черен».

Ложным же было бы высказывание: «если дважды два равно 4, то снег черен». Отношение X :» Y означает здесь высказывание, которое ложно в том, и только в том, случае, когда X истинно, а Y ложно.

Отсюда утверждение Б. Рассела, что математика есть наука, в которой мы не знаем ни того, о чем мы говорим, ни того, истинно ли то. что мы утверждаем.

Гильберт Д., Аккерман В. Основы теоретической логики. М» 1947. С. 20-21. Отношение суждений по истинности в аристотелевской логике основывается на связи и зависимостях предметного содержания этих суждений и является производным от него: формализированная же математическая логика рассматривает характеристики суждений по истинности в абстракции от взаимосвязи и зависимости их предметного содержания. Взятые вне зависимости от него характеристики «высказываний» — «истинное, неистинное» — превращаются просто в два значения неких переменных; эти значения с успехом могут быть обозначены, как, скажем, 0 и 1; по отношению к ним могут быть установлены некие правила счисления; формализируя таким образом логику, утрачивают то, что, собственно, специфично для нее. Рассел то считал свою логику частью математики, то математику частью логики. На самом деле ни одно, ни другое не точно; формализированная математическая логика — это не логика и не математика, а совокупность пропозициональных функций, которые могут быть превращены в предмет логики или математики при соответствующей интерпретации этой формальной системы, т.е. подстановке под нее соответствующих значений.

Сформулированное таким образом отношение импликации легко представить формалистически — как вовсе независимое от содержательного отношения суждений, которые в него входят. На самом деле импликация в современных аксиоматизи-рованных системах логики представляет собой генерализацию отношений, заключенных в обычной аристотелевской импликации — как отношений основания и следствия. (Общим для отношения X :» Y в понимании, например, Гильберта и для отношения основания и следствия является то, что как в одном, так и в другом случае при истинности X истинным должно быть и Y). В результате генерализации понятие импликации и абстрагируется от ряда первоначальных его свойств.

Такой аксиоматический анализ понятия импликации, как и других понятий логики, правомерен и важен. Неверен не он, а формалистическое толкование его результатов, согласно которому понятие импликации, корни которого — в содержательных отношениях суждений, связанных с отношениями основания и следствия, вовсе отрывается от всякого содержания.

В формальной дедуктивной системе из одного положения следует другое, и это следование остается всегда истинным независимо от «материальной» истинности исходных посылок. Рассуждение одной и той же формы (например, категорический или гипотетический силлогизм) применимо к разным объектам и не зависит от их частных особенностей. В этом смысле рассуждение всегда формально; его форма имеет обобщенный характер по отношению к содержанию. Правила дедуцирования сохраняют свою силу и при истинных и при неистинных посылках, но если заменить истинные и неистинные суждения, служащие посылками и заключением, «пропозициональными» функциями, не являющимися ни истинными и ни ложными, — как это делает математическая логика, — то и дедуктивный алгоритм может представляться не истинным и не неистинным, а чисто условным, конвенциональным, будто бы совершенно произвольно устанавливаемым. Между тем на самом деле он есть результат абстракции и генерализации содержательных отношений определенной области объектов, которая затем выступает как одна из интерпретаций извлеченной из нее формальной системы.

Всякая формальная дедуктивная система (например, геометрия, формализиро-ванная посредством аксиоматического метода Гильберта) извлекается путем абстракции из определенной системы «идеализированных» объектов, отношения которых она генерализирует. В отношении этой системы объектов к этой дедуктивной системе нет ничего «конвенционального». Она выражает отношения, которые необходимо существуют между данными объектами. Возможность других интерпретаций той же форма-лизированной системы геометрических положений является результатом генерализации этих отношений. Под неопределенные термины этих отношений в дедуктивной системе можно, в силу широты генерализации по отношениям, подставить разные объекты, однако, никак не вообще любые, безразлично какие, а только те, которые удовлетворяют исходным отношениям данной дедуктивной системы; для переноса той же дедуктивной системы на другие объекты (для другой их интерпретации) необходимо установить, что к новым объектам применимы те отношения, из которых исходит дедуктивная система. Ни в какой интерпретации дедуктивная система не конвенциональна, она всегда имеет реальную фактическую основу во взаимоотношении соответствующих объектов; при всей своей формальности, основывающейся на обобщении отношений между ними, дедуктивная система не независима от них. Это относится и к самим правилам дедуцирования. Они основываются на таких свойствах отношений, как рефлексивность (а = а), симметричность

Конвенционализм, таким образом, — естественное следствие формализма, который, в свою очередь, является логическим выражением обособления — в плане гносеологическом — мысли от бытия. Вырастает он, как мы видим, из неправильного истолкования дедуктивного знания, основывающегося на обобщении отношений.

(a = b » b = а), транзитивность (a = b, b = c » a = c) и т.п. Дедуктивное построение знания о какой-либо совокупности объектов мысли возможно во всех тех, и только тех случаях, когда отношения, существующие между ними, обладают свойствами такого рода. Значит, и правила дедуцирования, самый логический аппарат рассуждения в своей предельной обобщенности, максимально независимый от частных свойств объектов, к которым он применяется, не независим вовсе от этих последних. Вся аристоте-левская логика, в центре которой стоят отношения импликации, «включения», построена путем генерализации отношений включения, существующих между индивидом и видом, видом и родом. Это логика классифицирующего естествознания. Она извлечена из соотношений организмов и применима к тем объектам, соотношения которых, будучи аналогичны отношениям включения индивида в вид и вида в род, обладают теми же формальными свойствами. Подобно этому, полная индукция, являющаяся, как мы видели, необходимым и доказательным рассуждением, идущим от частного к общему, применима только к тем и ко всем тем объектам мысли, совокупность которых — как совокупность множества чисел — образуется посредством многократного повторения одной и той же операции (в отношении чисел через прибавление к п единицы) или в которой каждый последующий член находится в таком же функциональном отношении к своему предшествующему, как этот последний к своему предшествующему. Каждый объект такой совокупности (класса объектов) может быть определен, исходя из свойств первого ее члена, через функциональное отношение последующего к предыдущему. Полная индукция — это определение таких объектов, обращенное в правило умозаключения о них. Таким образом и правила дедуктивного умозаключения находятся в зависимости от некоторых, хотя и предельно обобщенных свойств и отношений между объектами.

Итак, возможность посредством доказательного, необходимого рассуждения приходить к новым выводам основывается на том, что в ходе такого рассуждения мышление в понятиях оперирует над «идеализированными» посредством абстракции объектами этих понятий. Установление новых свойств и отношений между объектами мышления непрерывно вводит в рассуждение все новые частные посылки; умозаключение от общего к частному в нем непрерывно переходит в умозаключение от частного к общему и наоборот. Таков, по сути дела, кратко наш ответ на логический аспект поставленного выше основного вопроса. Показывая зависимость мышления от объектов мысли, этот ответ дает исходную предпосылку для ответа и на второй, гносеологический ее аспект — на вопрос о возможности теоретического познания действительности, т.е. о возможности, оперируя в ходе доказательного рассуждения мыслями, приходить к познанию вещей. Ответ на этот вопрос заключается, грубо говоря, в том, что теоретическое мышление отличается от эмпирического познания лишь глубиной анализа; теоретическое мышление познает вещи и явления действительности в принципе так же, как и эмпирическое знание. На известном уровне анализа эмпирическое знание закономерно переходит в теоретическое. Всякое теоретическое познание начинается с анализа эмпирических данных и приходит к их восстановлению в проанализированном виде, к их объяснению. Вопрос о том, в силу чего результат теоретических заключений сходится с эмпирическими данными в своем деловом, немистифицированном выражении является вопросом о том, каким образом при восхождении от абстрактного к конкретному мысленно восстанавливается та конкретность действительности, из которой исходил анализ, приведший к ее абстрактным определениям. Так преобразуется для нас основной вопрос теории научного познания, ответ на который в самой общей и грубой форме состоит в том, что оба эти процесса от непроанализированной конкретности действительности к абстрактной мысли и от нее обратно к конкретному представляют собой движение по одному и тому же пути, но в обратном направлении: естественно поэтому, что конечная точка движения мысли в целом в принципе совпадает с его исходной точкой или фактически — асимптотически бесконечно приближается к ней.

Проведенный выше анализ мышления, в частности, мышления абстрактного, сам остается абстрактным, пока мышление рассматривается, как это делалось нами до сих пор, в абстракции от языка. Мышление в собственном смысле слова без языка невозможно. Абстрактное мышление это языковое, словесное мышление. Надо, значит, включить в наш анализ мышления и это звено. Только с его включением мышление выступает в своей подлинной природе — как общественно обусловленная познавательная деятельность человека. Человеческое познание есть историческая категория. Оно не сводимо к моментальному акту, в котором знание возникает., чтобы тут же угаснуть. Познание в собственном смысле слова предполагает преемственность приобретаемых познаний и, значит, возможность их фиксации, осуществляемой посредством слова.

Язык, слово-необходимое условие возникновения и существования мышления в собственном, специфическом смысле. Лишь с появлением слова, позволяющего отвлечь от вещи то или иное свойство и объективизировать представление или понятие о нем в слове, благодаря такой фиксации продукта анализа, впервые появляются абстрагируемые от вещей идеальные объекты мышления как «теоретической» деятельности и вместе с ними и эта последняя. Применение анализа, синтеза, обобщения к этим «объектам», которые сами являются продуктами анализа, синтеза, обобщения, позволяет затем выйти за пределы исходного чувственного содержания в сферу абстрактного мышления и раскрыть стороны и свойства бытия, недоступные непосредственно чувственному восприятию. Будучи условием возникновения мышления, язык, слово — это вместе с тем необходимая материальная оболочка мысли, ее непосредственная действительность для других и для нас самих.

Вопрос о соотношении мышления и языка, мышления и речи принадлежит к числу наиболее сложных и дискуссионных. Трудность решения этого вопроса связана в значительной мере с неоднозначностью его постановки. При постановке этой проблемы иногда имеется в виду мышление как процесс, как деятельность, иногда — мысль, ее продукт; в одних случаях по преимуществу язык, в других — речь. Соотношение языка или речи и мышления берется то в функциональном, то в генетическом плане; в первом случае имеются ввиду способы функционирования уже сформировавшегося мышления и роль, которую при этом играет язык и речь, во втором — вопрос заключается в том, являются ли язык и речь необходимыми условиями возникновения мышления в ходе исторического развития мышления человечества или в ходе индивидуального развития ребенка. Понятно, что, если принимается во внимание главным образом одна из сторон проблемы, а выводы относятся затем ко всей проблеме в целом без дифференциации различных ее аспектов, то уже в силу этого решение неизбежно оказывается неоднозначным. Разнобой увеличивается еще и различием теоретических позиций, с которых к этой проблеме подходят.

Чтобы однозначно решить вопрос о соотношении мышления и языка, надо прежде всего правильно соотнести язык и речь.

Различие языка и речи было, как известно, введено в языкознание еще Ф. де Сос-сюром. Он различал la langue и ie langage» Мы не можем принять в общей концепции

Продемонстрировать этот разнобой может, например, «Symposium», посвященный речи и мышлению, в котором приняли участие выдающиеся зарубежные ученые, занимающиеся этими проблемами. В своем заключении организатор этого «Симпозиума» Ревеш вынужден был констатировать, что никаких общих итогов подвести нельзя, приходится лишь констатировать полнейший разнобой мнений по вопросу о языке и мышлении. (CM.: Acta Psychologica. Amsterdam, 1954. Vol. X. N 1-2).

«Saussure F. de. Cows de linguistique genrale. P., 1922. (русск, пер.: Соссюр Ф. де. Курс общей лингвистики. М.: Соцэкгиз, 1933; см., особенно: гл. Ill «Объект лингвистики», гл. IV «Лингвистика языка и лингвистика речи»). О языке и речи см. также: Gardiner А.Н. The theory of speech and language. Oxford, 1932 (2-d ed. — Oxford, 1951).

Соссюра того, что и речь и язык рассматривались им, в конечном счете, как психологические образования — с той лишь разницей, что язык относился к социальной психологии, а речь — к индивидуальной. Неприемлемы и основания, по которым Соссюр различал язык и речь, поскольку они строились на противопоставлении общественного и индивидуального. Но самое различение языка и речи вопреки высказывавшимся в последнее время взглядам должно быть сохранено. Вопрос заключается лишь в том, как, по каким линиям их следует разграничивать. Различая речь и язык, надо вместе с тем и соотнести их. Лишь взяв язык и речь в их единстве, можно правильно понять их отношение к мышлению.

Прежде всего, никак не приходится изымать из речи и относить к языку все языковые образования, оставляя за речью лишь деятельность как таковую, лишенную всякого языкового содержания. Язык — это определенный, общественно отработанный, национальный по своему характеру словарный состав и сложившийся у данного народа грамматический строй, выражающийся в определенных правилах (закономерностях) соотнесения слов в предложениях. Сами же конкретные предложения, которые в бесконечном числе высказываются людьми — устно и письменно, — относятся не к языку, а к речи: они образуют языковые явления, в которых реально только и существует язык. Речь есть языковое явление, которое только для языковеда выступает как «языковый материал» (Щерба); язык — словарное слово, совокупность грамматических правил — это языковедческие категории. Из языковых явлений языковед извлекает составляющие данный язык словарный состав и грамматику. Ни один язык не есть совокупность всего сказанного и написанного на данном языке. Отождествлять язык — предмет языкознания — с совокупностью всего сказанного и написанного на данном языке значило бы отнести к языкознанию все содержание литературы и науки, растворить в языкознании содержание всех наук.

Грамматика как часть языкознания изучает закономерности сочетания слов, но она не охватывает все возможные и реально встречающиеся закономерные сочетания слов. Все, что высказывается людьми — устно или письменно — все бесконечное многообразие возникающих в процессе высказывания предложений, по своему содержанию относящихся к любым областям жизни и знания, — это произведение речи, речевой деятельности людей. Речь — это использование средств языка индивидом сообразно с задачами, которые перед ним стоят, и условиями, в которых эти задачи возникают. Речь — это и речевая деятельность и речевые образования (текст). Язык же-это та совокупность средств, которые речь при этом использует. Это различие языка и речи еще целиком лежит в языковедческом плане. Его никак нельзя смешивать, как это сплошь и рядом делается, с соотношением языковедческого и психологического подхода к языку-речи. Психологический аспект имеется только у речи. Психологический подход к языку как таковому не применим; это в корне ошибочный психологизм, т.е. неправомерная психологизация языковедческих явлений.

Психологически проблема речи это прежде всего проблема общения посредством языка (и проблема мышления при овладении речью и использовании ее). Психологическое изучение развития речи раскрывает, как в процессе общения и обучения ребенок овладевает языком. Когда исследование сводится к инвентаризации грамматических форм, которые на каждом этапе могут быть зарегистрированы у ребенка,

В советской литературе вопрос о взаимоотношении языка и речи получил оригинальное и интересное освещение в работах акад. Л.В. Щербы. (Щерба Л.В. О трояком аспекте языковых явлений и об эксперименте в языкознании // Изв. АН СССР, Отд. обществ, наук. 1931. № 1; и др. работы. См. также: Смирницкий AM. Объективность существования языка. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1954.

«Формулировки Соссюра по этому вопросу, впрочем, не однозначны. Так, на с. 38 (Курс общей лингвистики.) Соссюр пишет: «Разделяя язык и речь, мы тем самым отделяем: 1) социальное от индивидуального…». Наряду с этим, на с. 34 мы находим правильное положение: «У речевой деятельности есть и индивидуальная и социальная сторона, причем нельзя понять одну без другой». «Это различение было проведено в выполненной у нас неопубликованной диссертации Ф.А. Сохина.

языковедческий подход применяется к самому формированию речи (в частности, ее грамматического строя) у ребенка. Однако при таком языковедческом подходе происходит лишь поэтапная инвентаризация языковых средств; самый процесс формирования речи как таковой при этом неизбежно выпадает. Изучение собственно формирования речи у ребенка требует психологического подхода, психологического исследования и заключается в раскрытии того, как в процессе общения (и обучения) ребенок осваивает родной язык, овладевает лексическими и грамматическими обобщениями, которые в нем заключены, и научается осуществлять обобщения, создавая из языкового материала соответствующие речевые «произведения»,

Различая, таким образом, язык и речь , можно теперь поставить вопрос о соотношении мышления как с языком, так и с речью .

Первым, естественно, встает вопрос о мышлении и языке. Язык, созданный народом и преднаходимый каждым к нему принадлежащим индивидом в качестве некоей общественно-отработанной и от него независимой «объективной реальности», является необходимой языковой (в широком смысле слова) базой мышления. Без нее отвлеченное мышление вовсе невозможно. У человека со сформировавшимся речевым мышлением фактически всякое мышление происходит на языковой базе. В самом процессе своего становления, даже еще до того, как оно породило и оформило определенные мысли, мышление совершается на основе грамматической схемы предложения как высказывания чего-то о чем-то. Самые же мысли, форми-См.: Гвоздев А.Н. Формирование у ребенка грамматического строя русского языка. М., 1949. T Различая язык и речь, надо и слово рассматривать в двояком качестве — как единицу языка и единицу речи. Как единица речи слово имеет в зависимости от условий его употребления, от контекста изменяющееся значение. Как единица языка слово имеет относительно устойчивое — «словарное» значение или ряд друг с другом связанных значений. См.: Ахманова О.С. К вопросу о слове в языке и речи // Докл. и сообщения филолог, факта МГУ. 1948. Вып. 5.

Это различение языка и речи необходимо учитывать и при решении вопроса о соотношении логики и грамматики. Пользуясь любым языком, человек может адекватно выразить логический строй мысли. Но то, что в одном языке непосредственно зафиксировано в грамматических категориях, в грамматическом строе языка, в других языках выражается при помощи лексических средств. Это выражение логических соотношений при помощи лексических средств представляет собой операцию, совершающуюся в речи при помощи речевых произведений. Спор между теми, кто утверждает, что существует полная эквивалентность логики и грамматики в любом языке, и теми, кто такую всеобщую эквивалентность отрицает, нередко обусловлен неоднозначной постановкой вопроса, неясностью в вопросе о соотношении языка и речи. Можно, вообще говоря, согласиться с Серрюсом (Serrus Ch.) Le parallelisme logico-grammatical. P. 1933) в том, что логические категории мысли не совпадают с грамматическими категориями языка (с. IX и ряд последующих). Из этого, однако, не следует, что для речи (le langage) соотношение мыслей остается чем-то внешним, поскольку — это «комбинирование слов и их отношений по правилам игры» (с. 185 той же книги), не имеющее ничего общего с логикой выражаемых речью мыслей. Против этого правильно возражают Д.П. Горский и Н.Г. Комлев. (К вопросу о соотношении логики и грамматики // Вопр. философии. 1953. № 6). Однако, рассматривая этот вопрос, они в своей статье оперируют не только грамматическими, но и лексическими категориями и имеют, по существу, дело не с языком как таковым, а с речью. Однако из того. что посредством языка в речи можно выразить логические соотношения мыслей, никак не следует, что «система грамматических категорий полностью соответствует системе логических категорий», как утверждается в той же статье (с. 68). Так, неадекватное понимание соотношения языка и речи делает невозможным не только решение, но и надлежащую постановку любого вопроса, связанного с соотношениями языка, речи и мышления.

Средствами языка можно в речи выразить все логические соотношения, но из этого никак не следует непосредственное соответствие или совпадение логического строя мысли с грамматическим строем языка как такового. С другой стороны, несмотря на это несовпадение, средствами разных языков в принципе можно в речи выразить отношения, фиксируемые логикой, и тем не менее соотношение логики и грамматики, логического строя мысли и грамматического строя языка для различных языков разное. В грамматическом строе разных языков как таковом непосредственно фиксировано разное логическое содержание. Это не значит, что люди, говорящие на разных языках, не могут выразить все многообразие логических отношений; это значит только, что, в зависимости от того, что из логики мысли непосредственно зафиксировано в грамматике языка разные задачи падают на долю речи.

На этот вывод толкает проведенное под нашим руководством исследование Л.И. Каплан; в пользу этого положения говорят и данные Ревеша, которые он сообщает в своей статье «Denken und Sprechen» (Acta psychologica (Amsterdam). 1954. Vol. X. N 1-2).

рующиеся в процессе мышления, возникают на базе слов, мыслятся посредством слов.

Неверно было бы, однако, на этом основании утверждать единство языка и мышления как формы и содержания, если при этом разуметь, что мышление сводится к содержанию языка, т.е. к значениям слова, а форма мысли к языку, к языковым формам. Мышление имеет свою форму — логическую, а язык свое содержание — значение слов, их фиксированную семантику, не изменяющуюся в результате каждого мыслительного акта индивида, а образующую устойчивую основу, из которой исходит и посредством которой осуществляется его мыслительная деятельность.

Семантика языка, значения слов, входящих в его словарный состав, представляют собой фиксированный итог предшествующей мыслительной работы народа. Каждый язык, фиксируя в значениях слов результаты познания действительности, по-своему ее анализирует, по-своему синтезирует выделенные анализом в значении слов стороны действительности, по-своему их дифференцирует и обобщает — в зависимости от условий, в которых он формировался.

Различие в мере обобщения и дифференциации явлений в системе языка выступает совсем резко, если сравнить языки, сформировавшиеся в очень разнородных условиях, и взять в них слова, непосредственно обозначающие эти условия. Так, например, в языке саами, как известно, имеется 11 слов, обозначающих холод, 20 разных слов для обозначения различных форм и сортов льда, 41 слово для обозначения снега. Различие в мере дифференциации явлений, фиксируемой в словарном составе языка, выступает здесь особенно рельефной

Различный способ анализирования и синтезирования явлений выступает и на ряде более частных примеров. Так, некоторые языки, например, русский, фиксируют в самом словарном составе различие речи и языка, обозначая их разными словами; в немецком же языке имеются слова «Sprache», «sprechen» и «Rede». Из них первое означает язык, второе и третье относятся к речи, но одно из них (sprechen) значит собственно говорить, а другое обозначает речь в смысле выступления (речь, произнесенную таким-то там-то по такому-то случаю). Русский язык не дифференцирует в своем словарном составе речь как единичное выступление и речь как деятельность, использующую язык для сообщения, выражающуюся в неограниченном числе отдельных речей — выступлений и отдельных высказываний, но зато фиксирует в самом языке приведенное выше различие речи и языка, нефиксированное в такой общности в словарном составе немецкого языка.

Таким образом, в русском и немецком языках фиксированы различные линии анализа языковых явлений. Совершенно очевидно, что это различие языков не исключает возможности высказать те же мысли и провести ту же точку зрения на соотношение языка и речи на немецком языке, какая здесь была высказана на русском. Но в русском языке различие языка и речи зафиксировано в языке, на немецком языке его надо провести в речи. Так конкретное соотношение языка и речи по отношению к разным языкам складывается по-разному.

Значение слов в разных языках по-разному фиксирует и синтезирование явлений. Так, например, русское слово «рука» объединяет, синтезирует в единое целое то, что французский, немецкий и английский языки анализируют, расчленяя на две составные части: bras и main; Arm и Hand. Это опять-таки, конечно, не исключает возможности, говоря на русском языке, дифференцировать разные части руки, а говоря на французском, немецком или английском языке, высказать нечто о руке в целом.

Изучая ход исторического развития познания мира человеком, зафиксированный в языках разных народов, можно, мы полагаем, выявить различия не только в мере, но и в формах, вструктуре обобщения, характерных для разных языков. Различия в форме и в мере обобщения, запечатлевшиеся в разных языках, не означают, конечно, что народы, у которых в ходе развития сложилась та или иная система языка, не могут, пользуясь им, мыслить сообразно логическому строю современного научного знания. Им только нужно формулировать в речи результаты своего мышления, продвинувшегося на более высокую ступень, чем та. которая зафиксирована в системе значений их языка.

Но этот анализ в первом случае и синтез — во втором надо будет осуществлять, используя средства языка в речи, — тогда как в русском языке этот синтез, а во французском, немецком и английском — соответствующий анализ дан уже фиксированным в языке.

То же можно сказать и об обобщении. В русском и английском языках фиксировано обобщенное понимание познавательной деятельности: в словах «знать» (по-английски «know») и «понимать» (по-английски «understand»). В немецком и французском языках нет таких обобщенных обозначений знания и понимания. Вместо них для знания имеются: по-французски — «savoir» и «connaitre», а по-немецки — «wissen» и «kennen»; из них первые означают знание в смысле знания, а вторые — в смысле знакомства. Подобно этому, в немецком языке нет слова, которое по своей обобщенности соответствовало бы русскому обобщенному «понимать» (французскому «comprendre» и английскому «understand»). Вместо него в немецком языке имеются лишь более частные — «verstehen» и «begreifen»; из них первое означает понимание с оттенком — «уловить смысл», второе — «постичь». Это опять-таки не значит, что нельзя, пользуясь любым из этих языков, сформулировать ту же теорию познания, высказать те же мысли о природе знания и понимания, как в обобщенном, так и в дифференцированном их понимании. Но обобщение и дифференциацию, которые в одном случае зафиксированы в самом словарном составе языка, в другом надо в результате дополнительной работы мысли, пользуясь средствами языка, сформулировать в речи. На базе разных языков, в которых зафиксированы разные итоги анализа и синтеза, дифференциации и обобщения, требуется разная дополнительная работа мысли, формулируемой в речи.

Примеры подобного рода можно умножать без конца. Мы не станем этого делать. Важен лишь и без того ясный общий в ы во д. В семантическом отношении язык — это определенная, в ходе исторического развития народа фиксируемая система анализа, синтеза, обобщения явлений. (Овладевая в процессе обучения речи родным языком, ребенок в умственном отношении делает именно это приобретение — осваивает определенную систему анализа, синтеза и обобщения явлений окружающего его мира).

В языке — в отличие от речи — заключен фиксированный результат познавательной работы предшествующих поколений, результат предшествующей работы мысли с фиксированнов нем системой анализа, синтеза и обобщения явлений. Мышление человека не ограничено отложившимися в языке результатами анализа, синтеза и обобщения явлений действительности. Опираясь на них, мышление людей непрерывно продолжает работу анализа, синтеза и обобщения, каждый раз по-новому, все глубже ее осуществляет, оформляя результаты этой непрекращающейся работы в речи».

Стоит отметить, что и числовой ряд анализируется и синтезируется в значениях слов в каждом языке по-своему. Так, например, число 95 — по-русски — девяносто пять (т.е. 90 + 5), по-немецки — «fUnf und neunzig» (т.е. 5 + 90), по французски — «quatre-vingt quinze» (т.е. 4 x 20+ 15). Таким образом, одно и то же число выражено на разных языках разной системой словесных значений при одном и том же понятийном содержании.

Безнадежна, таким образом, попытка современного семантического идеализма, как и всех его предшественников (номиналистов и пр.), свести мышление к языку или к речи — к совокупности слов и предложений, а эти последние — к лишенным смыслового содержания знакам и их сочетаниям. Нельзя свести мысль к языку и таким образом отделаться от нее потому, что в самом языке мы опять-таки находим мысль; в самом языке заключено познавательное содержание.

Частными выражениями вопроса о языке и мысли и о речи и мышлении являются вопросы о слове и понятии и о предложении и суждении.

По первому вопросу см.: Галкина-Федорук Е.М. Слово и понятие в свете учения классиков марксизма-ленинизма // Вести. МГУ, 1951. № 9. С. 105-125; Ее же: Слово и понятие. М., 1956: Беляев Б.В. О слове и понятии // Учен. зап. 1-го МГПИИЯ. 1954. Т. 8. С. 201-216. Экспериментальная фонетика и психология речи. 1954; Смирницкий А.Н. Значение слова // Вопр. языкознания. 1955. № 2. С. 79-89: Траиничек Фр. Некоторые замечаания о значении слова и понятии // Вопр. языкознания. 1956. № I. С. 74-76.

Совершаясь на базе языка, мысль оформляется в речи. Мысль не существует без языковой оболочки. Однако мышление и речь не совпадают. Говорить — еще не значит мыслить. (Это банальная истина, которая слишком часто подтверждается жизнью.) Мыслить — это значит познавать; говорить — это значит общаться. Заключаясь в познании, мышление предполагает речь, в которой оно получает языковую оболочку; заключаясь в общении, речь предполагает работу мысли: речевое общение посредством языка — это обмен мыслями для взаимопонимания. Когда человек мыслит, он использует языковый материал, и мысль его формируется, отливаясь в речевые формулировки. Но задача, которую он, мысля, разрешает, — это задача познавательная. Мышление — это работа над познавательным содержанием мыслей, получающих в речи языковую оболочку, отличная от работы над самой речью, над текстом, выражающим мысли. Работа над текстом, над речью — это отработка языковой оболочки мыслей для превращения последних в объекты осуществляемого средствами языка речевого общения как обмена мыслями в целях общения и взаимопонимания.

В этой связи решается и вопрос о «функциях речи». Рушится (сформулированная особенно резко К. Бюлером) концепция, согласно которой у речи несколько, по крайней мере две рядоположные функции: 1) функция обозначения (или Darstellung), вообще — семантическая функция и 2) коммуникативная функция — функция общения. У речи одна функция, одно назначение: служить средством общения. Но речевое общение, общение посредством языка специфично; специфика его заключается в том, что оно — общение мыслями. Связь речи с мышлением — не особая функция речи, а выражение ее специфической природы. С другой стороны у мышления одна «функция», одно назначение — познание бытия; связь его с речью, с языком не прибавляет к мышлению новой «функции», а выражает специфику человеческого мышления как общественно обусловленного явления и создает новые условия для мыслительной деятельности.

Анализ познавательного процесса от ощущения до мышления показывает, как в специфических для каждой ступени формах реализуется решение гносеологической проблемы, согласно которому гносеологическое содержание любого познавательного процесса неотделимо от бытия — его объекта. Это положение имеет своим следствием и предпосылкой преодоление субъективистского понимания психического, господствующего в идеалистической, в частности, интроспективной, психологии.

Если принять в качестве исходного субъективистское понимание психического, т.е. представить себе, что всякое психическое явление первично только как достояние или деятельность обособленного субъекта, как замкнутое в особом внутреннем мире его сознания и не заключающее в своем исходном определении, в своей внутренней характеристике отношения к бытию, то затем дополнительно, внешним образом уже никакими ухищрениями этой познавательной связи психических явлений с бытием не

По второму вопросу см.: Попов П.С. Суждение и предложение // Вопросы синтаксиса современного русского языка. М., 1950. С. 5-35; Галкина-Федорук Е.М. Суждение и предложение. М.: Изд-во МГУ, 1956.

Изложение учения К. Бюлера о функциях речи см. в следующих его работах: BUhler К. Uber den Begriff der sprachlichen Darstellung // Psychologische Forschung. 1923. H. 3; Die Symbolik der Sprache // Kantstudien. 1928. H. 3-4-, Zur Grundlegungen der Sprachpsychologie: Vlll-th International Congress of Psychology. Groningen. 1927-, Die Krise der Psychologie, Jena, 1927 (2 Aufl. 1929); Sprachtheorie. Die Darstellungsfunktion der Sprache. Jena, 1934 (основной труд), Forshungen zur Sprachtheorie // Archiv fur die ges. Psychologie. 1936. Bd. 94 H.IV.

В современной советской лингвистической литературе эта точка зрения представлена у Чикобавы. См.: Чикобава А.С. Учение И.В. Сталина о языке как общественном явлении // Вопросы языкознания в свете трудов И.В. Сталина. М» 1950. (См. особенно с. 47-50).

установить. История так называемого репрезентативного реализма дала тому документальное доказательство. Репрезентативный реализм хотел утвердить себя как реализм в гносеологии; он стремился доказать, что человеческое познание постигает реальные вещи, но он исходил при этом из предположения о том, что психические явления образуют по своей природе чисто субъективный мир, обособленный от мира внешнего, материального. (Репрезентативный реализм в гносеологии был неразрывно связан с интроспекционизмом в психологии; репрезентационализм и интроспекционизм — две стороны по существу одной и той же концепции.)

Эта исходная предпосылка закрыла путь для разрешения поставленной им себе гносеологической задачи. В своей полемике против Локка Беркли использовал исходную посылку репрезентативного реализма, согласно которой познание имеет дело лишь с идеями, якобы представительствующими реальность, для доказательства невозможности выйти за пределы идей и прорваться в сферу материальной реальности. Действительно, исходная предпосылка репрезентативного реализма, обособляющего идеи от вещей, заранее делала неосуществимой его претензию на то, чтобы на самом деле быть реализмом, обосновать познание самих вещей.

Реализация в теории познания того положения, что мы познаем самые вещи, самое объективную реальность, необходимо предполагает преодоление субъективизма в понимании психических явлений. Вместе с тем именно таким образом — включением гносеологического, познавательного отношения к бытию в самое определение, во внутреннюю характеристику психического — субъективистское понимание психического и преодолевается.

Положение, согласно которому психические процессы не образуют замкнутого в себе мира «чистой» субъективности, обособленной от внешнего, материального мира, относится не только к познавательным, но не в меньшей мере и к «аффективным» процессам. Стремления и желания, эмоции и чувства возникают в силу того, что отражаемые нами предметы и явления действительности затрагивают наши потребности и интересы и выражают нашу связь с миром, нашу привязанность и тягу к нему. Неверно даже для органически обусловленных влечений положение Фрейда, что объект — «самый изменчивый элемент влечения, с ним первоначально не связанный»T.

На самом деле, лишь связавшись со своим объектом, влечение из более или менее неопределенной тенденции превращается в действенную силу. Еще значительнее роль объекта в стремлениях и чувствах, не сводящихся к элементарным органическим потребностям. Стремления и чувства человека детерминируются не односторонне изнутри, а определяются взаимоотношениями индивида с внешним миром и представляют собой не чисто субъективное состояние индивида, обособленного от внешнего мира, а выражают отношение индивида к миру, связь с ним, образно говоря: силы притяжения и отталкивания, возникающие между индивидом и явлениями действительности в процессе их взаимодействия. Психическая деятельность в целом является связью индивида с объективным миром, а не чисто субъективным выражением обособленного субъекта, замкнутого в себе и уединенного от мира.

Исходные предпосылки для преодоления субъективизма в трактовке психического должны быть заложены уже в понимании его природного происхождения. Эти предпосылки заключены в том положении, что психические явления возникают в процессе взаимодействия индивида с миром, в результате воздействия мира на него. Вещи и явления действительности, таким образом, изначально причастны к самому возникновению психических явлений, которые их и отражают. Эти предпосылки дает рефлекторная теория психической деятельности. К ней и надо обратиться.

См.: Основные психологические теории в психоанализе. М.; Л» 1923. С. 108 (Курс. мой. — С.P.). 114

Январь 24, 2019 Общая психология, психология личности, история психологии
Еще по теме
4. ПРОЦЕСС ПОЗНАНИЯ. ВОСПРИЯТИЕ КАК ЧУВСТВЕННОЕ ПОЗНАНИЕ МИРА
ТЕОРИЯ Л.М. ВЕККЕРА В НАУЧНОЙ МЕТОДОЛОГИИ ПОСТМОДЕРНИЗМА: ПРОБЛЕМЫ МЫШЛЕНИЯ И ФИЛОСОФИИ ПОЗНАНИЯ
2.2 Психические особенности человека как субъекта познания и деятельности. Психические состояния как регулятор активности.
Творчество как общение и познание
Жданова С.Ю. Индивидуальность как объект и субъект познания
ОЩУЩЕНИЕ КАК ИСТОЧНИК ПОЗНАНИЯ
ЛИПЧИНСКАЯ Е.Н. ЗАКОН КАК ПРЕДМЕТ НАУЧНОГО ПОЗНАНИЯ
МЕЖЛИЧНОСТНОЕ ПОЗНАНИЕ КАК ПРЕДМЕТ ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ
Н.В. Антонова БРЕНД КАК ОБЪЕКТ СОЦИАЛЬНОГО ПОЗНАНИЯ
Суходольский Г.В. Психологические профили как средства познания сложных объектов
2.1 Психологические особенности человека как субъекта познания и деятельности. Познавательные психические процессы.
Раздел 2. ЛИЧНОСТЬ КАК СУБЪЕКТ ПОЗНАНИЯ И АКТИВНОГО ПРЕОБРАЗОВАНИЯ ОКРУЖАЮЩЕГО МИРА И СЕБЯ
Щербакова О.В. Научное мышление как предмет психологического анализа
ЛОГИЧЕСКИЕ СТРУКТУРЫ КАК ОСНОВА МЫШЛЕНИЯ
Как развить в себе способность к нестандартному мышлению
ИССЛЕДОВАНИЕ ИНТЕЛЛЕКТА В КОНТЕКСТЕ ТЕОРИИ МЫШЛЕНИЯ КАК ПРОЦЕССА
Фидирко М.В. ГИБКОСТЬ КАК СПОСОБНОСТЬ ВЗАИМОПЕРЕХОДА ОБРАЗНОГО И ВЕРБАЛЬНОГО «АЛФАВИТОВ» МЫШЛЕНИЯ
М. М. Кашапов НАДСИТУАТИВНОСТЬ МЫШЛЕНИЯ КАК ОСНОВА РАЗВИТИЯ ТВОРЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ПЕДАГОГА
ГИБКОСТЬ МЫШЛЕНИЯ ПРОТИВ РИГИДНОСТИ МЫШЛЕНИЯ
8.1.2 Мышление и речь — мышление для речи
Добавить комментарий