МЫШЛЕНИИ

Принцип детерминизма и психологическая теория мышления

Положение, сформулированное нами при анализе философских проблем теории ощущения, имеет фундаментальное значение и для психологической теории м ы ш лени я, к которой мы теперь и переходим.

Внутренние и внешние условия мышления взаимосвязаны.Исходными являются внешние условия, но они действуют через внутренние. Неразрывная взаимосвязь внешних и внутренних условий мыслительной деятельности — основа теории мышле-ния.

Мышление определяется объектом, но объект детерминирует мышление не прямо, не непосредственно, не механически, а опосредствованно через процесс анализирования, синтезирования, обобщения, преобразующий те исходные чувственные данные, в которых существенные свойства объекта не выступают в чистом виде. Познание идет, таким образом, ко все более полному, глубокому и многостороннему мысленному восстановлению объективной реальности, исходя из чувственных данных, возникающих в результате воздействия объекта на человека.

Распространение на мышление принципа детерминизма в его диалектико-материалистическом понимании означает вместе с тем распространение на мышление рефлекторной теории психической деятельности, являющейся частным проявлением вышеуказанного принципа применительно к отражательной деятельности мозга. Мышление, в принципе так же, как и ощущение и восприятие, — это рефлекторная деятельность мозга, хотя и специфическая. Мышление, в каких бы сложных процессах все более высокого порядка оно ни выражалось, в принципе доступно неврологическому анализу (другой вопрос, в какой мере физиология в состоянии в настоящее время его осуществить). Внутренние условия, посредством которых детерминируется мышление, имеют и физиологический и психологический аспекты.

Специфика человеческого мышления выражается при этом в том, что оно является взаимодействием мыслящего человека не только с непосредственно чувственно воспринимаемой действительностью, но и с объективированной в слове общественно выработанной системой знаний, общением человека с человечеством.

Общественная обусловленность человеческого мышления выражается конкретно в том, что его развитие у индивида осуществляется в процессе усвоения знаний, выработанных человечеством в процессе общественно-исторического развития. Усвоение знаний и развитие мышления — диалектический процесс, в котором причина и следствие непрерывно меняются местами. Каждый акт освоения тех или иных знаний предполагает в качестве своего внутреннего условия соответствующую продвину-тость мышления, необходимого для их освоения, и, в свою очередь, ведет к созданию новых внутренних условий для освоения дальнейших знаний. В процессе освоения некоторой элементарной системы знаний, заключающей в себе определенную объективную логику соответствующего предмета, у человека формируется логический строй мышления, служащий необходимой внутренней предпосылкой для освоения системы знаний более высокого порядка. Все умственное развитие человека совершается в спиральном процессе такого взаимодействия развивающегося мышления человека с объективным содержанием системы общественно выработанного знания. В этом знании запечатлены итоги общественной практики. В ходе индиви- Критику с этих позиций наиболее распространенных психологических теорий мышления см. в нашей кн. «О мышлении и путях его исследования». Гл. 1. (М.: Изд-во АН СССР, 1958.)

дуального развития сперва, особенно на ранних его стадиях, особенно заметную роль играют действия ребенка с предметами, воспроизводящие общественно выработанные способы оперирования с предметами, сообразующиеся с их свойствами и служащие для их познания; в дальнейшем все бблыыую роль играет опосредствованное освоение результатов общественной практики через освоение в процессе познания системы знания. Освоенные индивидом знания, выработанные в процессе общественно-исторического развития, включаются в процесс мышления индивида и непрерывно функционируют в нем. Таким образом не только развитие мышления индивидуума, но и процесс его функционирования общественно обусловлен; весь процесс мышления представляет собой оперирование общественно выработанными знаниями.

Мышление — это познание (хотя, конечно, познание не сводится к мышлению). Основным для мышления является его отношение к бытию.

Мышление в подлинном смысле слова — это проникновение в новые слои сущего, взрывание и поднятие на белый свет чего-то, до того скрытого в неведомых глубинах; постановка и разрешение проблем бытия и жизни; поиски и нахождение ответа на вопрос: как оно есть в действительности — нужного для того, чтобы знать, как верно жить, что делать.

Мышление исходит из проблемной ситуации. Проблемной является ситуация, в которой имеется нечто имплицитно в нее включающееся, ею предполагаемое, но в ней не определенное, не известное, эксплицитно не данное, а лишь заданное через свое отношение к тому, что в ней дано. Отношение неизвестного, заданного, искомого к исходным данным проблемы определяет направление мыслительного процесса. Единство этого направления обусловливает единство мыслительного процесса, направленного на разрешение определенной проблемы.

Основным предметом психологического исследования является мышление индивидов как процесс в причинной зависимости результатов мыслительного процесса от его условий.

Процесс мышления и его результаты, конечно, взаимосвязаны. Результаты мыслительной деятельности — понятия, знания, вообще обобщения — сами включаются в процесс мышления и, обогащая его, обусловливают его дальнейший ход. Сотношение процесса и его результатов изменяется в ходе процесса в результате изменяющегося соотношения анализа и обобщения.

При включении в процесс достигнутое в результате анализа и синтеза обобщение начинает обусловливать дальнейший ход анализа (и синтеза). Связанный с синтезом анализ и обобщение, таким образом, взаимообусловливают друг друга. Процесс мышления — анализ и синтез — есть одновременно и движение знания в нем; именно это составляет содержательную сторону мышления. Таким образом, результаты мышления — и притом не только индивидуального, но и общественного — функционируют внутри мышления индивида.

Основной способ существования психического — это существование его в качестве процесса или деятельности. В соответствии с этим — основным предметом психологического исследования вообще и мышления, в частности, является мышление как процесс, как деятельность. (Мы продолжаем в этом линию И.М. Сеченова.) Установка на исследование процесса составляет принципиальную черту наших исследований. Большинство имеющихся работ о мышлении направлено на констатацию и описание внешних результатов мышления: состоялось или не состоялось решение задачи, произошло ли усвоение понятий и перенос знаний с одного случая на другой и т.д.

В зарубежных работах это объясняется прагматической методологией, из которой они исходят. В наших советских исследованиях преимущественная нацеленность на

результат процесса объясняется их практической направленностью на требования школьногоо обучения, задачу которого видят по преимуществу в том, чтобы учащийся легко оперировал уже готовым или прочно усвоенным обобщением. В отличие от большинства наличных работ наши исследования нацелены на раскрытие процесса, который вскрывается за этими внешними результатами и к ним приводит. Мы ставим себе при этом задачи брать мышление не только и даже не столько тогда, когда оно более или менее автоматически оперирует уже готовыми, сложившимися обобщениями, сколько тогда, когда, впервые анализируя предметные отношения, мышление идет к этим обобщениям, само добывает их. Таким образом мы проникаем во внутреннюю лабораторию подлинного мышления, идущего к новым для него результатам.

Мышление выступает по преимуществу как деятельность, когда оно рассматривается в своем отношении к субъекту и задачам, которые он разрешает. В мышлении как деятельности выступает не только закономерность его процессуального течения как мышления (как анализа, синтеза, обобщения и т.д.), но и личностно-мотивационный план, общий у мышления со всякой человеческой деятельностью.

Мышление выступает как процесс, когда на переднем плане стоит вопрос о закономерностях его протекания. Этот процесс членится на отдельные звенья или акты (мыслительные действия, если руководствоваться аналогией мыслительной деятельности с практической). Отдельные акты мышления (анализа и т.д.) членятся по объектам, на которые они направлены, или результатам, к которым они приводят. Переход от одного звена мыслительного процесса (от одного мыслительного действия) к другому совершается, когда мыслительный процесс (скажем, анализа) переходит от одного объекта к другому или от рассмотрения данного объекта и его свойств в одном каком-нибудь отношении к его рассмотрению в других связях и отношениях. Эти акты («действия» или операции), закономерно следуя один за другим, образуют единый процесс мышления, в ходе которого совершается во все новых формах анализ данного и заданного, условий и требований задачи через синтетический акт их соотнесения друг с другом.

Мышление как процесс и мышление как деятельность — это два аспекта одного и того же явления. Деятельность мышления — это всегда вместе с тем и процесс мышления, а процесс мышления — это или сама деятельность в определенном ее аспекте или компонент ее.

Личностный план выступает в мышлении, взятом как в одном, так и в другом аспекте. В мышлении как процессе он выражается вообще в роли внутренних условий, в мышлении как деятельности еще, в частности, и в роли мотивов, установок, отношения личности к окружающему.

Тезис о мышлении как процессе направлен против распространенных в последнее время в психологии осознанных или неосознанных бихевиористических, прагматических, позитивистских тенденций, выражающихся в сведении психологического исследования к «чистому описанию» внешних результатов мыслительного процесса (например, усвоения знаний) без раскрытия внутреннего хода процесса, который за этими внешними фактами стоит и к ним приводит. Мы стремимся повсюду исходить из объективно контролируемых «внешних» фактов, но видим задачу психологического исследования в том, чтобы вскрыть внутренние условия и закономерности того скрытого, непосредственно не выступающего процесса, который к ним приводит

Так, наблюдая внешний ход мыслительной деятельности, можно, например, констатировать, что на ранних стадиях мыслительный процесс выступает в развернутом, а затем во все более свернутом виде. В конце концов, самый процесс исчезает из поля зрения и непосредственному наблюдению оказывается доступным лишь как бы сразу выступающий результат, за которым можно гипотетически представлять себе как бы одномоментный акт. На самом деле за этим внешне выступающим различием свернутого или развернутого процесса исследование мышления раскрывает разное соотношение анализа и обобщения. Процесс мышления тем более «свернут», чем в большей мере он оперирует уже сложившимися, готовыми

Два основных положения определяют наш подход к проблеме мышления, а именно: во-первых, диалектико-материалистический принцип детерминизма и рефлекторная теория, являющаяся его специальным выражением, и, во-вторых, положение о процессе мышления как исходном предмете психологического исследования. Эти два положения в нашем их понимании образуют, как теперь видно, единое целое. Выдвигая тезис о процессе, его внутренних условиях и закономерностях, мы имеем ввиду не просто вообще процессуальность, динамику, а правильное соотношение внешних и внутренних условий, их взаимосвязь.

Эта взаимосвязь выражается в том, что внешние условия (причины) действуют не в качестве внешнего толчка, непосредственно, механически определяющего результаты мыслительной деятельности, а опосредствованно — через внутренние условия этой деятельности в их физиологическом и психологическом выражении. Таким образом происходит не совместное действие двух детерминаций — внешней и внутренней, а осуществляющаяся через вышеуказанное соотношение внешних и внутренних условий единая детерминация мышления. Совершенно очевидно при этом, что термин «внутренний», который мы употребляем, не имеет ничего общего с субъективистическим значением этого термина, который он имел в интроспективной психологии, а связан целиком и полностью с тем, совсем от него отличным значением, которое он приобретает в диалектико-материалистической трактовке соотношения внешнего и внутреннего.

Положение о мышлении как процессе оказалось бы бессодержательным, если бы не был определен состав этого процесса. Процесс мышления — это анализ и синтез (в их взаимосвязи и взаимообусловленности), абстракция и обобщение.

Как известно, Сеченов и Павлов характеризуют всю отражательную деятельность мозга как аналитико-синтетическую.

Всякий психический процесс (анализ, синтез) есть вместе с тем и физиологический процесс, но он имеет и свою специфическую характеристику. Психологическое содержание процесса анализа (и синтеза) приобретает, когда с возникновением в ходе рефлекторной деятельности мозга ощущений раздражители выступают для человека в качестве отражаемых им объектов познания и действия. Анализ как различение и дифференцировка раздражителей — это физиологическая категория; анализ объекте в, их свойств и отношений, отражаемых субъектом, — это уже процесс, который приобретает ипсихологическое содержание, не переставая при этом, конечно, быть и физиологическим, нервным процессом.

Характеризуя свой метод, метод научного мышления, Маркс рассматривал его как метод аналитический и синтетический.

Эта характеристика научного мышления вытекает из самого существа той задачи, решению которой оно служит и которая заключается в том, чтобы проанализировать содержание действительности с тем, чтобы, исходя из абстракций, к которым мысль таким образом приходит, мысленно восстановить, «синтезировать» ее.

Психологический аспект анализа (как и всякого познавательного процесса) неразрывно связан с гносеологическим — с отражением объективной реальности. Вместе с тем не трудно обозначить, чем отличаются друг от друга анализ (и синтез), а также абстракция и обобщение в теории познания и логике, с одной стороны, и в психологии — с другой. В центре гносеологической проблемы стоит вопрос об истине, т.е. о том, адекватно ли результативное выражение мыслительного процесса (то или

обобщениями, он тем более развернут, чем меньше в нем готовых обобщений и больше необходимость впервые идти к ним посредством первоначального анализа предметных отношений, лежащих в основе этих обобщений. Для психологического исследования мышления наиболее существенное значение имеет раскрытие этих внутренних соотношений.

иное мыслительное образование) объективной реальности. Логика специально фиксирует те условия, которым удовлетворяют соотношения мыслей, когда эти последние адекватны своему объекту. Логика, конечно, тоже рассматривает объект своего изучения в развитии, в процессе. Но процесс, с которым имеет дело логика, — это процесс развития научного знания в ходе исторического развития. В отношении же мышления как деятельности индивида ее задача ограничивается фиксацией самых общих условий, которым должен удовлетворять результат мыслительной деятельности, чтобы быть адекватным своему объекту. Психология же изучает мыслительную деятельность индивида, процесс мышления в закономерности его протекания. Таким образом в теории познания речь идет о проанализрованности, обобщенности и т.д. продуктов научного мышления, складывающегося в ходе исторического развития научного знания; в психологии речь идет об анализировании, синтезировании и т.д. как деятельностях мыслящего индивида. Конечно, мышление человека-индивида всегда опосредствовано и обусловлено результатами исторического развития научного знания, а это последнее совершается не помимо деятельности мыслящих индивидов-ученых, двигающих науку вперед. Они, таким образом, взаимосвязаны, но не тождественны.

Характеристика мышления как процесса анализа и синтеза, абстракции и обобщения есть лишь самая общая его характеристика. Она не исключает, а предполагает многообразие различных мыслительных операций (математических, грамматических и т.д.) со своими специфическими особенностями, связанными с особенностями объективного содержания, к которому они относятся.

В своем предметном содержании каждая из этих операций является продуктом исторического развития соответствующих областей знаний, функционирующим внутри мышления индивида.

Функционирование (и усвоение) каждой из этих операций требует изучения и своей специальной характеристики. Но, идя только путем выявления этих специфических особенностей, никак не построить общей психологической теории мышления. Для того чтобы прийти к общей теории мышления, надо от единичных и особенных перейти ко всеобщим чертам мышления. Таковыми и являются анализ, синтез и т.д.

При этом речь идет вовсе не о том, чтобы все свести к этим всеобщностям — анализу, синтезу и т.д. «вообще»; речь идет о том, чтобы проследить движение анализа, синтеза и т.д. так, чтобы сами они выступили применительно к различным конкретным условиям в виде различных операций, а различные конкретные операции, в свою очередь, — как формы проявления анализа и синтеза, абстракции и обобщения. Психология мышления изучает и самый анализ, синтез и т.д. в их движении, в качественном многообразии тех форм, в которых они выступают.

Характеризуя основные принципиальные установки психологии мышления, надо специально подчеркнуть одно положение: мышление в понятиях — это оперирование понятиями объектов, т.е. объектами, в этих понятиях определенными. Подобно этому рассуждение — это соотнесение друг с другом не суждений или положений самих по себе, а предметов, о которых в них идет речь, их свойств и отношений. Оперирование понятиями самими по себе, обособление от предметов этих понятий (составляющее суть формализма), неизбежно превращается в оперирование не с понятиями, а с терминами (логический формализм неизбежно приводит к формализму

— Поясним это положение на примере геометрического доказательства. В геометрическом доказательстве существенную роль играют построения; построение — душа, нерв геометрического доказательства. Но что собственно представляют собой построения? Построение — это соотнесение не понятия, например, окружности с понятием треугольника, как они даны в их определениях, а определенной в соответствующих понятиях окружности, проходящей через такие-то точки (например, вершину данного треугольника), с треугольником, вершины которого лежат в данных точках А, В, С. Построение как звено геометрического доказательства — это соотнесение геометрических образований через подстановку в общие формулы (прямые, треугольники, окружности и т.п.) частных значений
семантическому). Возможность в ходе доказательного рассуждения приходить ко все новым выводам основывается именно на том, что мышление в понятиях оперирует с объектами этих понятий. Мышление в ходе рассуждения добывает все новые данные выходящие за пределы исходных условий, и, используя их, приходит ко все новым выводам в силу того, что, включая объекты исходных положений во все новые связи, оно, как бы поворачивая их каждый раз новой стороной, открывает и как бы черпает из них все новые свойства и отношения, в этом источник «продуктивности» мышления.

Оборотной стороной этого исходного положения о роли объекта в процессе мышления является другое, с ним связанное положение о мышлении как деятельности субъекта.

У истоков познания стоит действие. Познание и действие взаимосвязаны. Сначала познание непосредственно вплетено в практическое действие; лишь затем оно выделяется в особую познавательную, теоретическую «деятельность». Никак не приходится противопоставлять действие и познание как внешние по отношению друг к другу и не приходится, значит, представлять себе в генетическом плане дело так, будто сначала было действие без познания (а затем, соответственно, познание без действия). Во всяком практическом действии человека уже заключено чувственное познание, которое, отражая объективную действительность, условия, в которых совершается действие, регулирует это последнее. Действие никак нельзя сводить только к его исполнительской части и считать лишь чем-то чисто внешним, лишенным всякого внутреннего содержания.

Переход от решения задачи посредством проб в плане практического действия к ее решению в плане чувственного (зрительного) или «умственного» познания, выделившегося из действия, имеет своим условием развитие познания, формирующегося в процессе практического действия. Сначала познание включено в практическое действие, а затем, по мере своего формирования, оно выделяется из практического действия, приобретает по отношению к нему относительную самостоятельность.

Отображая вообще действительность, познание отображает, воспроизводит и действия человека над предметами действительности. Исходные элементарные мыслительные (например, арифметические) операции воспроизводят в идеальном плане практические действия людей с вещами (например, арифметическое действие вычитания — практическое действие изъятия одного или нескольких предметов из данного множества). При этом результаты этих действий над предметами (как практических, так и мысленных) определяются соотношением предметов, над которыми они производятся, их свойств и отношений. Этими соотношениями определяются правила, которым в науке подчиняются соответствующие мыслительные операции. Действия не только мыслительные, но и практические служат средствами анализа, выявления этих объективных соотношений между предметами, их свойствами и отношениями. В познании практическое действие выполняет функцию практического анализа действительности. Поэтому психологическое исследование познавательной деятельности должно проследить линию развития познания — анализа, синтеза, обобщения, их уровней и форм, в которых они выступают.

В плане онтогенетическом, психологическом — когда ребенок сначала решает практическую задачу, которая перед ним ставится, посредством проб — в плане практического действия, то и в выполнении этого практического действия уже участвует зрение. Если сначала задача оказывается неразрешимой без помощи практических действий, проб, а затем она становится разрешимой чисто зрительно, это свидетельствует о совершающемся в процессе действия изменении, эволюции самого зрительного восприятия: само оно стало иным, а не только внешние его проявления. Задача психологического исследования — вскрыть эту линию развития познания, восприятия, подъема его на высший уровень анализа, синтеза, генерализации и выявить скрытые внутренние условия перехода от решения посредством проб в плане практического

действия к ее решению в плане зрительного или умственного познания, выделившегося из действия.

Выяснению этого вопроса были посвящены эксперименты, проведенные у нас И.М. Жуковой.

Решение задачи, предъявлявшейся в этих опытах детям, требовало выбора адекватного «орудия». «Орудия» (палочки с крючками и без крючков) предъявлялись разной формы и разного цвета. Для решения задачи требовался двойной анализ: 1) вычленение формы как существенного признака (абстракция от цвета) и 2) анализ различных форм орудия для выделения той, которая отвечает требованиям задачи.

Во 2-й и 3-й сериях опытов, в отличие от 1-й серии, одно из этих двух звеньев анализа снималось (так, во 2-й серии все орудия были окрашены в один цвет и различались только по форме). Оказалось, что снятие одного из двух звеньев анализа примерно вдвое ускоряло переход к решению задачи в плане познания без практических проб «с места».

Значит, условием этого перехода является анализ средств решения задачи через синтетический акт их соотношения с ее требованием. В результате этого анализа «орудия» выступают в их существенных для задачи свойствах. Пока ребенок не выделил анализом существенные для задачи свойства и не произошло соответствующего обобщения, пока ребенок вынужден оперировать вот с этой единичной вещью, а не с «орудием» определенной формы, ему не остается ничего другого, как испробовать каждую вновь предъявленную вещь. Но когда в результате анализа орудия выступили в обобщенном виде и выяснилось, что годно орудие такой-то формы и негодно — другой, отпадает всякая нужда в том, чтобы сызнова испробовать каждый вновь предъявляемый предмет, и ребенок прекращает пробы действием. Таким образом этим исследованием экспериментально показано, что выделение познавательной деятельности из практической деятельности обусловлено возникновением обобщения в результате анализа, вычленяющего существенные для задачи свойства.

Характеризуя исходные теоретические установки психологии мышления, нельзя не отметить связь мышления (даже отвлеченного) с чувственным содержанием и со с ловом, с языком.

Всякое мышление, как бы отвлеченно и теоретично оно ни было, начинается с анализа эмпирических данных и ни с чего другого оно начинаться не может. Но наглядные, чувственные элементы образуют не только отправной пункт мышления, от которого мышление исходит, чтобы затем его покинуть, от него освободиться. В реальном мыслительном процессе понятия не выступают в отрешенном, изолированном виде; они всегда функционируют в единстве и взаимопроникновении с наглядными моментами представлений и со словом, которое, будучи формой существования понятия, всегда является вместе с тем и неким слуховым или зрительным образом.

Не только отвлеченное значение слова, но и наглядный образ может быть носителем смыслового содержания и выполнять более или менее значительные функции в мыслительном процессе, потому что образ является не замкнутой в себе данностью сознания, а семантическим образованием, обозначающим предмет и отражающим предметные отношения.

Наглядные элементы включаются в мыслительный процесс в виде более или менее генерализованного содержания восприятия, в виде обобщенных образных представлений и схем, которые как бы антиципируют и предвосхищают словесно еще не развернутую систему мыслей.

Чувственное содержание включается в мыслительный процесс и как обусловливающее его ход и как обусловленное им. Очень отчетливо это выступает при решении геометрических задач, где большую роль играет зрительный анализ чертежа.

Увидеть чертеж по-иному — это, собственно, значит выделить определенный элемент его (отрезок, угол) из одной фигуры и включить в другую, т.е. совершить акт чувственного анализа и синтеза. Данные экспериментов отчетливо показали, что чувственный анализ и синтез чертежа органически вплетены в мыслительный процесс решения соответствующей геометрической задачи, определяемый анализом понятийно

См. об этом: Рубинштейн CJI. Основы общей психологии. М., 1946. С. 348-352. О мышлении и чувственном познании в гносеологическом плане см.: Рубинштейн CJI. Бытие и сознание. М., 1957, С. 70- 72 и 102-105.

сформулированных условий и требований задачи. При решении геометрических задач динамика чувственного анализа и синтеза или видения чертежа обусловливает ход мыслительного процесса и сама обусловливается им.

Необходимо также подчеркнуть как принципально важное положение, выражающее общественную природу человеческого мышления, связь его с речью, с языком. Человеческое мышление совершается в обобщениях, которые фиксируются в словах, в речи. На этом вопросе о мышлении и речи мы остановимся далее особо.

Таковы в самых общих чертах основные установки, из которых исходит наша психологическая теория мышления.

Мы дадим здесь общий абрис психологии мышления, ряда основных ее проблем в том виде, как он выявился в ходе наших исследований мышления.

Выше сформулированные исходные методологические установки получили практическое выражение в применявшемся нами методе исследования.

Содержательный метод, приспособленный к тому, чтобы действительно вскрывать природу данного круга явлений, всегда возникает в науке как результат изучения. Так, например, условные рефлексы, сначала сделавшись предметом углубленного исследования, потом превратились в метод исследования, посредством которого стала изучаться деятельность коры, динамика корковых процессов. Результат исследования, вскрывающего какие-либо существенные зависимости исследуемой области явлений, затем превращается в метод, в инструмент дальнейшего исследования. Так обстоит дело и с исследованием мышления. Метод изучения мышления тоже складывается из результатов его исследования. В метод исследования мышления обращается тот установленный нашими исследованиями фундаментальный факт, что возможность переноса решения со вспомогательной задачи, актуализации соответствующих знаний (теорем), использования прямых «подсказок», заключающих в себе недостающее звено анализа, — все это оказывается зависимым от того, насколько продвинут собственный, анализ испытуемым стоящей перед ним задачи; все это предполагает наличие соответствующих внутренних предпосылок, внутренних условий. Метод, о котором здесь идет речь, основан на соотношении внешних и внутренних условий мыслительной деятельности; он, значит, строится на применении основного принципа — принципа детерминизма в очерченном выше его понимании.

Испытуемых обычно делят на тех, которые могут, и тех, которые не могут самостоятельно, без чужой помощи решить задачу. Эта альтернатива недостаточна, чтобы проникнуть во внутренние закономерности мышления. К тому же это фиктивное, метафизическое разделение. Умение самостоятельно решить данную задачу предполагает умение использовать данные прошлого опыта, решение других задач. Существенное значение имеет дальнейшее подразделение испытуемых, в распоряжение которых предъявляются дополнительные средства для решения стоящей перед ними задачи, на тех, которые в состоянии и которые не в состоянии их освоить и использовать как средство дальнейшего анализа. В ходе мышления непрерывно те или иные данные, сообщаемые субъекту другими или обнаруживаемые им самим, — сначала внешние по отношению к мыслящему субъекту, к процессу его мышления, — становятся звеньями мыслительного процесса; в результате произведеного субъектом анализа эти данные превращаются в средства дальнейшего анализа стоящей перед ним задачи.

Какие данные человек в состоянии использовать при решении той или иной задачи зависит от того, насколько он продвинулся в анализе решаемой задачи. Конечно, возможность решения обусловлена и наличием у испытуемого соответствующих знаний, но самая актуализация тех или иных знаний зависит от анализа задачи (см. дальше). Если мы так подчеркиваем значение внутренних условий, то это делается потому, что в психологии — под прямым и осознанным либо косвенным и неосознанным влиянием позитивистских тенденций — эта внутренняя, на поверхности явлений непосредственно не выступающая, скрытая сторона процесса вовсе игнорируется. Но

для нас и речи не может быть о пренебрежении внешними условиями, диалектической взаимосвязью внутреннего и внешнего.

Поскольку возможность использовать те или иные подсказки, вспомогательные задачи и т.п. зависит от того, насколько продвинут анализ задачи, предъявленные в ходе эксперимента вспомогательные задачи, точно дозируемые подсказки и т.п. могут служить средством своеобразного «зондирования» мышления, объективным индикатором внутреннего хода мысли, ее продвижения в решении задачи. Мы пользовались в наших исследованиях этим методом.

Наши «подсказки» заключались в основном в выделении того объекта, того звена, на которое на данном этапе должен быть направлен анализ (в соответствии с этим наши подсказки осуществлялись, например, при решении геометрических задач путем выделения жирным шрифтом определенного отрезка, в других случаях мы достигали той же цели интонационным выделением определенных условий в задаче или соответствующей ее формулировкой). Подсказки лишь определяли направление анализа, предоставляя его выполнение самому испытуемому, а не осуществляли этот анализ вместо испытуемого. Они ставили себе целью выявить собственное мышление наших испытуемых и вскрыть условия, содействующие его продвижению.

Результаты так поставленного исследования, естественно, должны открыть пути для развития самостоятельного, продуктивного мышления, для формирования людей, способных не только автоматически пользоваться заученными приемами, но и открывать нечто новое.

Мышление — это прежде всего анализ и синтез. Анализ, как и синтез, выступает в многообразных формах. Мы различаем, во-первых, два разных уровня анализа — анализ чувственных образов вещей и мыслительный анализ словесных «образов». Различаются далее: 1) анализ-фильтрация при отсеивании одной за другой не оправдавших себя проб решений (это элементарный анализ проблемной ситуации тгосредствомтгроб и 2) направленный анализ через синтез, когда самый анализ определяется и направляется к определенной цели через синтетический акт соотнесения условий с требованиями поставленной задачи. Современная кибернетика пытается воспроизвести это различие форм анализа в построении автоматов, когда наряду с автоматами, работающими по принципу «фильтра» поступающих извне сигналов, она проектирует машины, снабженные «компаратором».

Мыслительный процесс начинается с анализа проблемной ситуации. Анализ расчленяет данное, известное и неизвестное, искомое. С этого начинается формулировка задачи, которую мы таким образом, отличаем от самой проблемной ситуации. Задача выступает в той или иной формулировке в результате анализа проблемной ситуации. Формулировка задачи зависит от того, как был произведен анализ проблемной ситуации. В свою очередь анализ обусловлен ее формулировкой.

Роль формулировки задачи в ее решении была выявлена у нас специальным исследованием (Н.С. Мансурова), в котором испытуемым предлагалась, по существу, одна и та же задача в двух различных формулировках.

В зависимости от того, какой была речевая формулировка, что в ней особо подчеркивалось, осуществлялся и процесс решения задачи.

См, дальше о двух формах анализа в кибернетике.

К «подчеркивающим» моментам следует отнести также интонацию. В контрольной серии экспериментов по решению последней задачи словесная формулировка оставлялась без изменения, но интонацией подчеркивалась та ее часть, где говорилось об угле при вершине и о равных сторонах. Подобное интонационное подчеркивание оказывалось равносильным изменению речевой формулировки, оно могло изменять направление анализа и ход всего мыслительного процесса.

Так, двум группам предлагалась задача: «Даны три равных вектора, приложенные к точке под углом 120 друг к другу. Найдите их равнодействующую». Словесная формулировка той же задачи в двух других группах была иная: «К точке приложены три равных вектора. В каком направлении, куда будет двигаться точка под действием приложения сил, если векторы действуют под углом в 120 в отношении друг друга?».

Результаты решения задачи показали зависимость его от речевой формулировки. В том случае, когда спрашивалось о равнодействующей, все школьники (100%) решили задачу путем определения равнодействующей по правилу параллелограмма.

В другом случае, когда требовалось определить направление движения точки, все участники математического кружка находили правильный ответ без определения равнодействующей, на основании которой и можно определить направление движения точки, так как замечали, что силы, приложенные к точке, взаимно уничтожают друг друга.

Анализ данных приводит к вычленению условий задачи в собственном смысле слова и ее требований. Под условиями задачи в собственном смысле слова мы разумеем те данные, которые включаются в качестве необходимых посылок в ход рассуждения, ведущего к решению. Обычно задача заключает в себе ряд привходящих обстоятельств, не являющихся условиями задачи в вышеуказанном специфическом, собственном смысле слова. Таково, например, то или иное расположение фигуры на чертеже, предъявляемом при формулировке задачи.

Анализ, выделяющий условия задачи в точном смысле из совокупности привходящих обстоятельств, с которыми они оказываются объединенными при предъявлении задачи, — очень важное условие полноценного ее решения. Если, решив задачу или доказав теорему при одном, первоначальном расположении фигур, учащийся оказывается не в состоянии сделать это при другом их расположении, это значит, собственно, что он не проанализировал исходный комплекс обстоятельств, в которых ему была предъявлена задача, и не отчленил друг от друга подлинных ее условий от привходящих обстоятельств. Если бы это было сделано, то решение задачи или доказательство теоремы при ином расположении фигур не составило бы особых трудностей. Возможность переноса решения в новые условия предполагает обобщение, обобщение же является результатом анализа, вычленяющего существенные, необходимые связи — в данном случае между решением и его условием в собственном смысле слова. Для получения такого обобщенного решения надо вычленить связь решения с условием из комплексной связи с привходящими обстоятельствами.

Общая схема решения задачи заключается в соотнесении условий задачи с ее требованиями и анализе условий и требований через их соотнесение друг с другом. Таким образом уже самая общая схема решения задачи показывает, что оно представляет собой анализирование и синтезирование в их взаимозависимости и взаимосвязи. Сам же анализ условий и требований задачи осуществляется через синтез, через синтетический акт их соотнесения. Анализ условий и требований задачи через их соотнесение друг с другом выражается, во-первых, в изменении понятийных характеристик объекте в, о которых идет речь в задаче, т.е. в совершающемся в процессе ее разрешения преобразовании проблемной ситуации (таково предметное выражение процесса), и, во-вторых, впереформули-ровках задачи, ее условий и требований. В ходе этих последних происходит многократная подстановка следствия из условий задачи как нового ее условия и ближайшего условия требования задачи как ее нового требования, продолжающаяся до тех пор, пока более или менее отдаленное следствие условий задачи и ближайшее условие ее требований не сомкнутся друг с другом (таково логическое выражение того же процесса). Подстановка на место условия его следствия и, наоборот, на место следствия — его условия, означает совершающийся в процессе разрешения проблемы переход от имплицитного к эксплицитному определению ее содержания.

Переформулирование условий и требований задачи, происходящее при ее решении, является словесным выражением осуществляющегося синтетическим актом нового соотнесения выделенных анализом элементов задачи или их свойств. Взаимосвязь переформулирования задачи как нового синтеза с ее анализом отчетливо

выявилась в наших исследованиях. Всякое переформулирование задачи как акт синтеза обусловлено движением анализа: будучи подготовлено уже проведенным анализом задачи, переформулирование осуществляет новый синтез и создает этим предпосылки для его дальнейшего движения. Переформулирование совершается по мере того, как посредством анализа вскрывается зависимость и потому заменяемость одного положения другим. Особенную роль играет раскрытие зависимости между основанием и следствием и возможность в силу этого заменить в условиях задачи основание следствием, а в требованиях следствие его основанием, сближая их таким образом друг с другом. Именно поэтому мы, решая какую-либо задачу, ее переформулируем, и, переформулируя, решаем. Переформулирование никак не означает, что мыслительное содержание выступает лишь в новой форме — переструктуируется (согласно гештальтистской интерпретации). Переформулирование, совершающееся в процессе анализа, это не только речевой, но вместе с тем и мыслительный факт. Суть его заключается в выявлении нового мыслительного содержания.

Взаимосвязь переформулирования с анализом и синтезом является конкретным, содержательным выражением в динамике мышления единства, взаимосвязи языка, речи и мышления. Поскольку переформулировка в процессе решения задачи, с одной стороны, выражает новый синтез, подготовленный в итоге проведенного анализа, и с другой — обусловливает направление дальнейшего анализа, можно говорить о выражающейся в этом взаимной зависимости речи (речевой формулировки) и мышления (анализа и синтеза). Но поскольку речевая формулировка и переформулировка задачи — это не только речевой, но, как мы видим, и мыслительный факт, можно сказать, что по существу здесь имеет место обусловленность каждого последующего звена мышления — речи предыдущим. Это единство или взаимосвязь имеет фундаментальное значение для общего понимания мышления и языка. Человеческое отвлеченное мышление — это мышление языковое. Язык же есть фиксированная народом система анализа, синтеза и обобщения явлений. Он внутри себя несет определенное мыслительное (смысловое, семантическое) содержание.

Роль анализа условий задачи очень демонстративно выступает в так называемых задачах-головоломках. Головоломки возникают в результате формулировки задачи, создающей условия, благоприятствующие неправильному направлению ее анализа.

В одних случаях формулировка задачи толкает на абстракцию от условий, существенных для ее решения. В других случаях формулировка задачи прямо толкает на неверное решение, маскируя существенные для решения условия, хотя эти последние даны в условии задачи. В этом случае в формулировке задачи даны и существенные и несущественные условия, но несущественные выдвинуты на передний план как существенные, а существенные замаскированы так, что они представляются несущественными. В-третьих, несущественные условия, толкающие на неверный путь, даны не прямо, а скрыто. Так обстоит дело с известной задачей: из шести спичек построить четыре равносторонних треугольника. В силу того, что треугольник является плоскостной фигурой, задача толкает на поиски плоскостного ее решения. Свойство прямых быть геометрическим местом точек пересечения плоскостей в пространстве и связанный с этим путь решения задачи не 6 плоскости, а в пространстве, оказываются в данных условиях скрытыми.

В обычных задачах часто приходится проделать анализ, отчленяющий собственные существенные условия задачи от привходящих обстоятельств, так как в первоначальной формулировке, в которой задача предъявляется, этот анализ еще совсем не произведен. Составители задач-головоломок анализируют задачу и формулируют ее так, что в ней выделяются и выдвигаются на передний план несущественные обстоятельства, в результате чего существенные для решения задачи условия оказываются замаскированными. При решении такой задачи надо не просто начать анализ с самого начала, ибо ее формулировка еще не заключает его в себе: здесь приходится снова вернуться к заключенным в формулировке задачи результатам

анализа, а иногда и совершить пройденный составителем задачи путь в обратном направлении.

Составители головоломок — это, собственно, практические знатоки общих законов мышления. Они используют знание закономерностей мышления, провоцируя его в силу формулировки условий задачи-головоломки на ложные ходы.

В связи с вопросом о задачах-головоломках стоит вопрос о так называемой догадке как способе их решения. Дело обычно представляется так, будто сначала при решении, например, задачи построить четыре равных треугольника из шести спичек исходят из предположения, что задача должна быть решена на плоскости. Затем наступает догадка о том, что решение должно быть перенесено в трехмерное пространство, после этого начинается новый процесс мышления, который приводит к решению задачи. Этим вносится индетерминизм в трактовку мышления: решение задачи, начинающееся с неудачных проб, предшествующих догадке, догадка и последующий ход мысли, приводящий к решению задачи, перестают выступать как единый процесс, в котором каждое последующее звено обусловлено предыдущим. На самом деле догадка («инсайт») — это не какой-то инородный акт, извне вклинивающийся между двумя разрозненными актами мысли. Догадка сама — своеобразное, но органическое звено единого процесса мышления, охватывающего догадку, то, что ей предшествует и что за ней следует. На протяжении всего этого процесса предшествующий его этап (звено) обусловливает дальнейшее его течение, является внутренним его условием.

Покажем это на конкретном примере. Требуется из шести спичек сложить четыре равносторонних треугольника, длина сторон которого равна длине спички. Это типичная задача-головоломка, т.е. задача, провокационно направляющая анализ в ложном направлении. В данном случае то обстоятельство, что исходные данные-спички, из которых должны быть построены треугольники, предъявляются на плоскости, толкает на мысль, что и решение должно быть дано на плоскости. Между тем, задача может быть решена только посредством построения не на плоскости, а в пространстве. Поэтому она, говорят, требует догадки о выходе из плоскости в третье измерение. Догадка нужна, значит, только для преодоления ложной предпосылки, заключенной в задаче, постановка которой толкает анализ на неверный путь.

Решение этой задачи, как и решение других задач-головоломок, было подвергнуто у нас специальному исследованию (в опытах Д.Б. Туровской). Оно показало, что за догадкой стоит преодолевающий искусственно созданные трудности анализ условий задачи.

Приводим протокол (протокол № 116). После ряда безуспешных проб испытуемый заявляет: «Это решить нельзя. Невозможно, Потому невозможно, что в треугольнике три стороны, а в четырех треугольниках их будет двенадцать. Еще раз проанализируем. Нужно девять, если три общих. Каждая общей быть не может. Наружная не может быть общей. А если чисто спекулятивно, то все стороны должны быть внутренними. Каждая. Ведь нет же такой фигуры, где все стороны внутренние. А если сторона не будет внутренней, т.е. общей, то мы не решим задачу.

Сторона — это один из компонентов, составляющих треугольник. Это прежде всего линия. А что такое линия? Какое определение линии в геометрии? Как же быть? Вы мне не напомните определение линии? Я без этого не знаю, сможет ли она быть внутренней в данном случае или нет. Линия всегда связана с точками. Это расстояние между двумя точками. След точки, но это нам ничего не говорит. Нам нужно не точку, а линию получить. Она находится на одной поверхности. А как ее получить? При пересечении плоскости дают линию. Значит в пространстве надо». Приведем еще выдержки из двух протоколов. В протоколе № 127 говорится:

«Все предыдущее не приводило к результатам. Раз спичка — целая сторона, значит шесть вместо двенадцати. Каждая должна быть общей. В это все упирается. Как ни перекладывай, ничего не будет. Надо решить, возможно ли это, чтобы каждая была общая. Плохо, что забыла геометрию, там прямая рассматривается в связи с плоскостью, по обе стороны пересекает ее. А как еще? Она связана с плоскостью? Если, например, плоскости пересечь, то получится прямая. А в каждой плоскости по прямоугольнику. Значит, надо строить в пространстве».

В протоколе № 150 записано: «Из условия взято как максимальная возможность, что все стороны общие, может ли это быть геометрически? В геометрии сторона может быть общей для двух треугольников. Ну конечно, сама сторона, если ее рассматривать как пересечение, может быть общей и для большого количества треугольников, но это возможно в п р остранст в е. А у нас задача плоскостная. Может быть применить?».

Последний протокол отчетливо вскрывает источник трудностей, превращающий эту задачу в головоломку: подача материала на плоскости негласно вводит мнимое дополнительное условие, якобы, требующее решения задачи на плоскости.

Анализ вышеприведенных протоколов раскрывает примерно следующий ход решения задачи. Сначала испытуемый прибегает к различным пробам разрешения задачи на плоскости. Анализ этих проб приводит его к выводу об их безуспешности, после чего он переходит к рассуждению, соотносящему требования задачи с исходными данными, и выявлению путем их анализа условий, при которых требование задачи (построение четырех равносторонних треугольников) могло бы быть удовлетворено. Рис. 1 Исходя из того, что в четырех самостоятельных треугольниках должно быть 12 сторон, а спичек имеется шесть, испытуемый приходит к выводу, что стороны у построенных треугольников должны быть общие, более того, что общими должны быть у них все стороны. Такой вывод приводит далее испытуемого к мысли, что для этого все стороны треугольников должны быть внутренними. В связи с этим возникает мысль о линиях, ограничивающих фигуру, и она подвергается следующему анализу: сначала линия выступает в своем отношении к точкам, которые она соединяет, потом к точке, которая является пересечением двух линий; наконец, линия, являющаяся общей стороной искомых треугольников, выступает как пересечение двух плоскостей. Так возникает догадка о переносе решения из плоскости в пространство.

Быстрота или внезапность, с которой на известном этапе совершается решение, не так уж важна; важнее, что, по существу, мы за догадкой находим анализ, продуктом которого она является. Думать, что все сводится к тому, решит ли испытуемый рассматривать задачу на плоскости или в пространстве, значит рассматривать решение как акт произвола. На самом деле оно всегда детерминировано. Детермини-рованность перехода от решения задачи на плоскости к решению в трехмерном пространстве отчетливо выступает, как только вскрывается тот путь анализа, который к такому переходу приводит

Основной формой анализа — как показали все наши исследования — является анализ через синтез. Он образует ведущее звено всякой мыслительной деятельности. Это основная форма анализа, основной нерв процесса мышления заключается в следующем: объект в процессе мышления включается во все новые связи и в силу этого выступает во все новых качествах которые фиксируются. & новых понятиях; из объекта, таким образом, как бы вычерпывается все новое содержание; он как бы поворачивается каждый раз другой своей стороной, в нем выявляются все новые свойства, которые фиксируются в новых понятийных характеристиках. Так, например, прямая, определенная в условиях задачи как биссектриса определенного угла, выступает затем как медиана и в ы сотаи затем как секущая при двух параллельных прямых и т.п. (Таким образом, в мышлении индивида непрерывно функционируют в виде понятий продукты общественно-исторического развития знания.) Во всех проведенных у нас работах на передний план как основное и действительно фундаментальное явление выступает именно этот процесс. Изменение в ходе решения задачи понятийных характеристик объектов, о которых в ней идет речь, совершается в результате именно этой формы анализа.

Приведем пример того, как при решении геометрических задач осуществляется это важнейшее звено мыслительного процесса.

В задаче дано, что биссектрисы угла А и C треугольника ABC пересекаются в точке О, через которую проведена прямая, параллельная AC. Надо доказать, что она равна сумме отрезков боковых сторон (AD + ЕC). Решение задачи: доказывается, что треугольники ADO и ОЕC — равнобедренные; тогда сумма

» Отвергая индетерминистическое толкование догадки, мы не отрицаем вовсе роли случайности. Случайная «подсказка» нередко играет роль в открытиях и изобретениях, однако, в использовании подсказки, возникающей в результате влияния случайных обстоятельств, проявляется закономерность процесса мышления. Ее-то и надо в конечном счете вскрыть.

AD+EC = DO+ОЕ; AD = DO, а ОE=EC,так как угол DOA = углу OAC (как накрест лежащие при параллельных прямых DO и AC и секущей AО, а угол DAO = углу OAC, т.е. АО — биссектриса, следовательно, угол DOA = углу OAD и треугольник DAO — равнобедренный); аналогично доказывается, что треугольник ОЕC — равнобедренный. Испытуемый анализирует биссектрисы, данные в условии задачи (отрезки АО и ОC), выделяя их свойство делить углы пополам; затем он соотносит тот же отрезок АО, являющийся биссектрисой, с прямыми DE и AC, которые по условию параллельны. Тем самым он рассматривает отрезок АО уже как секущую и выделяет ее новое свойство — образовывать равные углы при параллельных прямых. Наконец, в ходе анализа задачи испытуемый включает искомые отрезки в систему треугольников, и поэтому отрезок АО выступает уже не только как биссектриса и не только как секущая, но и в качестве стороны треугольника ADO.

Таким образом каждый раз та же прямая АО включается испытуемым в новую систему связей, и в ней каждый раз вычленяется новое свойство — то биссектрисы, то секущей, то основания треугольника. Все эти свойства прямой АО, выделенные таким образом, соотносятся друг с другом, и только это их соотнесение дает решение задачи.

Процесс анализа через синтез, как бы поворачивание объекта новой стороной, раскрытие в нем новых аспектов при включении его в новые связи выступает как основной нерв мыслительного процесса во всех исследованиях. В исследовании Л.И. Анцыферовой очень рельефно выявилась его роль в процессе познания причинно-следственных отношений. Мыслительная задача, которая решалась испытуемыми в этом исследовании, заключалась в том, чтобы по данному следствию определить его неизвестную причину, — задача, которую часто приходится решать в практических целях, в поисках эффективного средства для получения требуемого технического результата. Экспериментальные данные показали, что при решении этой задачи существенную роль играет именно вышеуказанная форма анализа через синтез. Испытуемые приходили к обнаружению в окружающих их предметах причины данного следствия, включая анализируемые в этом плане предметы в причинно-следственной связи с данным следствием и выявляя их в том именно качестве, в котором они выступают как причина данного следствия. В ходе рассуждения ближайшая причина первоначально данного следствия подставлялась на его место, а в качестве его ближайшей причины выступало следствие искомой конечной причины.

Из соображений методических, в целях максимально возможного выключения привходящих обстоятельств и выявления таким образом основного хода мысли в его основных чертах, в «чистом виде» взята была не какая-либо производственно-техническая, а специальная лабораторно-экспериментальная задача, представляющая собой как бы модель задачи, в которой требовалось определить неизвестную причину определенного следствия. В этих целях была использована та же задача, которой пользовался Секей, но в существенно иной интерпретации. Согласно этой задаче, от испытуемых требовалось, чтобы они уравновесили чашки весов так. чтобы по прошествии некоторого времени это равновесие нарушилось без всякого вмешательства со стороны решающего эту задачу.

Для уравновешивания весов испытуемым предъявлялось несколько предметов, в числе которых была свеча и спички. Решение задачи могло заключаться попросту в том, чтобы уравновесить чашки весов, установив на одной из них зажженную свечу. При горении, в результате происходящего при этом уменьшения ее веса, первоначально установленное равновесие неизбежно должно нарушаться без всякого дополнительного вмешательства со стороны. При всей простоте этого решения найти его оказалось для испытуемых нелегким делом. Основная трудность, как показывает анализ экспериментальных данных, заключалась в том, что предъявленные испытуемым предметы и действия, которые с ними можно было произвести, выступали первоначально для них в привычных, закрепленных повседневной практикой и потому сильных свойствах (основное свойство свечи — давать при горении свет, а вовсе не уменьшаться в весе). Главный путь к преодолению этой трудности заключался соответственно в том, чтобы в предъявленных предметах и действиях, которые с ними могут быть произведены, выделить тот именно аспект, который мог выступить в качестве причины требуемого следствия. Для этого необходимо было включить предъявленные предметы в соответствующие причинно-следственные отношения и проанализировать их,

Szekely L. Knowledge and thinking // Acta Psychologica. 1950. № 1. При анализе решения этой и других задач Секей отметил важный факт: наличие у предметов, включенных в задачу, «латентных» свойств, которые актуализируются в процессе мышления. Секей ограничился описанием этого факта в вышеуказанных терминах. Мы видим в этом факте дифференцировку, выявление в предметах и явлениях новых свойств в результате включения явления или предмета в новые связи. Физиологически в основе такой дифференцировки свойств, которые до того не дифференцировались, лежит растормаживание соответствующих раздражителей, выявление которых было первоначально заторможено в результате действия других раздражителей.

9. Рубинштейн С.Л. 257

исходя из этих отношений. Первый шаг той мыслительной работы, который, как показал экспериментальный материал, проделывали испытуемые, приходящие к решению задачи, заключался в анализе первоначально неопределенно сформулированного следствия -«нарушение равновесия» весов. Анализ этого требования соотносительно с условиями задачи, в которых предъявлялись разные предметы, приводил испытуемых первым делом к переформулировке данного следствия: нарушение весов начинало рассматриваться не в качестве изменения положения чашечек весов в пространстве, а как изменение веса лежащих на них предметов,

Анализ следствия, выражающийся в его переформулировании, представлял собой, по существу, уже подстановку на место следствия его ближайшей причины. Именно эта причина выступала в дальнейшем ходе решения задачи как данное следствие, неизвестную причину которого надо было найти.

Экспериментальный материал показывает далее, что испытуемые, перед которыми ставится эта задача, как правило, не находят сразу решения, основанного на уменьшении веса горящей свечи. Сам по себе этот факт им, конечно, хорошо известен. Однако формулировка задачи не содержит в себе оснований для возникновения самой мысли о свече и процессе ее горения; главное же — с горением свечи связан наиболее существенный ее эффект — давать свет, освещать, а не уменьшать вес свечи. В обычных условиях более значимое, более «сильное» функциональное свойство свечи — светить — «маскирует», тормозит осознание другого эффекта ее горения — изменение объема и вместе с тем веса. Осознание этого второго следствия, свойства процесса горения надо специально демаскировать, открыть.

Анализ экспериментальных данных свидетельствует о том, что решение данной задачи испытуемые вначале ищут, непосредственно исходя из данного следствия, в использовании испаряющихся, улетучивающихся веществ (например, эфира). Использование быстро испаряющихся веществ было первым решением, предложенным испытуемыми, справившимися с решением этой задачи. Наряду с этим, некоторые испытуемые приходили к мысли об использовании мокрых тел, вес которых уменьшается при высушивании, при нагревании. Лишь после этого при соотнесении наличных предметов с этим контекстом из предъявляемых испытуемому предметов выделяется и соотносится с требованиями задачи свеча как предмет, который при горении уменьшается в весе, и ее горение как процесс, дающий именно этот требуемый задачей эффект (а не служащий для освещения).

Вычленение анализом тех или иных свойств предметов зависит от того, в какие причинно-следственные отношения включались рассматриваемые предметы. Какие же именно причинные отношения выделялись в процессе, их заключающем (например, в горении), в свою очередь, зависело от того, в каком аспекте в результате его анализа выступало следствие (как изменение положения чашек весов в пространстве, как изменение соотношения в весе предметов, положенных на чашки весов, и т.п.). В процессе анализа предметного содержания следствия на его место подставляется его ближайшая причина, которая в дальнейшем ходе мышления сама выступает как данное следствие искомой причины. В целом анализ причинио-следственного мышления, в частности мышления, направленного на раскрытие неизвестной причины данного следствия, показывает, что и в нем ведущую роль играет анализ через синтез, выявление новых свойств предметов через включение их в новые (в данном случае причинно-следственные) отношения и выявление новых отношений, новых сторон, аспектов, зависимостей в подвергающихся при этом анализу процессах (в нашем примере горения как процесса, дающего, скажем не освещение, а уменьшение веса).

Процесс анализа через синтез играет такую большую роль в мышлении, что он не мог не привлечь внимания и ряда других исследователей. Он выступает в ряде работ как изменение «функционального значения», в других — как «переосмысливание» одного и того же элемента. В обеих этих интерпретациях явления, о котором здесь

Испытуемая, в течение длительного времени (40 мин) не справлявшаяся с задачей, затем, как будто внезапно, после четырех минут молчания, возбужденно глядя на экспериментатора, говорит: «А если перед тем как класть свечу, зажечь ее… Зажечь ее перед тем, как уравновесить… И она сгорит… и равновесие нарушится…» Затем на вопрос экспериментатора, как она пришла к этому решению, испытуемая отвечает: «Я подумала, что надо что-то испаряющееся, но смотрю ничего испаряющегося нет; тогда стала смотреть, что же есть, смотрю — свечка, можно ее зажечь».

Таким образом и при видимой внезапности решения оно было опосредствовано анализом: сначала, исходя из соответствующего проанализированного следствия, была выделена отвечающая ему причина — испаряющееся вещество как предмет, который, будучи положен на чашку весов для уравновешивания, может, испаряясь, привести к нарушению равновесия, и лишь затем выделена в наличных предметах свеча как предмет, способный при горении включаться в те же причинно-следственные отношения.

идет речь, выпадает основное — вскрытие анализом новых свойств объекта, нового объективного содержания, как бы вычерпываемого из объекта. Это явление не может быть сведено ни к изменению функционального значения какого-либо компонента проблемной ситуации, ни к ее «переосмысливанию». Трактовка этого явления как переосмысливания создает ложную видимость, будто дело здесь в чисто субъективном акте придания другого значения тому же содержанию; между тем речь идет о выявлении посредством анализа нового объективного предметного содержания: новое «осмысливание» задачи имеет место, но оно основывается на раскрытии нового ее объективного содержания.

Неудовлетворительно и сведение процесса, о котором здесь идет речь, к изменению «функционального значения» какого-нибудь элемента ситуации. Такое толкование процесса связано с гештальтистской концепцией, согласно которой мышление сводится к трансформации переходящих друг в друга ситуаций: с изменением ситуации меняется и «функциональное значение» входящих в нее элементов. В действительности же происходит нечто другое, не сводимое к динамике феноменальных ситуаций: в процессе мыслительной деятельности субъект раскрывает все новое содержание объекта: объект, включаясь в новые связи, как бы выступает во все новых качествах, выражаемых новыми понятиями. В новых связях те же элементы выступают в новом качестве, а новые качества, в которых они вступают, позволяют включать их во все новые связи и отношения. Изменение «функциональных значений» отдельных элементов имеет место, но дело не сводится к этим изменениям «функциональных значений». В основе изменения «функциональных значений» тех или иных элементов лежит раскрытие нового объективного содержания — новых свойств исходных элементов и новых отношений между ними.

Эта форма анализа через синтез играет очень существенную роль и при научных открытиях, в технических изобретениях, где чуть ли не главная трудность часто заключается в том, чтобы выявить в вещи не привычные, закрепленные повседневной практикой, а новые, обычно не выступающие ее свойства. Это происходит у изобретателей порой, когда в силу аналогии, подсказанной какой-нибудь случайностью или в других случаях в результате сознательных поисков вещи включаются в новые связи и в них при этом открываются новые свойства.

Физиологически в основе этого явления лежит растормаживание восприятия свойств объекта, дифференцировка которых как «слабых» раздражителей заторможена — по закону отрицательной индукции — восприятием свойств, являющихся более сильными раздражителями.

Этот же вид анализа через синтез играет существенную роль и в процессе понимания текста, ситуации. Непонимание осмысленного текста читателем часто обусловлено тем, что элементы его выступают для читателя не в том качестве, в каком они входят в данный контекст. Понимание совершается по мере того, как в результате выявления анализом существенных, исходных для понимания связей и отношений контекста выявляют ту сторону, те качества элементов, которыми они входят в данный контекст.

Мы говорили о роли анализа через синтез. Но тем самым встает вопрос и о роли самого синтеза. Роль синтетической деятельности соотношения также очень велика. Она никак не ограничивается соотношением условий и требований внутри одной задачи в пределах одной проблемной ситуации и их переформулированием. Особенно большое значение имеет как раз соотнесение проблемной ситуации или задачи с другими задачами, выходящими за пределы данной проблемной ситуации. «Продуктивность», плодотворность мышления, пожалуй, более всего зависит от того, в какой мере человек в состоянии рассмотреть проблемную ситуацию в разных контекстах и, соотнося ее с ними, увидеть не только отдельные элементы внутри задачи, но и всю задачу или проблемную ситуацию в целом в новом аспекте, в новом свете. Отсюда чаще всего проистекают новые, иногда неожиданные решения, све-9 259

жий, оригинальный взгляд на вещи. Чем ббльшими количествами различных отправных точек, с которыми он может соотнести встающие перед ним проблемы, располагает человек, тем богаче, многостороннее, гибче его мышление, тем больше у него возможностей для свежего, нового подхода к проблеме, выходящей за пределы того, что непосредственно диктуется данной проблемной ситуацией. Выход за пределы данной проблемной ситуации осуществляется посредством синтетического акта соотнесения ее с другими.

Имея постоянное дело с анализом и синтезом, мы не могли пройти мимо поисковых проб решения как начальных, элементарных форм анализа и синтеза.

Понимание проб как элементарной формы анализа и синтеза снимает в самой своей основе бихевиористическое сведение проб к самым хаотическим реакциям, превращая их во внешнюю форму мышления, исследования проблемной ситуации.

Анализ и синтез не сразу выступают в виде сложившихся операций. В начальных своих формах, еще не сложившихся в определенную структуру, в мыслительный процесс, анализ и синтез совершаются в виде проб, посредством которых осуществляются поиски решения. «Пробы», «пробы и ошибки» — вот понятия, которыми оперирует бихевиоризм. Они служат ему для описательной характеристики поведения, которое путем хаотических реакций после многократных неудач достигает цели. Назначение этих понятий в бихевиористской трактовке в том, чтобы объяснить решение «задач», не прибегая к «менталистическому» понятию мышления. Эта трактовка поисковых проб так укрепилась, что и некоторые противники бихевиористи-ческой концепции, как, например, гештальтисты, отстаивая роль мышления, внешне противопоставляют мышление и «пробы», сохраняя при этом механистическое понимание роли «проб». В результате решение задачи выступает в виде «инсайта», не подготовленного и не обусловленного всем предшествующим ходом мыслительного процесса; таким образом в порядке оппозиции к механистическому сведению мышления к «пробам», по-прежнему понимаемых механистически, создается индетер-министическая теория мышления.

Поисковые пробы — это первые действия, с которых начинают осуществляться анализ и синтез. (Так по существу рассматривал их И.П. Павлов). Когда, решая геометрическую задачу, испытуемый в порядке пробы проводит какую-нибудь линию на чертеже, он этим изменяет проблемную ситуацию, что позволяет соотнести в ней элементы, которые ранее не могли бы быть непосредственно соотнесены, и таким образом в новых связях, в которые включаются элементы задачи, выявить их в новом качестве. И ошибочная проба может привести и закономерно приводит человека к анализу через синтез. При неудачной пробе, естественно, встает вопрос о том, почему она не удалась. Причину неудачи приходится искать в неучете или недоучете какого-нибудь условия задачи. Поэтому при неудаче проба соотносится с условием, которое в результате этого синтетического акта анализируется; этот анализ приводит к выделению первоначально неучтенных условий. В ходе анализа через синтез исходные элементы задачи (в геометрической задаче —

В современной кибернетической литературе проводилось различие между автоматами, действующими по методу проб, и автоматами, внутреннее устройство которых снабжено «компаратором» — прибором, благодаря которому действия машины, направленные вовне, определяются не непосредственно сигналами и «информацией», поступающей извне, а «переработкой» и «расшифровкой» этих извне поступающих сигналов согласно определенной программе, которой снабжен «компаратор». Это различие двух типов автоматов стремится отразить различие, которое в мышлении выражается в двух формах анализа: 1) ненаправленном анализе, который заключается по преимуществу в «фильтрации», в постепенном отсеивании одной за другой не оправдавших себя проб решения, и 2) направленном анализе через синтез, когда самый анализ условий задачи совершается и определяется через соотнесение условий с требованиями задачи. Нужно к тому же сказать, что у мыслящего человека схема анализа-фильтра, отбрасывания не оправдавших себя решений, как правило, не действует в сколько-нибудь чистом виде: неудачная «проба», решение, окончившееся неудачей, обычно само вызывает анализ условий и требований задачи, из-за неучета которых испробованный путь решения оказался неудачным.

отрезки и т.п.), включаясь в новые связи, вступают, как мы видели, каждый раз в новом качестве и потому в новой понятийной характеристике (то как биссектриса угла, то как медиана, то как секущая двух параллельных линий); они поэтому требуют нового соотнесения осуществляемого посредством переформулирования задачи.

Здесь снова выступает связь, притом взаимосвязь речи и мышления. Если выше мы видели, как каждое изменение формулировки задачи обусловливало процесс ее решения, направление анализа, то теперь мы видим, что и обратно движение анализа, ход мыслительного процесса с внутренней необходимостью выступает как речевой факт, как переформулирование задачи.

Переформулирование задачи при ее решении — настолько очевидный факт, что он не мог не отмечаться. Но дело заключается совсем не в том только, чтобы его констатировать: дело в том, чтобы выяснить, что за ним стоит, каковы его внутренние условия, внешним результативным выражением какого мыслительного процесса он является. Сам по себе термин «переформулирование» указывает как будто лишь на языковое явление, на новую словесную форму задачи. В действительности же переформулирование является словесным выражением мыслительной работы. Пере-формулирование задачи — это внешнее результативное выражение процесса анализа задачи, в ходе которого ее элементы выступают в новом качестве, новых понятийных характеристиках и сама она — соответственно — в новых формулировках.

Приведем конкретный пример того, как в ходе решения геометрической задачи осуществляется этот процесс переформулирования условий и требования задачи.

В задаче дан четырехугольник, середины сторон которого соединены между собой; требуется доказать, что полученная фигура — параллелограмм. Испытуемый анализирует условия задачи, выделяя и отмечая на чертеже равные отрезки Bb=bC, Cc= cD и т.д., и требование задачи-«доказать, что abcd -па- раллелограмм». Он соотносит требование задачи с соответствующей теоремой о свойствах параллелограмма; на основании которой он переформулирует первоначальное требование задачи таким образом: «доказать, что аb = cd и аb || cd» (первая переформулировка задачи).

Затем испытуемый соотносит и требование задачи, включая данные в условии отрезки и входящие в требование прямые аb и cd в треугольники аBb и cDd. Он хочет доказать равенство этих треугольников, затем их подобие, чтобы, исходя из этого, доказать, что аb = cd; аb || cd. Таким образом, требование задачи переформулируется: «доказать равенство треугольников аBb и cDd» (вторая переформулировка задачи).

Однако дальнейший анализ, направленный на доказательство этого положения, выявляет, что условие задачи неправильно учтено в рассматриваемой системе треугольников (из равенства Bb = bC; Cc = cD и т.д. не следует, что Bb = cD и Bа = dD). Этот анализ неудачной пробы выявляет также возможность более расширенного использования условий задачи (о равенстве отрезков), а именно: возможность соотносить отрезки, лежащие на противоположных сторонах четырехугольника, не как равные, а как «пропорциональные». На основании этого испытуемый соотносит условия с теоремой о средней линии, которая соединяет середины сторон, и проводит на чертеже линию db. Задача переформулируется так: «доказать, что db -средняя линия четырехугольника» (третья переформулировка задачи). Это новое требование задачи соотносится с ее исходным требованием так: средняя линия обладает свойством параллельности основанию, основанию, отсюда мы затем докажем нужную нам параллельность.

Однако дальнейший конкретный анализ полученной системы связей (каким основанием параллельна «средняя» линия db) и соотнесение с требованием задачи («доказать параллельность аb и cd») показывает,

что произведенное переформулирование не удовлетворяет действительному требованию задачи. Испытуемый пытается иначе соотнести условия задачи с теоремой о средней линии. Он соотносит ее с требованием задачи и на этом основании проводит среднюю линию kl параллельно одной из прямых (аb), входящих в требование задачи. Задача переформулируется снова: «kl — средняя линия; докажем, что kl || аb, тогда ab будет параллельна cd» (четвертая перефор мулировка задачи).

Выявленная система опять подвергается анализу, который обнаруживает, что, во-первых, проведенная средняя линия не включает условия задачи о равенстве отрезков на сторонах (а делит еще раз аb и Bb пополам) и, во-вторых, не удовлетворяет действительному требованию задачи, так как из параллельности kl и аb не следует параллельность аb и cd. «А нам надо, чтобы включалось cd», — говорит испытуемый.

Следующая система связей, выделяемая испытуемым, соответствует обоим этим моментам: испытуемый строит среднюю линию так, чтобы она проходила через данные в условии середины стороны (db) и включала бы прямую dc, входящую в требование задачи. «Докажем, что ab — средняя линия треугольника MBN, тогда она будет параллельна осно ванию MN, которое и есть dc» (пятая переформулировка задачи).

Доказательство этого положения выявляет, что аЬ, удовлетворяя условию задачи, не является средней линией в выделенном треугольнике MBN. На этом основании испытуемый так переформулирует задачу: «найти такой треугольник, где бы аb была средней линией и параллельна dc» (шестая переформулировка задачи).

Анализ на основе этого в обобщенном виде сформулированного требования и учет предыдущих неудачных проб приводят к вычленению нужной фигуры: «чтобы аb была средней линией, т.е. проходила через середины сторон, стороны треугольника должны кончаться в точках А и C»,- говорит испытуемый. Он соотносит выделенную систему с требованием задачи -«докажем сначала, что ab || АC, потом dc || AC и отсюда, что аb || dc» (седьмая переформулировка задачи). Эта последняя переформулировка задачи совпадает с ее решением.

Таким образом весь процесс решения задачи представляет собой сплошной ряд переформулирований. А каждое переформулирование является синтетическим актом нового соотнесения элементов, выделенных анализом. Таким образом через весь мыслительный процессе решения задачи проходит не только анализ, но и непрерывная цепь связанных с анализом звеньев синтеза.

Переформулирования, о которых шла речь до сих пор, возникали в силу того, что при включении объектов в новые связи анализ выявлял в тех же объектах новые свойства, выражающиеся в новых понятийных характеристиках. Переформулиро-вание задачи происходит также в результате раскрытия закономерной взаимозависимости и потому взаимозаменяемости двух положений. В результате одно положение заменяется другим, открывающим бблыпие возможности для дальнейшего анализа и решения задачи.

Например, дается задача: биссектрисы прилежащих углов взаимно перпендикулярны; надо доказать, что точки А, B и D лежат на одной прямой. Требование задачи относится к прямой линии ABD. Испытуемый говорит: «Значит, надо доказать, что угол ABD равен 180%%, или углы АBC и CBD смежные, т.е. в сумме равны 180%%». Таким образом, он относит требование задачи к углам. Движение анализа осуществляется от одного объекта (прямая ABD) к другому (углы), который выявляется как связанный с первым и поэтому один заменяется другим, что и выражается в переформулировании испытуемым требования задачи.

В условии задачи даны биссектрисы. Испытуемый говорит: «Значит, углы равны». Таким образом он в результате анализа заменяет исходное положение (о биссектрисах) другим, ему равнозначным (равенство углов), на основе их взаимосвязи.

В условии задачи дано, что биссектрисы перпендикулярны. Испытуемый говорит: «Значит, угол ЕBЕ — прямой», т.е. опять-таки заменяет в ходе анализа одно положение другим и идет к решению задачи, исходя, отправляясь от этого последнего положения.

В результате такого переформулирования задачи путем замены одного положения другим, с ним взаимосвязанным, Рис. 2 открывается возможность дальнейшего анализа задачи: все

элементы задачи оказываются однородными (углами) и поэтому легко соотносимыми. В результате одно положение заменяется другим, открывающим ббльшие возможности для дальнейшего анализа, для решения задачи. Переформулировки задачи ведут к ее решению, поскольку они выражают результаты все дальше продвигающегося анализа задачи и нового соотнесения (синтеза) выделенных им элементов.

Как говорилось выше, анализ условий задачи направлен на вычленение из привходящих обстоятельств, в которых была предъявлена задача, условий задачи в собственном смысле. Под условиями задачи в собственном смысле разумеются при этом те условия или данные, которые входят в качестве посылок в процесс рассуждения, приводящий к решению задачи. Анализ условий задачи заключает в себе далее выделение тех наиболее с у щ ественн ы х условий, которые позволяют придти к обобщенному решению.

Следует различать исходные условия задачи, как они даны в первоначальной словесной ее формулировке, — отправной пункт, процесса (анализа и т.д.), который приводит к решению задачи, — и те искомые условия, через которые непосредственно связаны с ее решением (осуществляются через их соотнесение с требованиями задач). Этот анализ условий (осуществляющийся через их соотнесение с требованиями задачи) выражается в переформулировке условий задачи, иногда многократной. Всякая содержательная переформулировка задачи, ее условий и требований означает по существу новый этап ее анализа. В своем конечном виде условия задачи вступают тогда, когда они в результате анализа задачи раскрываются в тех же характеристиках, что и требования задачи, которые подвергаются аналогичному анализу через соотнесение с условиями и соответствующей переформулировке. Таким образом анализ условий задачи в конечном счете совпадает с анализом и решением самой задачи. Они взаимосвязаны: анализ условий задачи есть не только предпосылка, но и следствие процесса ее решения.

Следовательно, исходная формулировка задачи определяет направление анализа, а движение анализа приводит к переформулированию; так в динамике,в процессе мышления выступает взаимосвязь мышления и речи.

Весь мыслительный процесс в целом, совершаясь в многократных изменениях понятийных характеристик своих объектов, выступает как непрерывный процесс актуализации знаний. Включение данного элемента (объекта) в новые связи, в которых раскрываются новые его свойства, и особенно определение или характеристика этих вновь открывающихся сторон объекта новым понятием представляют собой актуализацию знаний. В этом получает свое конкретное выражение положение, согласно которому процесс мышления есть вместе с тем и движение знания в нем: в мышлении индивида непрерывно функционируют продукты общественно-исторического развития научного знания; индивидуальное мышление человека есть в этом смысле по своему внутреннему содержанию общественно обусловленный процесс.

Выделенная нами форма анализа через синтез, вскрывающая в анализируемых объектах при включении их в новые связи все новые свойства, имеет существенное значение и для понимания доказательного рассуждения, выведения в ходе рассуждения все новых положений; она дает далее ключ, отправной пункт для ответа на вопрос, издавна представлявшийся «загадкой»: как возможно путем теоретического рассуждения, исходящего, казалось бы, из какого-то конечного числа первоначально данных условий (аксиом и т.п.) приходить ко все новым выводам?

Добывание новых данных, не заключенных в исходных условиях или посылках, и введение, таким образом, ходом рассуждения все новых «малых» посылок совершается в силу того, что рассуждение является соотнесением положений об объектах; объекты же рассуждения в результате анализа при включении их в новые связи выступают во все новых качествах, в новых понятийных характеристиках. Таким образом вводятся новые посылки, не данные в исходных условиях. Рассуждение приводит ко всем новым выводам просто в силу того, что самим ходом в него вводятся все новые посылки, все новые данные. Это введение новых посылок в ход доказательного рассуждения возможно в силу того, что всякое рассуждение извлекает, «вычерпывает» из своего объекта новое содержание.

Предметное содержание вводимых таким образом малых посылок определяет актуализацию тех или иных принциэв, теорем, больших посылок». (Самые посылки

Собственно в мыслительном процессе, в процессе рассуждения его звенья первоначально не выступают в качестве больших или малых посылок. Эти последние выступают в этом качестве только тогда, когда освоив правила силлогизма, человек в ходе рассуждения сознательно пользуется формулой силлогизма; и в этом случае формула силлогизма является звеном в процессе мышления, а не схемой или формулой этого процесса.

теоретического мышления добываются в результате мысленной переработки данных чувственного созерцания и проверяются общественной практикой.)

Проблема актуализации тех или иных знаний, теорем, принципов не сводима к проблеме репродукции, памяти. Это прежде всего проблема анализа условий задачи и знаний, принципов, теорем, которые могут быть привлечены к решению данной задачи. Знания, принципы выходят за пределы задачи, они привлекаются извне, но в самом анализе задачи должны заключаться внутренние условия для привлечения тех, а не иных знаний теорем, принципов. Никакие ссылки на память не могут снять вопрос о закономерном ходе мышления.

Он не снимается также логическим соотношением посылок (больших или малых) и вывода.

«Актуализация» знаний — привлечение и применение не являются неразложимыми актами. Это процессы, которые требуют анализа и поддаются ему. За фактом актуализации теоремы, общего положения стоит, как правило, мыслительный процесс, который должен быть раскрыт в своих закономерностях. Актуализируемая теорема, казалось бы, извне привлекаемая к решению задачи, на самом деле как бы изнутри воссоздается анализом задачи.

Конкретный ход «актуализации», как показало исследование, проведенное у нас К.А. Славской, определяется прежде всего моментом, когда происходит привлечение теоремы и анализ задачи начинает осуществляться не только через соотнесение ее условий и требований, но и через соотнесение задачи и теоремы (подобно тому как при переносе решения с одной задачи рис 4 на другую он осуществляется через соотнесение

основной и вспомогательной задачи; см. дальше 3).

В ходе актуализации соответственно выделяются следующие типичные случаи: 1) актуализация теоремы на поздних стадиях анализа задачи; предельной разновидностью этого случая является актуализация теоремы в самом конце, в заключение всего процесса анализа и решения задачи; 2) актуализация теоремы на ранних стадиях анализа задачи; предельной разновидностью этого второго случая является актуализация теоремы в самом начале, до всякого анализа задачи.

Основным является случай актуализации теоремы на поздних этапах анализа задачи. В этом случае актуализация теоремы осуществляется, когда анализ задачи приводит к понятийным характеристикам элементов, фигурирующих в задаче, и формулировке их взаимоотношений, совпадающих с понятийными характеристиками и формулировками теоремы.

Приводим для пояснения по протоколу (№ 22) исходную формулировку задачи, первое и последнее ее пе-реформулирование и теорему, актуализированную в процессе ее решения. Формулировка задачи: «В параллелограмме середины противоположных сторон соединены с вершинами B и D. Доказать, что полученные прямые рассекут диагональ параллелограмма на три равные части».

Первое переформулирование задачи, произведенное испытуемым: «Точки Е и F лежат на серединах сторон, значит BE = ЕC, a AF = FD. Дальше, AC — диагональ делится на три равные части, это значит, надо доказать АC : 3, нет, просто АК = KL = LC… доказать равенство отрезков…».

Таким образом, уже в первом переформулировании намечается более тесное сближение условий и требования задачи: в условии выделяются равные отрезки и требование переформулируется — «доказать равенство отрезков»; выделяется отношение равенства.

Когда первоначально рассуждают, не пользуясь специальной формулой силлогизма, в мышлении соотносятся не большие и малые посылки, а те предметные отношения, которые в них выражаются. Процесс мышления может совершаться не по формуле силлогизма и тогда, когда его результат находится в соответствии с этой формулой: соответствие этой формуле результата мышления достигается посредством адекватного анализа и обобщения предметных отношений. Анализ первичного процесса мышления находит в нем процессы, выражаемые не в логических терминах силлогизма, а в психологических понятиях анализа, синтеза, обобщения, и, соответственно, он не находит в мышлении при его психологическом анализе больших и малых посылок, а только то, что в терминах логического анализа выступает в качестве таковых.

Воспроизведем по протоколу последнее переформулирование:

«Нужно рассматривать эти отрезки не в равных фигурах, а в одной… Но в какой? Возьмем треугольник ALD. И на другой стороне этого треугольника есть что-то равное… Запишем АК = KL — доказать, AF = FD — уже дано. А третья сторона этого треугольника… Основание параллельно этой прямой KF, которая и рассекает на равные отрезки: KF || LD. Но ведь это и есть теорема, что на одной стороне угла равные отрезки равны между собой и на другой тоже… Значит, угол DAL и в нем — АК = KL».

Приводим, наконец, формулировку теоремы: «Если на одной стороне угла отложены равные отрезки и через их концы проведены параллельные прямые, то и на другой стороне угла отложатся равные отрезки». Итак, в формулировке задачи фигурируют параллелограмм, его диагональ и некоторые точки параллелограмма; требуется доказать, что параллелограмм делится на три равные части.

При первом переформулировании внутри параллелограмма и в условии и в требовании отыскиваются и размещаются равные отрезки-данные и искомые. Но как они будут связаны — неизвестно.

При последнем переформулировании внутри треугольника выступают (искомые) равные отрезки на одной его стороне, равные отрезки (данные) на другой и они соединяются параллельными прямыми, которые и делят их пополам — на равные отрезки. Таким образом, внутри треугольника уже найдена связь между искомыми и данными (равными) отрезками через параллельность соединяющих их прямых, которая в актуализируемой теореме имеет место в соотношении сторон угла.

Актуализация теоремы наступает тогда, когда анализ условий и требований задачи, выражающийся в их переформулировании, сближает их настолько, что выступает основное отношение, связывающее элементы (объекты) условий и требований задачи. Теорема, подлежащая актуализации, это и есть не что иное, как сформулированное безотносительно к условиям данной частной задачи, в этом смысле обобщенное выражение именно этого отношения между элементами условий и требований задачи, к решению которой она должна быть применена.

Мы можем по тому же протоколу проследить и процесс выявления основного отношения задачи. В исходной формулировке задачи внутри параллелограмма выступают и диагональ, и вершины, и середины сторон, и множество скрытых отношений, вытекающих из свойств параллелограмма, его диагоналей и пр. Основное отношение еще не выделено. В первом переформулировании задачи уже и в условии и в требовании выделено одно отношение -равенств а, но еще неизвестно, между чем оно будет установлено и как будет доказано.

При последнем переформулировании задачи выделяется основное отношение между параллельностью прямых и равенством отрезков на сторонах треугольника. В актуализируемой теореме фигурирует отношение между параллельностью прямых и равенством отрезков на сторонах угла.

С того момента, когда теорема оказывается, таким образом, привлеченной к решению задачи, «актуализированной», дальнейший анализ задачи и ее решение осуществляются через соотнесение задачи с теоремой. При этом если раньше восстановление понятийных характеристик и формулировок теоремы совершалось, исходя из понятийных характеристик и формулировок условий и требований задачи, то с момента актуализации теоремы формулировки и понятийные характеристики теоремы определяют направление дальнейшего анализа и ход решения задачи.

Теорема, на которой основывается решение задачи, является, как сказано, не чем иным, как обобщенным выражением основного отношения между элементами (объектами) условий и требований задачи, выступающего в результате их анализа и пере-формулирования. Когда это отношение полностью вычленено анализом, решение задачи собственно уже произошло. Поэтому и возможен вышеупомянутый предельный случай, когда «актуализация» теоремы происходит совсем под конец, как заключительное звено. В этом случае теорема не участвует уже в анализе и решении задачи; ссылка на нее служит лишь подтверждением или «обоснованием» правильности уже состоявшегося решения.

В других случаях привлечение теоремы происходит на более или менее ранних этапах анализа задачи. В этом случае решение проблемы или задачи совершается через предварительное составление общего «замысла» решения и его дальнейшую реализацию (поскольку составление «замысла» заключается в определении общего положения, теоремы и т.п., на основе которых будет строиться решение).

В случае актуализации теоремы на ранних этапах анализа задачи сначала часто актуализируется не надлежащая теорема, не та, которая должна быть привлечена для решения задачи, а другая, иногда несуществовавшая ранее (сконструированная испытуемым в процессе решения задачи, в результате анализа ее условий и требования), более или менее отличная от надлежащей или более или менее искаженный вариант этой последней. «Искажение» надлежащей теоремы, ее подмена другой или введение несуществующей теоремы не являются ни актом произвола, ни просто дефектом памяти. Введение испытуемым в ход решения несуществовавшей, «на ходу» им сконструированной или измененной теоремы так же строго обусловлено результатами анализа задачи к моменту ее актуализации, как и актуализация надлежащей теоремы на поздних этапах анализа задачи. Этот акт строго детерминирован ходом анализа задачи. Анализ экспериментального материала показывает, что содержание каждой «актуализируемой» теоремы — будь она искаженной, переконструируемой испытуемым или вовсе несуществующей, им сконструированной, — в любом случае определяется результатами анализа задачи к моменту «актуализации».

Можно проиллюстрировать зависимость актуализированной теоремы от анализа задачи на конкретном примере (из протоколов К.А. Славской). Испытуемый Ю.М. (протокол № 4) говорит: «Нам дан параллелограмм и в нем диагональ: нужно доказать, что а = b = c. Здесь параллельные прямые (обводит BC и

АD), на них равные отрезки, должны быть равные отрезки на АC (обводит BF и ED). Надо доказать, что эти прямые параллельны. Докажем сначала, что они равны. Тогда все отрезки будут равны… Есть теорема, что все параллельные прямые при пересечении их третьей делятся на равные отрезки». (Делает чертеж),

Как видно из приведенного отрывка, испытуемый выделил равные отрезки в условии, искомые равные отрезки и соединяющие их параллельные прямые. Основное, что собирается доказывать испытуемый, это равенство отрезков друг другу на одной прямой. Это отношение и выступает в приводимой им формулировке теоремы: параллельные прямые при пересечении их третьей делятся на равные отрезки. Теорема в том виде, как она действительно существует, формулируется так: отрезки параллельных, заключенные между

параллельными, равны между собой. Испытуемому нужно доказать равенство отрезков друг другу на одной стороне, поэтому он и искажает формулировку теоремы.

Вообще же вся актуализируемая испытуемым теорема соответствует данному этапу анализа задачи: испытуемый выделил параллельные прямые BC и AD и BF и ED. а между ними и заключена та самая «третья» прямая АC, на которой лежат искомые равные отрезки и которую поэтому испытуемый и вводит в формулировку теоремы: «при пересечении их третьей», искажая в соответствии с условиями задачи формулировку теоремы.

Актуализация несуществующей или искаженной теоремы совершается в принципе так же, как и актуализация подлинной, надлежащей теоремы, совершающаяся на поздних этапах анализа задачи. Теорема появляется как обобщенное, отвлеченное от некоторых частных условий задачи выражение того отношения между условиями и требованиями задачи, которое к моменту актуализации успел или смог вычленить испытуемый анализом задачи (через соотнесение ее условий и требований).

С момента «актуализации» дальнейший анализ задачи совершается через соотнесение теоремы с задачей. В ходе этого анализа надлежащая теорема восстанавливается в ее адекватной формулировке. В этом восстановлении надлежащей теоремы, на которой объективно основывается решение задачи, путем анализа, совершающегося через соотнесение ее с неадекватной теоремой, отчетливо сказывается ведущая роль анализа задачи в актуализации теоремы.

Дальнейший ход анализа и решения задачи совершается в этом случае так же, как и в предыдущем — при актуализации теоремы на поздних этапах анализа задачи. Собственно в обоих примерах актуализация надлежащей теоремы — той, которая приводит к решению задачи, — совершается на поздних этапах анализа задачи.

Предельным случаем актуализации теоремы на ранних стадиях является актуализация теоремы в самом начале еще до всякого анализа задачи. Налицо действительно

акт «памяти», более или менее механического воспроизведения теоремы, ее «репродукция». Но и здесь дело не обходится без анализа задачи. Реальное осуществление актуализации теоремы применительно к задаче, то есть актуализация и применение теоремы, требует анализа задачи. Только анализ ее в данном случае происходит не до, а после актуализации теоремы. Ходом анализа задачи определяется применение теоремы к решению задачи, т.е. полностью реализованная ее актуализация. Конечно, с другой стороны, и во всех прочих случаях актуализации теоремы участвуют процессы памяти — припоминание, узнавание и т.п.

Так, испытуемый М.Ф. в результате анализа задачи приходит к выводу: «основное заключается в том, как от равенства отрезков на сторонах параллелограмма перейти к искомым отрезкам. Я плохо помню все эти теоремы. Это было так давно. Но я все-таки помню, что есть такая теорема…» (протокол № 41). Испытуемый приводит несуществующую или в соответствии с требованием задачи сконструированную теорему, пытается применить ее к решению задачи и отбрасывает эту бесперспективную попытку: «Нет, это слишком сложно. Там была более простая теорема и более похожая на наш случай». Затем, исходя из анализа задачи, испытуемый снова пытается найти нужную ему для решения задачи теорему и опять отказывается от своей попытки: «нет, это стереометрия…, а ведь это из планиметрии задача?».

Припоминание, иногда мнимое, часто приводящее к ненужному результату, уводящее в сторону, и анализ, рассуждение переплетаются в процессе актуализации, так что никак невозможно рассматривать память и мышление как две порознь действующие «функции»; они сливаются в единую деятельность, в которой анализ и синтез играют ведущую роль.

Таким образом актуализация теорем, общих положений — привлечение и применение их к решению проблем или задач, — в каких бы конкретных формах они не совершались, — всегда являются результатом процесса мышления, подчиненного определенным закономерностям; актуализация теоремы при решении задачи определяется закономерным ходом анализа этой последней.

Таким образом, хотя мы пользовались термином актуализации, вошедшим в обиход в психологической литературе, результат наших исследований показывает, что по существу за простым как будто актом, обозначаемым этим термином, вскрывается в конечном счете сложный мыслительный процесс.

Всякое мышление совершается в обобщениях. Одним из центральных является поэтому вопрос об обобщении и его зависимости от анализа.

Мы выделяем две формы обобщения: первичное эмпирическое обобщение посредством соотнесения и выделения общего в двух или нескольких различных явлениях или ситуациях и высшую форму научного обобщения, основанного на выделении существенных сторон явления и их взаимосвязи. Первая форма обобщения была в качестве, якобы, единственной выдвинута эмпирической философией, прежде всего Локком; вторую имел ввиду В.И. Ленин, когда писал: «Самое простое обобщение, первое и простейшее образование понятий означает познание человека все более и более глубокой объективной связи мира». «Всякое общее есть (частичка или сторона или сущность) отдельного», в общем «мы отделяем существенное от являющегося», от случайного. В процессе познания мы идем ко все более глубокому раскрытию существенного, выражая его в обобщениях все более высокого порядка. К общим понятиям или положениям приходят в науке двумя путями: 1) в результате процесса обобщения, т.е. прямого перехода от одного поня-Ленин В.И. Философские тетради. М.: Госполитиздат, 1947. С. 153, 329.

или положения к другому, более общему; это — путь индукции простой, или так называемой полной или совершенной;

2) в результате анализа, выделяющего существенные свойства, стороны и соотношения явления; такой анализ лежит в конечном счете и в основе первого пути. В наших исследованиях мы изучали зависимость обобщения от анализа.

Как отмечалось выше, обобщенность решения задачи зависит от того, насколько чисто анализ ее условий соотносительно с ее требованиями отчленил те существенные условия, от которых зависит решение, от привходящих обстоятельств, в которых задача была первоначально предъявлена (то или иное расположение фигуры в пространстве).

Пока не проанализированы обстоятельства, в которых была предъявлена задача, и не вычленены ее условия в собственном смысле через их соотнесение с требованиями задачи, решение задачи не может выступить в обобщенном виде. Внешним выражением и индикатором отсутствия обобщенности решения является неспособность испытуемого «перенести» решение в новые условия: доказать ту же теорему или решить ту же задачу при изменении ее положения в пространстве и т.п.

Зависимость обобщения от анализа с разных сторон и применительно к разным видам обобщения была вскрыта рядом наших исследований. В частности, данные экспериментов И.М. Жуковой показали, что чем меньше звеньев анализа требует решение задачи, тем соответственно скорее совершается необходимое для решения задачи обобщение ее данных

Зависимость обобщения от анализа выявилась также и при изучении процесса обобщения отношений (в опытах А.М. Матюшкина).

В качестве экспериментального материала в опытах были использованы позиционные системы счисления. Исследовался процесс обобщения отношений, лежащих в основе выражения числа в различных позиционных системах, т.е. в системах с различным основанием. Обычно все мы пользуемся десятичной позиционной системой, основанием которой является единица второго разряда (число 10). Позиционной эта система, как известно, называется потому, что исчисляемое выражается не только с помощью абсолютного значения цифр, но и позиции — местом цифры в числе, — выражающей ее разрядные единицы.

Эксперименты носили характер последовательного решения испытуемыми системы задач, требующих выделения отношений, составляющих закономерность, и построения действий обозначения, основанных на этих отношениях. Испытуемыми были студенты и аспиранты МГУ, не изучавшие специальных курсов по теории числа и не знакомые с другими системами счисления, кроме десятичной.

В предварительной серии опытов испытуемым, которые умели обозначать числа в десятичной системе. предлагалось выразить в пятиричной системе числа, данные им в десятичной системе. Несмотря на то, что пятиричная система отличается от десятичной только основанием, а закономерность принципа обозначения чисел у них общая, поскольку как одна, так и другая является позиционной системой, в которой ее основание определяет разрядные единицы, однако испытуемые не смогли сразу решить предложенную им задачу. Это заставило предположить, что испытуемые, хотя и обозначали числа в десятичной системе, но не вычленяли тех отношений, которые лежали в ее основе, и потому не могли их обобщить и перенести в пятиричную систему. Таким образом уже из этой предварительной серии экспериментов вытекало, что в основе обобщенного понимания позиционной системы счисления лежит анализ тех отношений, которые заключены в основе ее построения.

Для проверки этого вывода была проведена серия экспериментов, в которых перед испытуемыми, пользующимися десятичной системой, ставилась сначала задача найти ф ормулу обозначения л ю — б о г о числа в десятичной системе. Написать общую формулу числа — значит установить закономерные отношения между основанием системы счисления (10), количеством цифр (п) и их «абсолютным» значением (количеством единиц) в цифре.

ГТозиционный принцип выражается в формуле закономерным отношением между основанием системы счисления (10) и количеством цифр в числе (л) (так называемый мультипликативный принцип образования разрядов числа). Второе отношение, которое должно быть выделено для составления общей формулы любого числа в данной системе счисления, — это отношение, определяющее способ соединения разрядов в числе с помощью сложения (коммуникативный принцип). Второе отношение подчинено первому, поскольку здесь имеются в виду числа, уже выраженные на основе позиционного принципа.

См.: Рубинштейн СЛ. О мышлении и путях его исследования. М.: Изд-во АН СССР, 1958. Гл. III. С. 59-65.

Ср. протокол из опытов А.М. Матюшкина в книге: Рубинштейн СЛ. О мышлении и путях его исследования. Гл. V. С. 117-120.

В ходе эксперимента перед испытуемым была поставлена задача: найти общую формулу выражения в десятичной системе любого числа. Испытуемый пришел к этому обобщению, лишь проанализировав отношения, лежащие в основе десятичной системы, которую он до тех пор не изучал, над которой он не думал. Испытуемые (как и все мы) знакомы с формой написания чисел в десятичной системе, но они не знали лежащей в основе этой формы написания формулы построения числа в десятичной системе, поскольку они не проанализировали и не обобщили тех отношений, на которых эта формула строится. Анализ отчетливо выступает здесь как условие обобщения, обобщение — как результат анализа и условие принципа в другие условия, на другую систему.

Однако и после того, как испытуемый нашел общую формулу для выражения любого числа в десятичной системе, он оказался не в состоянии распространить (перенести) ее на пятиричную систему. Причина этого заключалась в том. что, уже придя к общей формуле для выражения любого числа в десятичной системе в результате анализа отношений, связывающих основание системы с остальными элементами формулы, испытуемый взял эту формулу в нерасчлененном, непроанализированном виде: не вычленил основания и отношений, в которых она в формуле включена. Поэтому он и не пришел к обобщению более высокого порядка — к общей формуле, выражающей не только любое число в десятичной системе, но и любое число в любой системе счисления (в системе счисления с любым, переменным основанием); испытуемому пришлось вновь специальным анализом в пределах пятиричной системы находить, по существу, ту же формулу, т.е. ту же систему отношений при основании «пять». Для этого он вынужден был сначала строить ряд чисел в пятиричной системе и, соотнося эти числа, выраженные в пятиричной системе, вычленять отношения, общие для обозначения любого числа в пятиричной системе. Лишь посредством соотнесения этой формулы с прежде найденной формулой для любого числа в десятичной системе испытуемый произвел дальнейший анализ каждой из этих формул, вычленив в них различные (переменные) основания в общую систему отношений, в которую эти основания включаются в соответствующих формулах. В результате этого анализа испытуемый пришел к новому обобщению, к общей формуле для любого числа влюбой позиционной системе счисления, т.е. в позиционной системе счисления с л ю б ы м основанием. Как только это обобщение было совершено, испытуемый сразу же (с места) находил формулу числа в четвертичной, двоичной, тринадцатиричной — в любой позиционной системе счисления. Перед нами, таким образом, отчетливо выступают два последовательно совершаемых обобщения:

1) нахождение формулы любого числа в десятичной системе и 2) нахождение формулы любого числа в любой позиционной системе счисления (позиционной системе с любым основанием). Эти два последовательных обобщения совершались в результате двух этапов анализа: 1) сначала анализа, в результате которого выступила формула выражения числа в позиционной системе счисления, причем основание системы еще не было отчленено от отношений, в которые оно в этой формуле включено, а затем

2) анализа, отчленившего систему отношений, которая составляет основное инвариантное содержание формулы, выражающей числовое содержание в позиционной системе, от переменного основания этой системы. В результате этого двойного анализа испытуемый и пришел к формуле, выражающей любое число вл юбой позиционной системе счисления. Такая обобщенная формула и позволила переходить от одной позиционной системы счисления к любой другой.

При выделении общей формулы построения числа в десятичной или какой-либо другой системе испытуемый исходил из анализа отдельных чисел. Но ход экспериментов показал, что и уже найденная обобщенная формула не всегда обеспечивает возможность обозначения конкретного числа в соответствующей системе счисления. Анализ затруднений, на которые наталкиваются при этом испытуемые, показывает, что не только обобщение, приводящее от обозначения конкретных чисел к формуле его построения, но и обратный процесс конкретизации общей формулы, необходимый для написания определенного числа, требует анализа, в данном случае анализа соотношений между разрядом числа, выраженным в общей формуле показателем степени основания системы, и местом (справа или слева) числа, которым разряд выражается при написании числа. Применение формулы на практике, в действии (в данном случае при написании числа) — это не только обобщение, но и конкретизация, а конкретизация тоже требует анализа, неотделимого от синтеза, — анализа условий, в которых должна быть применена общая формула, и соотнесения общей формулы с ними. Это применение формулы в различных условиях происходит тем совершенней, чем совершенней ее анализ. Возможность обозначения числа в другой системе счисления, так же как и возможность осуществления любого действия в новых условиях, зависит от того, насколько проанализированы и обобщены условия, регулирующие действия. Чем менее глубок анализ и широко обобщение, тем более действие фиксировано, приковано к исходным условиям; чем глубже анализ, тем шире обобщение и возможность осуществления его в новых условиях новыми способами.

С проблемой обобщения тесно связано исследование переноса решения с одной задачи на другую.

Механистическое представление о переносе решения с одной задачи на другую как объяснение решения последней идет от бихевиоризма. Для бихевиоризма, связанного с позитивистической прагматической философией, все дело сводится к тому, чтобы описательно констатировать внешний факт, что тот же «ответ», который имел место

в одних условиях, повторяется в других — при решении новой задачи. Основной вопрос о процессе, который стоит за этим внешним фактом переноса, для бихевиоризма с его прагматической философией вовсе отпадает. Для того чтобы перенести решение с одной задачи на другую, надо вскрыть то, что есть между ними существенно общего; раскрытие этого общего в результате анализа является внутренним условием переноса

Опыты К.А. Славской показали, что перенос решения совершается в том, и только в том случае, когда обе задачи соотносятся и включаются испытуемыми в процессе

единой аналитико-синтетической деятельности. Конкретно это выражается в том, что условия одной задачи анализируются через их соотнесение с требованиями другой. Для осуществления переноса решения требуется обобщение, связанное с абстракцией от несущественных моментов первой задачи и конкретизацией его применительно ко второй. Главную роль при переносе играет анализ основной задачи, подлежащей решению. Течение процесса обобщения и осуществление переноса зависят главным образом от степени проанализированности основной задачи.

Ход переноса решения зависит от того, на каких — ранних или поздних — этапах анализа он совершается. В качестве ранних этапов в специальном смысле слова выделялись те, на которых испытуемые оперировали с непосредственно данными условиями задачи; под поздними этапами анализа соответственно разумелись те стадии решения задачи, на которых испытуемые уже выделяли новые условия, выходящие за пределы того, что было непосредственно дано в исходных условиях задачи.

Когда перенос решения совершается на ранних этапах анализа задачи, вспомогательная задача решается как самостоятельная, не связанная с основной. Выделение общего совершается постепенно в ходе дальнейшего анализа основной задачи, который осуществляется через соотнесение сначала с требованием вспомогательной, затем основной задачи. Движение процесса идет в направлении от выявления сходного к выделению существенного через анализ и соотнесение обеих задач.

Когда перенос происходит на поздних этапах анализа основной задачи, нахождение решения, общего для обеих задач, совершается уже в ходе решения вспомогательной задачи.

Вспомогательная задача решается уж не как самостоятельная, а в связи с основной. Условия вспомогательной задачи анализируются через соотнесение с требованием основной задачи, а не только через соотнесение с ее собственным требованием. Решение вспомогательной задачи служит как бы ответом на основную задачу и

включается как недостающее звено анализа в решение последней. Перенос, обобщение совершаются «с места», сразу, и нет необходимости в специальном действии применения одной задачи к другой.

Таким образом обобщение и перенос, к которому приводит обобщение, зависят прежде всего от включения обеих задач в единый процесс аналитико-синтетической деятельности, т.е. анализ условий одной задачи производится через соотнесение с требованиями другой, причем решающую роль играет анализ основной задачи. Самый ход обобщения (и переноса) зависит от того, на каких этапах — ранних или поздних — анализа задачи совершается соотнесение задач. Таким образом — и это надо особенно подчеркнуть — результат процесса (перенос решения с одной задачи на дру-В реальном ходе мышления у индивидуумов выступает и обратная зависимость. Сама формулировка задачи и понятия, которые она вводит, уже заключают в себе фиксированное в понятиях обобщение, которое обусловливает анализ задачи. Данные испытуемому и усвоенные им понятия, в аспекте которых могут быть рассмотрены обе задачи, играют роль и в переносе (и это обычно подчеркивается). Она выступает тем очевиднее, как показывают наши исследования, чем больше мышление человека уже сформировалось, чем дальше продвинулся процесс обучения. Но для того, чтобы выявить исходные закономерности мышления вообще и, в частности, обобщения, надо исходить не из данного, готового обобщения, а выявить процесс, который к нему ведет.

гую) зависит как от внутреннего своего условия от собственной проведенной испытуемыми работы по анализу задачи.

Этот вывод позволяет объяснить неоднозначность результатов, полученных при рассмотрении вопроса об эффективности подачи вспомогательных задач д о или после основной.

В проводившихся у нас экспериментах Е.П. Кринчик вспомогательные задачи предъявлялись испытуемым как д о, так ипосле предъявления основной,

При предъявлении вспомогательной задачи д о основной из 35 испытуемых 26 решили основную задачу исходя из вспомогательной — путем переноса; остальные ее не решили. При предъявлении вспомогательной задачи после основной из 35 испытуемых 23 не решили основной, не совершили переноса; 5 человек решили основную задачу независимо от вспомогательной и только 7 испытуемых совершили перенос и решили ее. Эти данные, казалось бы, наталкивают на мысль, что предъявление вспомогательной, наводящей задачи оказывается более продуктивным при предъявлении ее д о основной. Помимо этих экспериментальных данных и теоретические соображения как будто говорят за то, что такое предъявление вспомогательной, наводящей задачи, с которой решение переносится на основную, является важнейшим, привилегированным, основным, так как именно с этим случаем мы имеем дело при использовании прошлого опыта. Однако эти результаты экспериментов Е.П. Кринчик находятся в прямом противоречии с данными других исследований (Я.А. Пономарева, Ю.Б. Гиппенрейтер), согласно которым предъявление наводящей задачи оказывалось эффективным только при предъявлении еще и после основной.

В пользу того положения, что предъявление вспомогательной задачи после основной может быть продуктивным, говорит помимо экспериментальных данных только что указанных исследований также и следующий факт. На мысль о решении технической задачи, над которой бьется изобретатель, нередко его наводит соотнесение стоящей перед ним задачи с задачей, на которую он наталкивался после того, как перед ним вставала его основная задача и он более или менее длительное время бился над ее разрешением.

Из разнобоя всех этих противоречивых данных мы делаем прежде всего один вывод, вытекающий из сформулированных выше общих положений, которые нашли себе подтверждение в ряде экспериментальных данных: вообще не существует и не может существовать никакой непосредственной однозначной зависимости между тем, когда испытуемому предъявляется вспомогательная задача, и эффектом, который дает ее предъявление. Признать такую зависимость — значит стать на позиции механистического детерминизма, рассматривающего причину как внешний толчок, и

принять схему: стимул — реакция. Вышеупомянутые экспериментальные данные свидетельствуют о том, что вообще не существует однозначной зависимости между временем предъявления вспомогательной задачи (до и после) и ее эффективностью. Решающим является не то, в какой момент испытуемому предъявляют вспомогательную задачу, а то, когда, на какой стадии анализа он ее соотносит с основной. Продуктивность этого соотнесения зависит именно от того, на какой стадии анализа основной задачи происходило ее соотнесение со вспомогательной. Решает дело не внешний ход событий сам по себе, а те внутренние соотношения, которые при этом складываются. Вспомогательная задача может быть предъявлена испытуемому экспериментатором до основной, а соотнесена с ней на поздних этапах анализа последней; она может быть предъявлена испытуемому после основной, а соотнесена с ней на ранних этапах анализа последней.

Таким образом, как менее эффективное действие вспомогательных задач при предъявлении их после основной, так и бблыпая их эффективность при их

См.: Пономарев Я.А. Исследование психологических механизмов творческого (продуктивного) мышления. Автореф. дис…. канд. педагог, наук. М., 1958.

предъявлении до основной при тщателном анализе экспериментального материала согласуются с основным положением о большой эффективности переноса решения с других задач и их использования для решения новой задачи, когда анализ последней создал для этого необходимые внутренние предпосылки.

Как только, не оставаясь на поверхности явлений, мы переходим к анализу и внешних и внутренних соотношений, в каждом из разноречивых как будто бы случаев все сходится, выступает единая, общая для них всех закономерность. Зависимость решения от момента соотнесения обеих задач испытуемым выявляет роль внутренних условий, зависимость же решения от момента предъявления вспомогательной задачи до или после основной обнаруживает роль внешних условий.

Конкретный анализ различных случаев предъявления вспомогательной задачи может выявить, от чего зависят относительные преимущества ее предъявления в одних случаях до основной задачи, в других — после. Но мы уже видели, что предъявленная до основной вспомогательная задача может быть соотнесена с основной на поздних этапах анализа последней и потому окажется эффективной; она может быть предъявлена после предъявления основной и соотнесение ее может произойти на ранних стадиях решения основной задачи, когда еще не созданы внутренние условия для продуктивного использования вспомогательной задачи, и оказаться неэффективным. Самый общий и важнейший вывод, который может быть сделан из этого анализа, заключается в том, что, ограничиваясь внешними данными (например, временем предъявления задачи и т.п.), нельзя прийти ни к каким однозначным результатам в отношении мышления и его закономерностей. Для этого необходимо вскрыть стоящий за этими внешними данными внутренний процесс и закономерные отношения, которые складываются в нем.

В анализе задачи, подлежащей решению, заключены внутренние условия использования при ее решении других задач и любых «подсказок». Отдельные звенья решения задачи могут быть прямо даны испытуемому экспериментатором, и тем не менее они не будут, не смогут быть использованы испытуемым, если его собственный анализ задачи не продвинулся настолько, чтобы он мог включить их как звенья в общий ход решения задачи. Для использования в процессе мысленного решения задачи любых извне поступающих данных должны иметься соответствующие внутренние предпосылки, определяемые закономерностями процесса анализа, синтеза и обобщения.

Мы шли до сих пор аналитическим путем, вычленяя и анализируя одно за другим различные звенья мыслительного процесса. Теперь мы можем в заключение дать синтетическую характеристику мыслительного процесса решения задачи или проблемы в целом.

Мышление исходит из проблемной ситуации. Когда проблема отформулирована как задача, в которой отдельно зафиксировано данное и искомое, условия и требования (указание, чтб надо найти или определить), весь ход мышления определяется соотношением условий задачи и ее требований. В их соотнесении и заключается, говоря совсем общо, мыслительный процесс решения задачи. Таким образом исходным в мышлении является синтетический акт — соотнесение условий и требований задачи. Анализ совершается в рамках этого соотнесения, этого синтетического акта и посредством него — как анализ через синтез. Анализ каждого элемента задачи зависит от тех связей, в которые он включается; связи же эти определяются соотношением этого элемента и требований задачи. В силу того, что анализ осуществляется через синтез, через синтетический акт соотнесения условий с требованиями задачи, каждый акт анализа всегда включен в единый процесс, определяемый соотношением условий и требований задачи, поскольку он из этого соотношения в конечном счете и исходит.

Переход от одного акта анализа к следующему определяется в каждом случае соотношением результата, полученного анализом на данном этапе, и оставшимися невыполненными требованиями задачи. Исходная детерминация процесса соотношением условий и требований задачи, выступая по ходу процесса каждый раз в новых формах, сохраняется на протяжении всего процесса.

Мы сформулировали исходные принципы психологической теории мышления и зафиксировали основные факты, добытые нашими исследованиями. В заключение ст(5ит их соотнести. Не трудно убедиться в том, что факты, собранные нами в ходе исследования, обобщаясь, и принципы, из которых оно исходит, конкретизируясь, в ходе исследования вплотную сходятся.

Наше исходное понимание детерминации мышления устанавливало определенное соотнесение внешних и внутренних условий процесса мышления. Связь исходных внешних объективных условий мышления и его результатов опосредствована внутренними условиями, закономерным внутренним ходом мыслительного процесса. Но именно об этом и свидетельствуют основные факты, установленные нашим исследованием. Все они говорят, в первую очередь, и более всего, о роли той внутренней мыслительной работы, которая лежит в основе внешних результатов мыслительной деятельности и обусловливает их. Так, совершится ли перенос решения с одной задачи на другую, ей аналогичную, как оказалось, зависит от того, насколько проанализированы обе задачи и, в первую очередь, основная, та, которая подлежит разрешению через соотнесение условий одной с требованиями другой.

Возможность использования вспомогательной задачи зависит, как от своего внутреннего условия, от того, насколько продвинулась работа по анализу основной задачи. Подобно этому возможность использовать даже прямую подсказку решения со стороны оказалась обусловленной продвинутостью анализа подлежащей решению задачи самим испытуемым. Не существует однозначной зависимости между временем предъявления вспомогательной задачи д о или после основной и ее эффективностью. Существенную роль играет не только сам по себе внешний факт предъявления испытуемому вспомогательной задачи до или после основной, но также и даже особенно то, к огд а, т.е. на каких (ранних или поздних) стадиях собственного анализа задачи соотносит их испытуемый.

Внешние условия, минуя внутренние, не определяют однозначно результата мышления; для механистического детерминизма здесь нет места. От внутренних условий, от продвинутости собственной внутренней работы по анализу задачи, от того, на каких стадиях анализа происходит соотнесение вспомогательной задачи и основной, зависит и то, как совершается самый перенос решения с одной задачи на другую — постепенно, в виде развернутого процесса или «с места». Так же как отказ от механистического детерминизма, и отрицание индетерминизма не является для нас только голым принципом; и этот отказ и отрицание индетерминизма воплощаются в реальных фактах, установленных нашими исследованиями.

Излюбленным пристанищем индетерминизма в трактовке мышления, укромным прикрытием, в котором он, притаившись, гнездится, является догадка. Дело представляется так, будто при решении трудных творческих задач, а также задач-«голо-воломок» безрезультатный сначала ход мышления, упираясь в тупик, обрывается; затем вдруг приходит догадка, которая и открывает путь к решению, порывая с предшествующим ей тупиковым ходом мысли. Она обусловливает дальнейший ход мышления, сама как будто не будучи обусловлена ходом мысли, ей предшествующей. Но здесь-то и заключается прорыв детерминации, тем самым и вводится индетерминизм. Наши исследования (см. выше) показали далее, что за догадкой стоит анализ задачи, проведенный в ходе предшествующих ей неудачных поисков решения. В

догадке стремительно кристаллизируются результаты в процессе этих поисков проведенного анализа; она — его закономерный результат. И эта лазейка таким образом закрывается.

Положение, согласно которому внешние причины действуют посредством внутренних условий, является лишь исходной формулой. В процессе нашего исследования мышления оно получило дальнейшее развитие и конкретизацию. Отказ от непосредственного соотнесения конечных результатов процесса с внешними условиями и введение внутренних условий, опосредствующих их связь, не решают дела, если при этом отношение внешних условий к внутренним и внутренних условий к результатам, вообще всех или друг к другу остается внешним, односторонним, если они не образуют единого процесса и не взаимодействуют в нем.

Существенно подчеркнуть, что сама подверженность тем или иным внешним воздействиям обусловлена внутренними условиями, существенными специфическими особенностями того, на кого или на что оказывается воздействие. Это, во-первых. Во-вторых, внутренние условия — это не только то или иное состояние, но и процесс, в ходе которого внутренние условия изменяются, а с их изменением изменяются и возможности воздействия на индивида путем изменения внешних условий (так, в процессе мышления дальнейшее продвижение анализа позволяет включить новые вспомогательные задачи или «подсказки»). В-третьих, новые результаты, включаясь в ход процесса, изменяют внутренние условия его протекания (так, в процессе мышления, обобщения, полученные в результате продвижения анализа, обусловливают дальнейшее направление и уровень анализа); изменение внутренних условий протекания процесса тем самым открывает возможность новых воздействий на процесс.

В суммарной форме все психические процессы — это компоненты жизни человека; они обусловлены ее ходом и вместе с тем, выполняя функцию регуляции наших действий, обусловливают ее, опосредствуя зависимость всего того, что мы делаем, от условий, в которых мы действуем.

Таким образом непредвзятое рассмотрение намеченных выше реальных взаимоотношений решительно выводит понимание детерминации явлений за пределы механистического понимания причины, действующей в порядке внешнего толчка, и представления о внешней односторонней зависимости следствия от причины. Лишь вся совокупность этих взаимоотношений преодолевает механистическое понимание детерминации.

Уделив значительное внимание раскрытию внутренних условий мыслительной деятельности, мы сделали первый, решающий шаг к изучению процесса мышления в личностном, а не только функциональном плане. Внутренние условия, о которых при этом шла речь, выступили непосредственно как степень продвинутости собственного анализа задачи испытуемым, но в «снятом виде» эта разная у различных индивидов продвинутость анализа заключает в себе его способности, прежде приобретенные знания, опыт решения аналогичных задач и в какой-то мере мотивацию, благоприятствующую или неблагоприятствующую их актуализации. Выявление внутренних условий мыслительной деятельности в их взаимоотношении с внешними неразрывно связывает мышление с проблемой личности, к рассмотрению которой мы далее перейдем.

Выявление в ходе наших исследований мышления взаимозависимости внешнего и внутреннего очерчивает общую схему построения психологического исследования.

То, что мы реализуем здесь в отношении мышления, относится, само собой разумеется, ко всем психическим процессам; теория и остальных процессов — вся психологическая теория во всех ее частях — должна быть в дальнейшем перестроена на тех же основах, на которых мы стремимся перестроить психологическую теорию мышления.

Трактовка мышления, вскрывающая роль внутренних условий в процессе мыслительной деятельности, имеет и существенное практическое значение.

Психологическое исследование, направленное на раскрытие процесса мышления, вскрывает предпосылки для воспитания не только умения пользоваться уже готовыми приемами, включаемыми по заранее заданным признакам, но и вскрывать новые связи, открывать новые приемы, решать новые задачи, одним словом, мыслить.

Мы выше видели, как основной методологический принцип детерминизма в его диалектическом понимании, примененный к процессу мышления, воплотился в метод психологического исследования. Этот же метод изучения мышления в экспериментальной ситуации, в свою очередь, может при соответствующей методической обработке превратиться в педагогический метод воспитания мышления.

Наши исследования показали, что предъявляемые человеку звенья анализа задачи, при учете сложившихся у решающего задачу внутренних условий для освоения той или иной помощи извне, превращаются им в средства дальнейшего анализа, во внутренние условия дальнейшего самостоятельного движения мысли; таким образом процесс мышления приходит в дальнейшее движение. Это открывает новые возможности для умственного воспитания людей. Когда человек оказывается не в состоянии проанализировать задачу и решить ее без всякой помощи, не обязательно сообщать ему готовое решение или заставить его выучить данный ему в готовом виде способ действия. Предъявляя отдельные звенья анализа, притом именно те, которые он в состоянии использовать как средства дальнейшего анализа, можно таким образом сдвинуть с мертвой точки и привести в движение собственную мыслительную деятельность человека, не только снабдить его теми или иными знаниями или сформировать у него раз и навсегда данные и закрепленные навыки шаблонного решения типовых задач, но и научить мыслить.

Из психологического исследования, вскрывающего внутренние условия движения мысли, можно извлечь существенные психологические предпосылки для решения вопроса о тех условиях, в которые надо ставить обучающегося, чтобы вызвать у него к жизни мышление, способное не только автоматически пользоваться заученными приемами, но и открывать нечто новое.

В наше время построения коммунистического общества и развития новой техники это особенно важно. Человек будущего общества — да и человек нашего времени — менее всего может и должен быть существом, руководствующимся в своих представлениях и действиях лишь готовыми шпаргалками и с чужих слов затверженными истинами, неспособным самостоятельно думать, искать и находить новые пути. Без воспитания способности самостоятельно мыслить нет и не может быть подлинного воспитания человека.

Мышление, язык и речь

Анализ мышления вскрывает теснейшую связь мышления с речью, с языком. Мы видели, что каждый шаг анализа задачи выступает как переформулирование задачи; формулировка задачи, в свою очередь, обусловливает направление анализа, обобщения и т.д. Таким образом взаимосвязь мышления и речи, мышления и языка выступает в самой динамике мыслительного процесса. Общая теория мышления включает в себя как необходимый компонент вопрос о соотношении мышления и речи, мышления и языка.

Отвлеченное мышление невозможно без языка. Надо, значит, включить в наш анализ мышления и это звено. Только с его включением мышление выступает в своей подлинной природе — как общественно обусловленная познавательная деятельность человека. Человеческое познание есть историческая категория. Оно не сводимо к моментальному акту, в котором знание возникает, чтобы тут же угаснуть. Познание в собственном смысле слова предполагает преемственность приобретаемых познаний и возможность их фиксации, осуществляемой посредством слова.

Трудность решения вопроса о соотношении мышления и я з ы к а, мышления и речи связана в значительной мере с тем, что при постановке ее в одних случаях имеется ввиду мышление как процесс, как деятельность, в других — мысль как продукт этой деятельности; в одних случаях имеется ввиду язык, в других — речь. Соотношение языка (или речи) и мышления берется то в функциональном, то в генетическом плане, причем в первом случае имеются ввиду способы функционирования уже сформировавшегося мышления и роли, которую при этом играют язык и речь, во втором случае вопрос заключается в том, являются ли язык и речь необходимыми условиями возникновения мышления в ходе исторического развития мышления у человечества, или в ходе индивидуального развития ребенка. Понятно, что, если принимается во внимание главным образом одна из сторон проблемы, а решение относится затем ко всей проблеме в целом без дифференциации различных ее аспектов, то решение уже в силу этого неизбежно оказывается неоднозначным.

Для того чтобы однозначно поставить и решить вопрос о соотношении мышления (и мысли) и его языковой оболочки, надо прежде всего различить и правильно соотнести языки речь. Лишь рассматривая язык и речь в их различии и взаимосвязи, можно разрешить вопрос об отношении каждого из них и их обоих вместе к мышлению.

Различие языка и речи было, как известно, введено в языкознание еще Ф. де Сос-сюром. Он различал «la langue» и «ie langage». Мы не можем принять общей концепции Соссюра, прежде всего того, что и речь и язык оказываются в его представлении в конечном счете психологическими образованиями, с той лишь разницей, что язык относится к социальной психологии, а речь — к индивидуальной. Неприемлемы и основания, по которым Соссюр различал язык и речь, поскольку они строились на противопоставлении общественного и индивидуального.

Вместе с тем самое различение языка и речи, вопреки высказывавшимся в последнее время взглядам, должно быть сохранено. Вопрос заключается лишь в том, кк, по каким линиям их следует разграничивать. Различая речь и язык, надо вместе с тем и соотнести их. Прежде всего, нельзя, на наш взгляд, изъять из речи и отнести к языку все языковые образования, оставляя за речью лишь деятельность как таковую, лишенную всякого языкового содержания. Язык — это национальный по своему характеру, данным народом общественно обработанный словарный состав и грамматический строй, выражающийся в определенных правилах (закономерностях) сочетания слов в предложения. Сами же конкретные предложения, которые непрерывно высказываются людьми устно и формулируются письменно, относятся не к языку, а к речи:

Продемонстрировать этот разнобой может, например, «симпозиум», посвященный речи и мышлению, в котором приняли участие выдающиеся зарубежные ученые, занимающиеся указанными проблемами (См.: Acta psychologica. 1954. Vol. X. № 1-2 (Amsterdam).

Saussure F. de. Cours de linguistique generale. P., 1922 (русск, пер.: Соссюр Ф. де. Курс общей лингвистики. М., 1933. См. особенно гл. III. Объект лингвистики и гл. IV. Лингвистика языка и лингвистика речи). О яыке и речи см. также: Garctiner А.Н. The theory of spech and language. Oxford, 1951.

В советской литературе вопрос о взаимоотношении языка и речи получил оригинальное и интересное освещение в работах акад. Л.В. Щербы (См.: ЩербаЛ.В. О трояком аспекте языковых явлений 1-б-ксперимснгс в языкознании //Изв. АНСССР. Отд. обществ, наук. 1931. №1 и др. работы). О соотношении языка и речи см. также: СмирницкийА.И. Объективность существования языка, М,, 1954.

Формулировки де Соссюра по этому вопросу не однозначны; так, на с. 38 русск, пер. он пишет: «Разделяя язык и речь, мы тем самым отделяем: 1) социальное от индивидуального». Наряду с этим на с. 34 мы находим правильное положение: «У речевой деятельности есть и индивидуальная и социальная сторона, причем нельзя понять одну без другой».

См., н&пр.»Шемякин Ф.Н. Вопросы языка и мышления в свете трудов И.В. Сталина по языкознанию // Учение И.П. Павлова и философские вопросы психологии. М., 1952. Ф.Н. Шемякин справедливо отвергает попытку противопоставить друг другу речь и язык как индивидуальное и общественное, социальное. Но из несостоятельности такого их разделения не следует, мы полагаем, делаемый Ф.Н. Шемякиным вывод, вообще снимающий какое бы то ни было различение речи и языка.

они образуют языковый материал, в котором только реально и существует язык. Из этого языкового материала языковед узнает словарный состав и грамматику данного языка. Но ни один язык (русский, украинский, французский и т.д.) не есть совокупность всего сказанного и написанного на этом языке. Отождествлять язык — предмет языкознания — с совокупностью всего сказанного и написанного на данном языке, всего высказанного людьми — значило бы отнести к языкознанию все содержание литературы и науки, растворить в языкознании содержание всех наук. А это явно бессмысленно.

Речь-это использование средств языка индивидом сообразно с задачами, которые перед ним стоят, и с условиями, в которых эти задачи возникают; этот процесс совершается в виде речевой деятельности и выражается в речевых образованиях, посредством которых совершается общение; язык же — та совокупность средств, которые речь при этом использует. Речевые «произведения» или образования (речь как текст в отличие от деятельности по его созданию) могут относиться к любой области знания. Однако речь как таковая — все же языковое явление. Языковедческая задача при его изучении заключается в раскрытии законов языка (грамматика и т.д.), согласно которым он строится. Мы различаем языковые явления и языковедческие категории. Языковедческие категории раскрываются в результате изучения языковых явлений.

Проводимое здесь различение языка и речи никак не должно и не может означать их противопоставления и отрыва речи от языка или языка от речи. Язык и речь взаимосвязаны: речь осуществляется средствами языка; язык реально существует лишь в речи.

Различение языка и речи никак нельзя смешивать (как это сплошь и рядом делается) с соотношением языковедческого и психологического подхода к языку — речи. Психологический подход возможен только в отношении речи; при этом сама речь — это прежде всего языковедческая, а не психологическая категория. Психологический подход к языку вообще неприменим и ведет к неправомерной психологизации языковедческих явлений. Проблема речи с точки зрения психологии — это прежде всего проблема общения посредством языка (и проблема мышления при овладении речью и использовании ее).

Психологическое изучение развития речи раскрывает, как в процессе общения и обучения ребенок овладевает языком, лексическими и грамматическими обобщениями, создавая из языкового материала соответствующие речевые «произведения».

Охарактеризовав взаимоотношения языка и речи, можно теперь поставить вопрос о соотношении как языка, так и речи с мышлением. Первым, естественно, встает вопрос о мышлении и языке. Язык, созданный народом и воспринимаемый каждым к нему принадлежащим индивидом в качестве некой общественно отработанной и от него независимой «объективной реальности», является необходимой языковой (в широком смысле слова) базой отвлеченного человеческого мышления. Отвлеченное человеческое мышление это мышление языковое. Язык, слово является необходимым условием его возникновения и существования.

Лишь с появлением слова, позволяющего отвлечь от вещи то или иное свойство и объективизировать представление или понятие о нем в слове, зафиксировав таким образом продукт анализа, впервые появляются абстрагируемые от вещей «идеальные» объекты мышления как «теоретической» деятельности, а отсюда — и сама эта деятельность. Применение анализа, синтеза, обобщения к этим «объектам», которые сами являются продуктами анализа, синтеза, обобщения, позволяет затем выйти за пределы исходного чувственного содержания в сферу абстрактного мышления и раскрыть стороны и свойства бытия, недоступные непосредственно чувственному

Обзор советской психологической литературы о речи см.: Раевский А.Н. Психология речи в советской психологической науке. Киев: Изд-во Киевского гос. унта им. Т.Г. Шевченко, 1958.

восприятию. Будучи прежде всего условием возникновения мышления, язык, слово является вместе с тем необходимой материальной оболочкой мысли, ее непосредственной действительностью для других и для нас самих. У человека со сформировавшимся речевым мышлением фактически всякое мышление происходит на языковой базе. В самом процессе своего становления — даже еще до того, как оно породило и оформило определенные мысли, мышление совершается на основе грамматической схемы предложений как высказывание чего-то о чем-то. Самые же мысли, формирующиеся в процессе мышления, возникают на базе слов, мыслятся посредством слов.

Неверно было бы, однако, на этом основании утверждать единство языка и мышления как формы и содержания, если при этом разуметь, что мышление сводится к содержанию языка, т.е. к значениям слова, а форма мысли — к языку, языковым формам. Мышление имеет свою форму — логическую, а язык свое содержание — значение слов, их фиксированную семантику, которая не изменяется в результате каждого мыслительного акта индивида, а образует устойчивую основу, из которой исходит и посредством которой осуществляется его мыслительная деятельность.

Семантика языка, значения слов, входящих в его словарный состав, представляют собой фиксированный итог предшествующей работы мысли народа. Каждый язык, фиксируя в значениях слов результаты познания действительности, по своему их анализирует, по-своему синтезирует выделенные анализом в значении слов стороны действительности, по-своему их дифференцирует и обобщает — в зависимости от условий, в которых этот язык формировался.

Различие в степени обобщения и дифференциации явлений в системе языка выступает особенно резко, если сравнить языки, сформировавшиеся в очень разнородных условиях, и взять в них слова, непосредственно обозначающие эти условия. Так, например, в языке саамов, как известно, имеется 11 слов, обозначающих холод, 20 разных слов для обозначения различных форм и сортов льда, 41 слово для обозначения снега. Различие в степени дифференциации явлений, фиксируемой в словарном составе языка, выступает в данном случае особенно рельефно. Изучая ход исторического развития познания мира человеком, зафиксированный в языках разных народов, можно — мы полагаем — выявить различия не только в степени, но и в формах, в структуре обобщения, характерных для разных языков. При этом различия в форме и в степени обобщения, запечатлевшиеся в разных языках, не означают, конечно, что народы, у которых в ходе их развития сложилась та или иная система языка, не могут, пользуясь им, мыслить сейчас сообразно логическому строю современного научного знания. Им только нужно формулировать в речи результаты своего мышления, продвинувшегося на более высокую ступень, чем та, которая зафиксирована в системе значений их языка.

Различия в способе анализирования и синтезирования явлений выступают и на ряде более частных примеров. Так, некоторые языки, например русский, фиксируют в самом словарном составе различие речи и языка, обозначая их разными словами; в немецком же языке имеются слова «Sprache», «sprechen» и «Rede». Из них первое означает язык, второе и третье относятся к речи,, но одно из них (sprechen) значит собственно говорить, а другое обозначает речь в смысле выступления (речь, произнесенную таким-то по такому-то случаю). Русский язык не дифференцирует в своем словарном составе речь как единичное выступление и речь как деятельность, использующую язык для сообщения, выражающуюся в неограниченном числе отдельных речей — выступлений и отдельных высказываний, но зато фиксирует в самом языке вышеприведенное различие речи и языка. В русском и немецком языках отразились различные линии анализа языковых явлений. Совершенно очевидно, что это различие языков не исключает возможности высказать те же мысли и провести ту же точку зрения на соотношение языка и речи на немецком языке.

В свою очередь, возникновение языка тоже, конечно, имеет своим условием мышление. Однако элементарное мышление, которое существовало до возникновения языка, это, конечно, не то абстрактное мышление, которое становится возможным лишь после его возникновения.

» На такой вывод толкает проведенное под нашим руководством исследование Л.И. Каплан (Каплан Л.И. Психологический анализ понимания научного текста. Автореф. дис…. канд. педагог, наук. М., 1953); в пользу этого положения говорят и данные Г. Ревеша (G. Revesz), которые он сообщает в своей статье «Deuken und Sprechen» (Acta psychologica. 1954. Vol. X, № 1-2. Amsterdam).

278

какая здесь была высказана на русском. Но в русском языке различие языка и речи зафиксировано в языке, а на немецком языке его надо провести в речи. Таким образом конкретное соотношение языка и речи по отношению к разным языкам складывается по-разному.

Значение слов разных языков по-разному фиксирует и синтезирование явлений. Так, например, русское слово «рука» объединяет, синтезирует в единое целое то, что французский, немецкий и английский языки анализируют, расчленяя на две составные части: bras-main и Arm-Hand. Это опять-таки, конечно, не исключает возможности, говоря на русском языке, дифференцировать разные части руки, а говоря на французском, немецком или английском, высказать нечто о руке в целом. Но то, что в одном случае зафиксировано в самом языке, в других надо средствами языка осуществить в речи.

То же можно сказать и об обобщении. В русском и английском языках фиксировано, например, обобщенное понимание познавательной деятельности: знать (по-английски know) и понимать (по-английски understand). В немецком и французском языках нет таких обобщенных обозначений знания и понимания. Вместо этого для обозначения знания во французском языке имеются слова «savoir» и «connaitre», а в немецком — «wissen» и «kennen». Из этих пар слов первые означают знание в смысле познания, а вторые — в смысле знакомства. Подобно этому в немецком языке нет слова, которое по своей обобщенности соответствовало бы русскому обобщенному «понимать» (французскому «comprendre» и английскому «understand»). Вместо него в немецком языке имеются лишь более частные — «verstehen» и «begreifen». Из них первое означает понимание с оттенком — уловить смысл, второе — постичь. Это опять-таки, само собой разумеется, не значит, что нельзя, пользуясь любым из этих языков, сформулировать ту же теорию познания, высказать те же мысли о природе знания и понимания как в обобщенном, так и в дифференцированном их понимании. Но то обобщение и ту дифференциацию, которые в одном языке зафиксированы в самом словарном составе, в другом языке надо сформулировать в речи, пользуясь средствами языка и результатами дополнительной работы мысли.

На базе различных языков, в которых зафиксированы некоторые итоги анализа и синтеза, дифференциации и обобщения, требуется разная дополнительная работа мысли, формулируемой в речи. Средствами разных национальных языков с разной исторически сложившейся семантикой словарного состава (лексики) можно, пользуясь средствами стилистики, выразить одно и то же общечеловеческое содержание мышления.

Итак, язык — это определенная, в ходе исторического развития народа фиксируемая система анализа, синтеза, обобщения явлений. Овладевая в процессе обучения

Стбит отметить, что и числовой род анализируется и синтезируется в значениях слов в каждом языке по-своему. Так, например, число 95 по-русски — девяносто пять (т.е. 90 + 5), по-немецки funf und neunzig (5 + 90), по-французски quatre-vingt quinze (4х20+15). Таким образом, одно и то же число выражено на разных языках разной системой словесных значений при одном и том же понятийном содержании.

Как известно, еще В. Гумбольдт утверждал, что различия языков по их структуре связаны с национальными различиями миросозерцания, с различиями «национального духа» (Гумбольдт В. фон). (» различии организмов человеческого языка и о влиянии этого различия на умственное развитие человеческого рода. СПб., 1859). Идеи В. Гумбольдта усиленно развиваются современной идеалистической неогумбольдтианской этнолингвистикой. пытающейся доказать, что разные языки представляют различные «картины мира», что миропонимание человека детерминируется его родным языком (см.: Weisgerber J.L. Muttersprache und Geistbildung. Gottingen, 1929; Vom Weitbild der deutschen Sprache. 1950).

Близкие к этому идеи высказывал американский исследователь этнолингвист Б. Уорф, утверждавший, что человек воспринимает действительность через призму структуры языка, языковых категорий. Грамматика каждого языка, писал Уорф, есть не просто репродуцирующий инструмент для выражаемых идей (for voicing ideas), скорее она сама создает, формирует идеи (it is shaper of ideas), является программой и гидом (guide) для умственной (mental) деятельности индивидуума, для его анализа впечатлений (impressions). Формирование идей не есть независимый процесс, строго рациональный в старом смысле; этот процесс есть часть данной (particular) грамматики. «Мы рассекаем (dissect) природу по линиям, предписанным нашим родным языком» (Whorl B.L. Language thought and reality. Chicago, 1956. P. 212-213). Эти положения, выдвинутые в контексте проблемы «язык, сознание и культура», были предметом специального обсуждения на конференции языковедов, этнографов и психологов, состоявшейся в 1953 г. (Language in culture:

Proceeding of a conference on the interrelations et language and other aspects of culture /Ed. by H. Hoider. Chicago, 1954).

Эта концепция не учитывает того, что в ходе развития языковые образования, выполняющие грамматические функции, формализируются.

Становясь лишь грамматическими средствами построения речи, входя в грамматику языка, они начинают уходить из сознания народа, их грамматические функции вытесняют их семантическое содержание. Они утрачивают свое исходное семантическое содержание. Поэтому, если грамматика — тоже, конечно, не непосредственно — и выражала в какой-то мере миропонимание, мысль народа в момент, когда грамматический строй языка начинал формироваться, то неверной все же является теория, предполагающая, что грамматика родного языка определяет мышление человека, который им пользуется.

родным языком, ребенок в умственном отношении делает именно это приобретение — он осваивает определенную систему анализа, синтеза и обобщения явлений окружающего его мира».

В языке — в отличие от речи — заключен относительно фиксированный результат познавательной работы предшествующих поколений, результат предшествующей работы мысли с фиксированной в нем системой анализа, синтеза и обобщения явлений. (Всякий язык поэтому более или менее архаичен по отношению к мышлению). Мышление человека не ограничено отложившимися в языке результатами анализа, синтеза и обобщениями явлений действительности, фиксированными в системе языка. Опираясь на них, мышление людей продолжает анализировать, синтезировать и обобщать, непрерывно углубляя эту работу и оформляя результаты ее в речи. Благодаря этому одну и ту же логическую структуру современного научного мышления можно реализовать средствами разной более или менее от нее отстоящей грамматической структуры.

Совершаясь на базе языка, мысль формируется в речи. Мысль не существует без языковой оболочки, которую она получает в речи. Однако мышление и речь не совпадают. Говорить — еще не значит мыслить. (Это банальная истина, которая слишком часто подтверждается жизнью). Мыслить — это значит познавать; говорить — это значит общаться. Мышление предполагает речь: речь предполагает работу мысли: речевое общение посредством языка — это обмен мыслями для взаимопонимания. Когда человек мыслит, он использует языковый материал, и мысль его формируется, отливаясь в речевые формулировки, но задача, которую мышление разрешает, — это задача познавательная. Познавательная работа над мыслями, облеченными в речевую форму, отлична от работы над самой речью, над текстом, выражающим эти мысли. Работа над текстом, над речью — это отработка языковой оболочки мыслей для превращения последних в объекты осуществляемого средствами языка речевого общения.

В этой связи решается и вопрос о «функциях» речи. Рушится концепция (сформулированная особенно остро К. Бюлером»), согласно которой у речи несколько, по крайней мере две, равноправные функции: 1) функция обозначения (или Darstel-Iling), вообще семантическая функция и 2) коммуникативная функция — функция общения.

У речи одна основная функция, ее назначение -служить средством общения. Но речевое общение — общение посредством языка — специфично. Специфика его заключается в том, что это общение мыслями; связь речи с мышлением — выражение специфической природы общения, осуществляемого посредством речи. С другой стороны, у мышления одна «функция», одно назначение — познание бытия; связь его с речью, с языком не прибавляет мышлению новую «функцию», а выражает специфику человеческого мышления как общественно обусловленного явления и создает новые условия для мыслительной деятельности.

» Безнадежна, таким образом, попытка представителей современного семантического идеализма, как и всех их предшественников (номиналистов и пр.), свести мышление к языку или к речи — к совокупности слов и предложений, а эти последние — к лишенным смыслового содержания знакам и их сочетаниям. Нельзя свести мысль к языку и, таким образом, отделаться от нее, потому что в самом языке мы опять-таки находиммысль; в нем заключено познавательное содержание,

Изложение учения К. Бюлера о функциях речи см. в следующих его работах: BUhler К. Uber den Be-griff der sprachlichen Darstellung // Psychologiche Forschung, 1923. Bd. III. Heft 3 (Berlin); Он же. Die Symbolik der Sprache // Kantstudien. 1928. Bd. XXX. Heft 3-U (Berlin); Он же. Zur Gnindlegung der Sprachpsychologie // Vlll-th international congress of psychology. Groningen, 1927; Он же. Die Krise der Psychologie. Jena, 1927 (2-е Aufl., 1929) (см. в этой книге специальную главу, посвященную речи); Он же. Sprachtheorie. Die Darstellungs-funktion der Sprache. Jena, 1934 (основной труд автора); и др.

В современной советской лингвистической литературе эта точка зрения представлена у Чикобавы (Чикобава А.С. Учение И.В. Сталина о языке как общественном явлении // Вопросы языкознания в свете трудов И.В. Сталина. М., 1950 (см. особенно с, 47-50).

Функция общения — основная функция речи — включает в себя «функции» коммуникаций: сообщения, обмена мыслями в целях взаимопонимания, экспрессивную (выразительную) и воздейственную (побудительную) функцию. Неправильно было бы целиком интеллектуализировать речь. Живая человеческая речь не является только «чистой» формой абстрактного мышления; она не сводится лишь к совокупности значений. Она обычно выражает и эмоциональное отношение человека к тому, о чем он говорит, к тому, к кому он обращается.

Будучи средством выражения, речь является вместе с тем и средством воздействия. Человек говорит для того, чтобы воздействовать, если не непосредственно на поведение, то на мысль или чувства, на сознание других людей. Речь имеет социальное предназначение, она — средство общения, и эту функцию она выполняет в первую очередь, поскольку она служит средством воздействия. Речь в подлинном смысле слова является средством сознательного воздействия и сообщения, осуществляемых на основе семантического содержания речи; в этом — специфика речи в подлинном смысле слова, речи человека.

Положение о единстве мышления и речи, об их необходимой взаимосвязи, утверждающее, что отвлеченное человеческое мышление есть мышление языковое, речевое, сталкивается с рядом фундаментальных психологических фактов, которые говорят как будто против него.

Так, прежде всего — как каждому должно быть известно по собственному опыту — бывает, что мы еще как бы ищем речевую формулировку для своей мысли; мысль как будто уже имеется, а речевое ее выражение еще не найдено. В ходе этих поисков мы принимаем не каждую нам подвернувшуюся речевую формулировку; мы иногда отвергаем ту, которая нам сперва подвернулась, как не отвечающую нашей мысли, более или менее длительно преодолевая значительные трудности, работаем над подысканием адекватной речевой формулировки для нашей мысли. Если бы мысль, не получившая речевой формулировки, вообще отсутствовала, то она не могла бы контролировать подбираемую для нее речевую формулировку. Таким образом как будто получает какую-то опору представление о первично вовсе бестелесной, «чистой» мысли, которая затем лишь облекается в речевую оболочку. Но что представляет собой мысль до того, как она выражена в речи? Это мысль еще только заданная, т.е. данная лишь «имплицитно» — через свои отношения к мысли, уже данной эксплицитно в речи.

По мере того, как мысль определяется эксплицитно, она получает и речевую формулировку. Не получает речевого выражения только то в мысли, что эксплицитно в ней вообще не дано. Процесс, который сначала представляется как дополнительно — post factum — совершающееся облачение уже без того готовой мысли в речевые формы, на самом деле является вместе с тем и мыслительным, а не только речевым процессом: это процесс перехода от «пропозициональной функции» к предложению, от имплицитно к эксплицитно данной мысли, процесс раскрытия и эксплицитного определения собственного содержания мысли, исходя из тех отношений, посредством которых она сначала была задана. Процесс облачения мысли в слова есть процесс

Под «пропозициональной функцией» разумеется выражение (формула), которое превращается в предложение, истинное или ложное, когда на место заключенных в нем переменных подставляются определенные их значения.

Существует некоторая аналогия между тем, как не данная в речи мысль контролирует ее формулировку, и тем, как забытая мысль контролирует процесс ее припоминания. При припоминании забытого, если нам вспомнится не то, что мы старались припомнить, мы обычно сейчас же констатируем: нет, это не то! Эта возможность констатировать соответствие или несоответствие того, что вспомнилось, тому, что припоминалось, свидетельствует о том, что забытое и припоминаемое нами, несмотря на то, что оно забыто, в каком-то смысле дано нам. В этих случаях обычно действует некоторое функциональное

развития и более содержательного определения самой мысли. Всякое отвлеченное дискурсивное мышление человека совершается в речи; вовсе без речи оно совершаться не может.

Этим мы утверждаем только то, что вовсе без речевой опоры оно совершаться не может, но этим мы отнюдь не утверждаем, что мышление, хотя бы и абстрактное, дискурсивное мышление опирается только на речь, что в нем не могут играть роль — и иногда довольно значительную — также нагляднообразные элементы, как это уже отмечалось выше в статье о мышлении. Поскольку образы у человека имеют предметное значение, семантическое содержание, они могут, как и речь, выполнять в процессе мышления функцию, аналогичную той, которую выполняет речь. Ведь и слово есть звуковой или зрительный образ, являющийся носителем смыслового содержания, значения; но только для того, чтобы слово было совсем пластичным носителем отвлеченного понятийного значения, чувственной, наглядной его основой берется образ, не имеющий собственного предметного значения; образы же в отличие от слова черпают свое значение непосредственно из отношения к предмету, образом которого они являются. Нужно к тому же учесть, что чувственно данный, да и всякий вообще предмет, фигурирующий в речи, как правило, лишь означается (или обозначается) словом. Но означенность его в речи словом никак не означает, что все его содержание выражено в речи, вобрано в речь; на самом деле все означенное словом всегда тянет за собой бесконечно его превышающий груз не вобранного в речь; содержание слова — лишь светящаяся точка над остающимися в тени массивом того, что им обозначается. То, что обозначается словом, лишь имплицитно дается эксплицитным содержанием слова.

Оперируя в процессе мышления словами, мы орудуем и грузом их эксплицитно в речевых формулировках не выраженного содержания. (Это положение является сформулированным применительно к речи эквивалентом того нашего положения, согласно которому в процессе рассуждения мы соотносим не сами по себе те или иные положения; соотнося эти положения, мы соотносим объекты этих положений или мыслей, их свойства и отношения.)

Образы, которыми оперирует человек, это «означенные», как бы речевые образы. Поэтому образы могут функционировать в мышлении наряду с речью, со словом и выполнять в нем функцию, аналогичную той, которую выполняют эти последние.

Наглядные образы играют разную роль у разных людей, у одних — большую, у других — меньшую, но никогда образы, несущие какие-то функции в мышлении, не являются «первосигнальными», они всегда в той или иной мере означенные и означающие образы.

Роль образных элементов в мышлении различна также на разных этапах оформления мысли. Она особенно велика на начальных стадиях. На начальной стадии ббльшая часть мысли дана лишь имплицитно через свое отношение к другим частям контекста, в котором движется мысль. Эти соотношения и выступают (таков по крайней мере мой личный опыт) в виде интуитивных схем: в такой схеме мысль,

знание о связях, в которых стоит забытое нами. Припоминая забытое, мы ищем носителя определенных отношений, нечто, стоящее в определенных связях с известным нам. В процессе припоминания мы признаем соответствие или несоответствие того, что нам вспомнилось, тому, что мы припоминаем, в зависимости от того, соответствует ли то, что нам вспомнилось, тем связям и отношениям, из которых мы исходим при припоминании.

Многочисленные факты подтверждают роль этого «функционального» принципа в процессе запоминания. Я одно время жил на Украине в Одессе и мне довольно часто приходилось ездить в Наркомпрос в Харьков. Когда затем, по переезде в Ленинград, мне приходилось ездить в Накомпрос или Комитет по делам высшей школы в Москве, я в течение некоторого времени нередко говорил, что еду в Харьков. Я, очевидно, ехал в столицу; город, в который я ехал, был более фундаментально определен «функционально» в качестве столицы; была ли это Москва или Харьков — в данном случае являлось производным обстоятельством, которое укладывалось в общие рамки, определяемые таким «функциональным», имплицитным определением. (Ср. Основы общей психологии. М., 1946. С. 293-294).

находящаяся еще в начальной стадии своего эксплицитного выявления, представлена в виде некой светящейся туманности в месте, определяемом соотношениями к совокупности точек, через отношение к которым она задана (имплицитно дана). Интуитивно, наглядно в схеме представлена как бы «дислокация» зарождающейся, эксплицитно еще не данной, в речи не оформленной мысли по отношению к обозначенным речью другим определениям объекта мысли, к другим мыслям, к опорным точкам данного контекста как исходным «координатам». На начальных стадиях процесс мышления выражается как бы в мысленных движениях по этой схеме, в ее преобразованиях.

«Интуитивное», без развертывания в речевом плане схватывание сложного умственного целого совершается через осознание его замысла. Интуитивно данное целое — это целое, имплицитно данное его «замыслом», или это «замысел» этого целого в его не только эксплицитном, но и имплицитном содержании. (О «замысле» см. выше в разделе мышлении.)

Обратимся к другой стороне вопроса о взаимоотношении мышления и речи. Наблюдения в ходе экспериментов показывают, что некоторые испытуемые затрудняются решить задачу, пока они не формулируют свои рассуждения вслух в громкой речи. Формулирование хода своих рассуждений облегчает им решение задачи; после того, как оно состоится, наблюдается определенное продвижение. Формулируя свои размышления вслух, для других, человек формулирует их и для себя. Самое же это формулирование, фиксация мысли в словах, неизбежно означает членение мысли, т.е. ее анализ, и связано с обобщением ее содержания, поскольку всякое слово всегда выражает общее. Таким образом, формулирование мысли в речи — это анализирование и обобщение. Посредством выражения в слове одновременно происходит и осознание, так как осознание вообще совершается через соотнесение со словом, через выражение осознаваемого посредством общественно выработанного содержания знания, объективированного в слове. В слове, в формулировании мысли заключены, таким образом, необходимые предпосылки дискурсивного, т.е. расчлененного и осознанного, мышления.

Формулирование в речи означает помимо того объективацию мышления, выделение из процесса мышления его результата в качестве мысли, объективированной в слове. Такая объективация мысли, превращение уже достигнутого результата мыслительного процесса в объект дальнейшего анализа, к которому можно всегда, когда потребуется, возвратиться, чтобы выяснить, доанализировать то, что осталось еще невыясненным, естественно облегчает дальнейшее движение мышления. Поэтому формулирование мышления в речи является существенным условием его продвижения.

Взаимосвязь мышления и речи выступает на всем протяжении мыслительного процесса; эта взаимосвязь конкретно проявляется — как выяснилось в ходе наших исследований мышления — в переформулированиях задачи (см. выше). С одной стороны, результат анализа задачи и нового синтеза (соотнесения) ее элементов выражается в переформулировании задачи; с другой — каждое переформулирование обусловливает дальнейший ход мыслительного процесса. То, что таким образом представляется как взаимозависимость речи и мышления, выступает, в другой стороны, и как зависимость последующего хода мышления от предыдущего, так как

всякое новое формулирование или переформулирование мыслительной задачи является не только речевым, но и мыслительным фактом. Притом переформулирование никак не сводится к тому, что, якобы, то же мыслительное содержание выступает в новой форме (перецентрирование и т.д., согласно гештальтистской концепции). Суть дела заключается как раз в том. что при каждом переформулировании на передний план выдвигается новое содержание; в переформулированиях выражается движение мысли, продвигающее решение задачи. В итоге: мышление и речь взаимосвязаны, но связь их не представляет собой

механического их совпадения. Потому-то вопрос об их взаимоотношениях представляет собой, как мы видим, содержательную проблему, требующую углубленного и всестороннего анализа.

Январь 24, 2019 Общая психология, психология личности, история психологии
Еще по теме
ГИБКОСТЬ МЫШЛЕНИЯ ПРОТИВ РИГИДНОСТИ МЫШЛЕНИЯ
8.1.2 Мышление и речь — мышление для речи
10. МЫШЛЕНИЕ
Интуитивное мышление
Глава 12. Мышление
Аутистическое мышление.
МЫШЛЕНИЕ И ЛОГИКА
АБСТРАКТНОЕ МЫШЛЕНИЕ
Основные виды мышления
Мышление
ИНДИВИДУАЛЬНЫЕ ОСОБЕННОСТИ МЫШЛЕНИЯ
МЫШЛЕНИЕ
Глава Мышление
СПОСОБЫ МЫШЛЕНИЯ
Мышление и творчество
Мышление
Мышление
Наглядно-образное мышление.
Добавить комментарий