Необихевиоризм Толмена (бихевиоризм и интроспекция)

Представление о бихевиоризме соединяется у нас обычно прежде всего с именем Уотсона. К нему присоединяются еще имена Торндайка, Лешли, Вейса, Хантера. Несомненно, именно Уотсон в своей программной статье 1913 г. и в переведенной на русский язык «Психологии» (1-е изд. — 1918 г.) оформил бихевиоризм как новое направление. Несомненно также, что именно у перечисленной группы исследователей бихевиоризм первоначально получил свое радикальное, заостренное выражение, резко противопоставившее его традиционной психологии и выявившее с очевидностью для всех кризис психологии. Психологии как науке о сознании была противопоставлена психология как наука о поведении. Поведение было определено как реакция на внешний раздражитель среды. Схема «стимул — реакция» была превращена во всеобщий закон построения всех форм поведения. Сознание должно было быть вовсе изгнано из психологии.

Бихевиоризм является, бесспорно, основной антитезой к традиционной интроспективной психологии сознания несмотря на наличие у них общих предпосылок. Анализ ее принципиальных позиций и теоретического содержания представляет поэтому особый интерес.

Бихевиоризм получил в Америке очень широкое распространение. Большинство американских психологов числятся бихевиористами. Но распространение бихевиоризма вширь было куплено ценой его концепции. Под общей маркой бихевиоризма объединяются сейчас различные направления. Объединяет их в конечном итоге, пожалуй, только то, что все они считают основным объектом психологии поведение, причем они более или менее значительно расходятся в понимании самого поведения. Робак (Roback) показал, какую пеструю картину американский бихевиоризм представлял уже к 1923 г. С тех пор эволюция бихевиоризма продолжалась. В последующие годы, в частности, очень широкое распространение получил в американской психологии гештальтизм. Современный бихевиоризм представляет собой в значительной мере смесь бихевиоризма и гештальтизма. Над основной механистической тенденцией все определеннее стали наслаиваться теологические, идеалистические элементы. Среди более поздних вариантов бихевиоризма концепция Толмера представляет особый интерес. В то время как первоначально (у Уотсона) бихевиоризм просто противопоставил себя психологии сознания, Толмен попытался «снять» их противоположность на бихевиористской основе, как бы вобрать психологию сознания в бихевиористи-ческую концепцию. Для этого Толмену нужно было определить понятия психологии сознания функциально через объективные данные поведения, выразить их в терминах

Psychology as the behaviorist views it // Psychological Rev. 1913. Vol. 20. Roback AA. Behaviorism and psychology. N.Y., 1923.

бихевиористической концепции. Это, безусловно, значительный замысел. Вопрос заключается лишь в том, как удалась его реализация.

Развив предварительно свои основные положения в ряде специальных исследований, он подытожил свою концепцию в большом труде, который претендует на то, чтобы дать новую, оригинальную систему психологии Толмен реставрирует всю систему понятий интроспективной психологии, которую первоначально попросту отбрасывал Уотсон; все в этой системе установившиеся понятия он проецирует на поведение. В результате получается изощреннейшая смесь идеализма и механицизма. Задача психологии, по Толмену, — свести психические явления к серии функциональных отношений, при помощи которых можно предсказывать и контролировать их. В результате на место пестрого многообразия психических явлений должны быть подставлены функционально определенные «детерминанты» поведения и приспособительные поведенческие акты.

В своих психологических построениях Толмен исходит из той теоретико-познавательной предпосылки, что «как низшие животные, так и люди познают мир только в целях поведения». Поэтому, если мир обладает какими-либо другими свойствами помимо тех, которые соотносительны с реакциями на них организма, они никогда не будут познаны. Физика и бихевиористическая психология представляют собой лишь обобщенную совокупность опорных для поведения черт, которые мы, люди, «приписали внешнему миру». Психология, как и другие науки, не должна претендовать на то, чтобы ее положения утверждали что-то о природе мира — «we have been asserting nothing about the ultimate texture of the universe». Мы видели, что существенную роль в крушении психологии сознания и подготовке почвы для возникновения бихевиоризма (по крайней мере, некоторых его течений) сыграл сначала неореализм, а затем прагматизм. Философия толменовского бихевиоризма — это прагматизм

Определяя своеобразие своей бихевиористической концепции, Толмен начинает с противопоставления своего понятия поведения как «молярного» уотсоновскому как «молекулярному». Молекулярным он называет уотсоновское понимание поведения потому, что Уотсон сводит всякий акт поведения к совокупности элементов — к входящим в него и лежащим в его основе физиологическим реакциям, которые определяются как ответы физиологических аппаратов на физические или физиологические стимулы. Этим Уотсон по существу утрачивает специфически психологический объект изучения. Эта позиция как исходная установка в психологии настолько противоречива, она так очевидно приводит к самоупразднению психологии, что Уотсон сам вынужден пользоваться иным понятием поведения, сущности которого он, однако, нигде не разъясняет.

В противоположность «молекулярному» определению поведения у Уотсона «молярное» определение его у Толмена исходит из того, что акт поведения как психологическое образование является качественно специфическим целым, не сводимым к совокупности физиологических компонентов, которые включаются в него и лежат в его основе. Задача психологии заключается в том, чтобы определить и изучить поведение в этой его психологической специфичности, в особенностях, которые отличают его от физических и физиологических процессов, лежащих в его основе. Толмен отмечает, что эта точка зрения в такой общей форме защищается рядом бихевиористов, в том числе Хольтом (Holt), де Лагуна (de Laguna) и Кантором (Kantor).

«Молярный» характер поведения — это по существу целостный его характер. «Молярный» бихевиоризм Толмена рассматривает акт поведения как качественно специфическое целое, не сводимое к агрегату или сумме элементарных физиологических реакций, входящих в его состав. Толмен поэтому подчеркивает свою связь с геш-«tbid.

Purposive behavior in animals and men / Ed. by. Ch. Tolman. N.Y.; L.. 1932. «lbid. P. 430.

тальтпсихологией. Он даже характеризует свой бихевиоризм как разновидность геш-тальтизма.

Первый вопрос, который встает перед психологом, ставшим на указанную точку зрения, заключается в том, чтобы установить определяющие особенности поведения. Сложность этой задачи для Толмена обусловлена тем, что, признав, с одной стороны, несводимость поведения как объекта психологии к физическим и физиологическим понятиям, он, с другой стороны, хочет сохранить позиции бихевиоризма в отношении сознания. Признание «психологического» понятия поведения и отрицание психики составляют исходную и конечную антиномию толменовской системы и вскрывают центральное противоречие бихевиоризма вообще как системы психологии. Термин «психические процессы» Толмен всегда употребляет в кавычках. Он не отрицает их вовсе, но они для него лишь «функционально определенные аспекты, или детерминанты поведения». Он подчеркивает с самого же начала, противопоставляя бихевиоризм в целом «ментализму», что в них нет «ничего внутреннего» или «приватного» («nothing private or inside»). Речь идет, таким образом, не о единстве внешнего и внутреннего, не об отказе только от позиций традиционной интроспективной концепции сознания, превращающей психику в самодовлеющий внутренний мир, а о том, чтобы свести внутреннее к внешнему, превратив первое в подчиненный, производный аспект второго.

Таким образом внутренняя психологическая природа поведенческого акта, из которой могли бы быть выведены специфические психологические особенности его внешнего протекания, оказывается выключенной. Поэтому Толмену не остается ничего иного, как превратить производную характеристику поведения в его определение, придав последнему чисто внешнеописательный характер. Он так и делает. Первой отличительной особенностью поведения он признает то, что каждый акт его направлен на какую-то цель или исходит из целевой ситуации. Однозначное определение поведенческого акта, согласно Толмену, всегда требует указания объекта, на который он направлен. Вторая отличительная черта поведенческого акта — это специфическое использование объектов в качестве средств; при этом — и такова третья его особенность — он носит избирательный характер, преимущественно используя средства, ведущие к цели более короткими путями.

Основным в характеристике поведения оказывается, по существу, его целевой

характер, который признается не одним из производных свойств высших форм поведения, а первичным его свойством. Это придает всей концепции Толмена ярко выраженный телеологический характер. Телеологические, т.е. идеалистические, тенденции непосредственно подстраиваются под механистическим отрицанием внутреннего и даже непосредственно вырастают из него: отрицание внутренней психологической обусловленности целесообразного поведения приводит к тому, что целесообразность превращается в объективно существующую в природе, организме телеологию.

Толмен, таким образом, стремится рассматривать психические процессы (mental processes), только как производные аспекты детерминанты) поведения, в то время как целевой характер поведения он считает его первичной, исходной чертой. Такой подход с необходимостью приводит к тому, что Толмен переворачивает истинную последовательность во взаимозависимости психических свойств поведения и теперь уже стремится из целевого характера поведения вывести в качестве производных все остальные психологические особенности и определить их функционально-объективно.

Признание целевого характера поведения заставляет Толмена шаг за шагом, лишь в обратной последовательности, признать за ним все психологические его особенности. Прежде всего он признает, что поведение имеет «намеренный» (purposive) и «познавательный» (cognitive) характер, но оговаривается, что под этими терминами он имеет в виду не «внутренние» процессы, а лишь внешние объективно констатируемые и функционально определяемые свойства поведения.

Центральным фактом, из которого должно исходить понимание поведения, является факт обучаемости. Этот факт выражается в двух коррелятивно связанных обстоятельствах: 1) в том, что организм, пока не достигнет цели, продолжает стремиться к ней сквозь пробы и ошибки, и 2) в том, что он обнаруживает тенденцию все скорее и легче избирать надлежащий, соответствующий цели, акт. Эта пластичность (docility) по отношению к задаче или цели, выражающаяся в готовности 1) идти к ней путем проб и ошибок и 2) избирать при этом постепенно или сразу наиболее эффективный для данной цели путь, и составляет, по Толмену, «намеренный» характер поведения. Намерение — первое из понятий психологии, которым ему приходится пользоваться, — получает, таким образом, согласно Толмену, объективно-функциональное определение.

Точно так же можно и нужно, утверждает Толмен, поступить со вторым понятием традиционной психологии — с понятием познавательного процесса, без которого (он признает это) нельзя обойтись при психологическом изучении поведения. Познавательный характер поведения опять-таки вытекает, по Толмену, из его пластичности (docility), или обучаемости, и определяется ею. Акт поведения однозначно определяется отношением к определенному объекту как к цели и к другим объектам как к средствам, находящимся в определенных отношениях к объектам, служащим целью. Поэтому само по себе протекание данного акта или его совершение, его удача означают, что объекты, служащие целям и средствам, а также отношения между ними действительно таковы, какими их трактует данный акт поведения. Этим определяется характер акта как познавательного процесса, и только таким образом, т.е. объективно-функционально, и должен быть, по Толмену, определен познавательный процесс. При этом ничего иного характеристика поведения как познавательного акта и не означает.

Таким образом, исходя из описательной характеристики поведенческого акта. Тол-мен, идя в регрессивном направлении, включает в характеристику поведения два комплекса свойств — «намеренные», т.е. мотивационные, и познавательные процессы.

Введение их в качестве функционально определенных переменных требует уяснения их соотношения с исходными объективными данными в уравнении, определяющем поведение. Схема, которую дает Толмен, отвечая на этот вопрос, сводится к следующему. Поведение определяется стимулами среды и исходными физиологическими состояниями, которые являются начальными причинами (initiating causes) поведения: «намерения» и «познавательные» процессы включаются в причинное уравнение между «начальными причинами» и поведением как конечным результатом в качестве промежуточных, опосредствующих определителей (детерминант). Эти «имманентные детерминанты» поведения, которые непосредственно его определяют, сами определяются его «начальными причинами» — стимулами среды и исходными физиологическими состояниями.

Помимо этих имманентных детерминант, опосредствующих поведение, Толмен далее признает еще две другие категории «детерминант» поведения, включающихся между стимулами и поведенческим актом. Он обозначает их как 1) «способности» и 2) приспособительные акты (behavior-adjustments). Под «способностями» разумеются особенности индивида или вида, т.е. индивидуальные и видовые свойства организма.

Под «приспособительными актами» Толмен разумеет акты, замещающие «актуальное поведение», т.е. реальные действия. «Приспособительные акты» являются бихе-виористическим заместителем того, что «менталисты» назвали бы осознанностью (conscious awareness) и идеями. Толмен имеет в виду акты, направленные на приспособительное изменение имманентных детерминант, т.е. «первоначальных намерений» и «познавательных процессов». Эти приспособительные акты являются, таким образом, бихевиористической транскрипцией для рефлексии, для сознания. В итоге Толмен имеет теоретическое «место» или «места» для всех основных категорий традиционной психологии. При этом вышеперечисленные компоненты, включая «намерения» и «познание», являются для Толмена общими категориями, определяющими всякое поведение: «Такие намерения и такие познания равно очевидны, как мы увидим, идет ли речь о человеческом существе пли о крысе». Притом даже исследование крыс, над которыми Толмен и его сотрудники много экспериментировали, дает, по его мнению, основание развернуть целый ряд дальнейших психологических категорий, определяя их все так же объективно-функционально: мнемонизацию («mnemonisation»), из которой затем выделяется «память» («memory») как более высокая категория, «восприятие» perception») и «умозаключение» inference»). Центральное место в системе этих категорий занимает у Толмена понятие знака («sign») и обозначаемого («significate»), объединяемых в знаковой сигнификативной структуре («sign» — «gestalt»).

Мнемонизация, из которой исходит Толмен, предполагает: 1) предшествующее употребление (enjoyment) специфического, ныне отсутствующего объекта; 2) предшествующее употребление в тех же самых пробах ныне непосредственно наличных объектов; 3) испытание отношения между вторыми объектами, непосредственно теперь наличными, и первыми, ныне отсутствующими; 4) помимо того необходимо, чтобы в данной пробе вновь представились стимулы, соответствующие непосредственно данным объектам. Таким образом мнемонизация заключается в том, что повторение стимулов, соответствующих одному аспекту тотального комплекса, с которым организм находится в действительном контакте в процессе проб и ошибок, вызывает ожидание всего этого комплекса в целом.

Опираясь на свое понятие мнемонизации, Толмен вводит следующие центральные по своему значению понятия знака и обозначаемого. Под обозначаемым, или сиг-нификатом, Толмен разумеет вспоминаемый объект. Непосредственно наличные объекты, или аспекты комплекса, стимулы которых ныне представляются, он называет знаками, или знаковыми объектами. Наконец, включенное в силу этих определений в соотношение между средствами и целями соотношение между знаком и обозначаемым (сигнификатом), устанавливающееся в результате предшествующей деятельности по методу проб и ошибок, определяется как сигнификативное целевое соотношение (signified means-end-relation). Знак, обозначаемое и сигнификативное целевое соотношение между ними образуют специфическое целое, для обозначения которого Толмен вводит термин «сигнификативная структура» («sign — gestalt»). Он широко пользуется гештальтовскими терминами структуры («gestalt») и поля, но значение этих терминов у него существенно отлично от обычного гештальтовского: всякое поле для него — целевое поле, а «гештальты» для него — сигнификативные структуры. В этом отношении бихевиоризм Толмена в известном отношении более идеалистичен, телеологичен, чем гештальтпсихология.

Это сигнификативное отношение, или структура, включается затем в определение всех психологических понятий, прежде всего в самое понятие мнемонизации, в понятие восприятия, или перцепции (perception), и во все последующие, в частности, в понятие учения. Восприятие определяется для Толмена тем, что стимулы, соответствующие всем частям тотального комплекса, непосредственно наличны. Притом перцепция означает по существу только это непосредственное наличие стимулов. Однако при этом все же и в восприятии предполагается в известной мере слияние между знаком. обозначаемым и сигнификативным целевым отношением. Ощущение же (sensation) — это «готовность к дифференцировке» (readiness to discriminate). Образы представления (images), обычно считающиеся сугубо «внутренними» явлениями, это, по Толмену, не что иное, как та же готовность к дифференцировке или установка на ожидаемую

Tolman Ch. Purposive behavior in animals and men. P. 20, «Ibid. P. 42.

дифференцировку. Единственное отличие их от ощущений заключается в том, что стимулы, их вызывающие, лежат не вне, а внутри организма. Поэтому Толмен утверждает, что между ощущением и представлением нет существенной разницы. Исходя из других посылок, он приходит, таким образом, к тому же выводу, к которому на основе своей субъективистической концепции пришел Вундт.

В мнемонизации как более широком и первичном образовании выделяется в качестве более специальной и производной разновидности собственно память. Памятью мнемоническое ожидание является, когда к нему присоединяется сигнификативное отношение между тем, что вызывает нечто в памяти, и тем, что вспоминается. Первое является знаком, второе — обозначаемым, или сигнификатом. Толмен замечает, что, по имеющимся данным, нет основания предполагать наличие памяти в этом специальном смысле слова у животных. Она, по-видимому, имеется только у человека.

Наряду с мнемонизацией (включая память) и восприятием в качестве третьей разновидности, или способа целевого ожидания (means-end-exputation), Толмен вводит вывод, или умозаключение (inference). Он определяет его как специфический тип ожидания сигнификативной структуры (sign-gestalt-expectation). Сущность его он усматривает в том, что в данном случае ожидание предстоящего сигнификата (обозначаемого объекта) осуществляется не в силу непосредственного наличия стимулов, идущих от этого объекта, и не в силу того, что прежде была дана или испытана специфическая последовательность данного знака, данного обозначаемого и их целевого соотношения (means-end-relation), а на основании действия других сигнифи-кативных структур.

Таким образом Толмен утверждает, что соотношение между средствами и целями, ожидаемое на основе предшествующей деятельности по методу проб и ошибок, всегда принимает характер ожидания сигнификативной структуры. Тем самым вслед за телеологией целевого отношения в каждый акт поведения оказывается у Толмена спроецированным и «сигнификативное отношение», или «сигнификативная структура». Одно за другим включает Толмен в свою систему центральные понятия враждебной бихевиоризму идеалистической («менталистической») концепции, давая им лишь иную транскрипцию. Введя с самого начала в определение поведения целевое отношение «намерения», он, следуя регрессивно по тому же пути далее, включает в него и сигнификативное отношение. Восприятие (перцепцию), мнемонизацию и умозаключение Толмен рассматривает как три вида сигнификативной структуры.

На понятии сигнификативной структуры, включенной в устанавливающееся в результате проб и ошибок отношение средств и целей, строит Толмен и свою теорию обучения (learning). Он дает развернутую критику концепции обучения, основывающейся на теории условных рефлексов и теории проб и ошибок в ее традиционной форме. Он не отвергает при этом ни одной, ни другой, а лишь совершенно правильно ограничивает их значение, считая, что ни одна из них не может быть признана универсальной, исчерпывающе определяющей одну-единственную закономерность процесса обучения. Противопоставляя им свою теорию, он по существу исходит из теории проб и ошибок, но вводит в нее дополнительный новый компонент — сигнификативную структуру. Процесс обучения в его наиболее специфических формах определяется для Толмена как построение или, скорее, уточнение и утончение ожидаемых сигнификативных структур (sign-gestalt), т.е. специфических целых, включающих знак, обозначаемоетпсигнификативное отношение средств и целей.

Толмен подчеркивает, что его критика не направляется на учение об условных рефлексах как физиологическое учение, хотя и здесь, пишет он, новейшие исследования заставляют усомниться в том, что условный рефлекс является таким простым и универсальным механизмом. Но для психологического — «молярного» — понятия поведения этот принцип, сводящий поведение к совокупности элементарных реакций, во всяком случае неадекватен; правилен он или неправилен, он лежит в другом

физиологическом плане. Поведение как специфический объект психологии, не своди-мый к сумме входящих в состав его или лежащих в его основе физиологических процессов, определяется, по Толмену, именно феноменом ожидания знака — обозначаемого; он конституирует его психологическую специфику. В этом психологическом плане применительно к поведению как целостному акту традиционная бихевиорис-тическая схема «стимул — реакция», опирающаяся на понятие механизма рефлекторной дуги, по Толмену, несостоятельна. Стимулы как таковые не определяют непосредственно реакций. Процесс «учения» не заключается в том, что надлежащие связи между стимулами и реакциями закрепляются, а ненадлежащие в результате торможения элиминируются. Обучение по методу проб и ошибок состоит не в этом, а в образовании, утончении и преобразовании дифференцированных сигнификативных структур. Служащий стимулом объект, включенный в путь, ведущий к неправильному ответу, становится знаком для тех объектов, которые могут быть достигнуты на этом ложном пути; служащий стимулом объект, включенный в путь, ведущий к правильному ответу, становится знаком для объекта, который может быть ожидаем как результат правильной ответной реакции. Пробуя как правильные, так и неправильные ответные реакции, организм открывает эти связи. В соответствии с этим он преобразует или утончает соответственно дифференцированные сигнификативные структуры. И в результате он, наконец, идет одним или другим путем в силу этих сигнификативных отношений и мотивационных условий момента.

В связи с анализом процесса обучения Толмен ставит основную проблему развития, определяя различные уровни развития. Он отмечает, что способность устанавливать отношение средства к цели различна у различных видов. Чем выше в эволюционном ряду вид, тем обширнее и сложнее тип отношений поля (fleldrelationship), к которому «чувствителен» (sensitive) индивид. Так, крыса способна к восприятиям, мнемонизации и «заключениям» (inference) отношений, включенных в простые пространственные и гравитационные поля; кошка способна к вышеперечисленным операциям в более сложных ситуациях, требующих использования рычагов (опыты Адамса), обезьяны — в еще более сложных условиях, требующих изготовления палок и использования ящиков (опыты Келера); наконец, человек в состоянии правильно, адекватно отвечать на эти отношения даже тогда, когда они включены в такие «поля», как риторическое, социальное или числовое. Здесь бросается в глаза далеко идущее нивелирование всех ступеней развития. Различие между ними сводится к различию тех объектов или ситуаций, на которые стоящие на каждой из этих ступеней индивиды могут адекватно реагировать, а не включает в себя сколько-нибудь существенных различий тех актов или операций, которые они в состоянии производить. Поэтому никак нельзя признать, что у Толмена реализовано положение, в котором он усматривал основное преимущество своей теории обучения, — учет различия видовых способностей.

Выдвигая проблему различных типов или уровней обучения, Толмен останавливается на различии обычно (со времени работ Торндайка и Келера) друг другу противопоставляемых способов: слепого, механического обучения путем проб и ошибок, с одной стороны, и «разумного», основанного на «понимании» (insight), — с другой. Последний способ предполагает своего рода «сознательное схватывание» отношений поля. Толмен утверждает, снова нивелируя, таким образом, установленные в результате предшествующих исследований различия, что всякий процесс обучения предполагает или требует «понимания»: ведь Толмен включил «познавательную» характеристику, или детерминанту, в определение поведения. Здесь у него снова сказывается тенденция к нивелированию различий, обнаруживающихся на различных ступенях развития, и снова эта тенденция имеет идеалистический характер, поскольку низшие ступени приравниваются к высшим. Это не исключает механистического характера всей этой концепции, поскольку ярко механистично то толкование, которое дается «пониманию» не только на низших, но и на высших ступенях.

Однако, как бы то ни было, внутренняя логика того пути, на который вступил бихевиоризм Толмена, признавшего роль «понимания» (хотя бы и в кавычках), создает, по его мнению, «постыдную необходимость» (schameful necessity) поднять вопрос о сознании (consciousness, conscious awarenes) и об идеях, или идеации; последний термин обозначает процесс, включающий сознательность, но являющийся чем-то бблыпим, чем только осознание: он означает мышление.

Приступая к изучению сознания и идеации — вопросов, которые возникают, как отмечает Толмен, специально при переходе от животных к человеку, — Толмен делает ряд оговорок. Он констатирует, что человеческие существа «настаивают на том, что они сознательны и обладают идеями, как бы это ни казалось невероятным». Только поэтому и возникает «постыдная необходимость» придумать соответствующую гипотезу. Но при этом Толмен замечает, что его попытка будет в сущности лишь гаданием (mere guesses), простой спекуляцией (mere speculations), он просит поэтому читателя не принимать этих рассуждений особенно всерьез (treat them lightly).

После этих стыдливых оговорок сконфуженного бихевиориста, оказавшегося вынужденным поставить вопрос о сознании, Толмен переходит к своей попытке дать функциональное определение и объективную интерпретацию этого понятия. Первое положение, которое он при этом выдвигает (правда, сначала применительно к крысе), заключается в том, что в момент, когда поведение становится «сознательным», оно, во всяком случае, не становится существенно иным или отличным от того, каким было, не будучи сознательным. Нужно предполагать, что, когда индивид действует с сознанием, он пользуется того же рода отношениями, какими пользуется, когда действует без сознания. Здесь уже на первом шагу обнаруживается фундаментальное противоречие. Тезис, выдвинутый Толменом, диктуется основной принципиальной установкой бихевиоризма, не признающего реальности психики, сознания. Поэтому он определенно подчеркивает, что, «открыв в организмах намерения и познания, мы не сделали этим никакого утверждения о конечном составе мира» и не ввели этим ничего нового в контекст мира, поскольку, например, «факт намерения, как мы его понимаем, это объективный факт, это тот факт, что поведение пластично (docile) по отношению к объективно установленным целям». Но эта метафизическая предпосылка бихевиоризма устраняет возможность реализации методического принципа Толмена: поскольку сознательность поведения, изменение его психологической природы не связано ни с каким изменением закономерности его объективного протекания, возможность функционального определения сознания, исходя из данных поведения, отпадает. Позиция Толмена — это по существу эпифеноменализм, одновременно механистический и идеалистический (субъективистический).

Чтобы все же дать «объективное» бихевиористическое определение сознания, Толмен вынужден установить форму поведения, которая могла бы послужить объективным эквивалентом сознания. Появление сознания, во-первых, должно быть скорее всего связано с моментами, когда в процессе обучения поведение изменяется, переориентируется, когда, таким образом, приобретаются новые или преобразуйэтся и утончаются прежние способы поведения. Снова пытаясь, как он всегда это делает, не только определить, но и исчерпать внутреннюю сущность явления его внешним проявлением или симптомом (в этом самая суть его «метода», т.е. той процедуры, при помощи которой он совершает свою бихевиористическую транскрипцию психологических процессов), Толмен именно этой переориентировкой поведения и определяет сознание. Факт сознания — это объективный факт, факт переориентировки поведения, приобретения новых способов поведения. Поскольку эта переориентировка совершается в приспособительном процессе проб и ошибок, Толмен прямо определяет

» Там же. Гл. XIII. С. 204 и ел. «Там же. С. 205. «Там же. С. 422. » Там же. С. 423.

сознание как running-backand-forth-behavior. Самый факт проб и ошибок и определяет сознание. Сознание возникает в процессе действия как вторичная приспособительная реакция на первоначальные поведенческие реакции; акт сознания — это «интерлюдия» между реальными, «практическими» поведенческими актами, которые на время тормозятся, задерживаются. Сознательный акт — это отчасти рекогносцировочный, пробный, отчасти контрольный, проверочный акт поведения; это акт поведения, который направлен не на непосредственное достижение какой-нибудь внешней цели, а на организацию и регулирование акта поведения, способного это сделать. Сознательный акт — это, таким образом, надстройка над непосредственным практическим актом поведения. Его функциональное значение заключается в том, чтобы как бы проверить, подчеркнуть те свойства поля, которые и помимо сознания уже в известной мере имманентно определяли поведение.

Толмен дает здесь неплохое описание некоторых проявлений функциональной роли сознания в поведении. Основная ошибка этих рассуждений заключается, однако, в том, что симптомами, или внешними проявлениями, он хочет заменить сущность изучаемого явления.

От «сознания» Толмен переходит к «идеям», к процессу «идеации» — к мышлению. Сознание определялось переориентацией непосредственно внешнего поведения; но помимо этого у высших организмов, у человека существует (в беззвучной речи, заторможенных жестах) то, что Уотсон и Вейсс назвали имплицитным поведением. Имплицитное поведение — это замещающее поведение, приспособительный акт (adjustment) по отношению к «практической» поведенческой реакции. В этом замещающем поведении возможны такие же процессы переориентировки, какими в актуальном поведении было определено сознание. Ими и определяет Толмен мышление, или «идеацию». Опосредствованно, в форме замещающего процесса, оно «с меньшей затратой времени и энергии» выполняет ту же функцию, что и сознание. Мышление приводит к той дифференциации и предвидению особенностей поля, которые, происходя в моменты конфликта различных возможных дифференцировок, принимают характер конфликта между различными сигнификативными структурами. Если эти конфликтные ситуации являются поводами или условиями для возникновения актов осознания и мышления, или «идеации», то в качестве их причины нужно, по Толмену, еще предположить у субъекта наличие соответствующей способности (aptitude).

Отсюда остается только один шаг, чтобы признать и самосознание, или интроспекцию. Толмен делает его. Интроспекция связывается у него с речью.

Интроспекция и речь признаются Толменом исключительной прерогативой человека, в то время как даже сознание и «идеация», которые сначала были введены как «постыдные» догадки, затем признаются вероятной принадлежностью, свойственной в той или иной степени всему животному царству. Он склонен даже признать, что «добрые старые психологи, которые в своих лабораториях занимались интроспекцией и заполняли неисчислимые страницы своих протоколов отчетами об этих процессах, что-то делали, и делали это умело». Вопрос поэтому заключается в том, «к чему же в наших терминах сводится то, что они делали». Интроспектиро-вание — это, по Толмену, прежде всего вербализация. Основными функциями речи уже в крике животного он, следуя де Лагуна, автору большой бихевиористической работы о речи, признает выкрик (proclamation) как выражение состояния, вызванного ситуацией, и команду (command) как средство воздействия. Как в одной, так и в другой своей функции речь — это поведение, пользующееся орудиями (tool-behavior). Речь

«Там же. С. 206. Там же. С. 217. Гам же. С. 235. Laguna Cr. A. de. Speech, its function and development New-Haven, 1927.

служит лишь средством или орудием либо для того, чтобы вызвать непосредственно какой-нибудь акт внешнего поведения, либо чтобы вызвать у слушателя какое-то осознание, или «идеацию»; значит, косвенно и в этом случае речь является орудием, воздействующим опосредствованно на поведение.

Этими функциями определяется, по Толмену, то, чем речь является для говорящего. Но для того чтобы она могла выполнить эти функции, она для слушателя должна быть совокупностью знаков. «Слушаемая речь — это совокупность непосредственно наличных объектов, которые слушатель принимает как знаки какой-то дальнейшей ситуации»

При речи как средстве выражения (proclamation) слушатель испытывает реализацию ожидания специфической сигнификативной структуры (specific sign-gestalt-expectation), в которой слышимые слова являются объектами-знаками, окружающая ситуация — сигнификатом, или обозначаемым объектом, а расположение последних в отношении к говорящему и его слова — сигнификативным целевым отношением (signified means-end-relation). Аналогично этому, слушая речь как «команду» (command), как средство воздействия, слушатель испытывает специфическое ожидание сигнификативной структуры, в которой слова опять-таки являются объектами-знаками, акт, который должен быть выполнен, — обозначаемым ими сигнификативным целевым отношением; удовлетворение же говорящего является в данном случае обозначаемым, сигнификативным целевым объектом, объектом-целью. Из этого делается вывод, что «в то время как для говорящего речь является как бы продолжением его рук и указательного аппарата, для слушающего она служит расширением его глаз и ушей или других сенсорных аппаратов».

В отличие от традиционной бихевиористической точки зрения, сводящей мышление к речи, Толмен защищает положение, что речь предполагает мышление («идеацию»): «организм не может с успехом говорить, т.е. вызывать у слушающего организма ожидание надлежащих сигнификативных структур, если он не в состоянии мыслить — «идеировать» — в отношении ожидаемых им самим сигнификативных структур. Речь как успешное манипулирование орудием требует, чтобы ей предшествовала способность к идеации (к мышлению)». Это не исключает того, что, раз возникнув, речь может в форме речи с самим собой стать орудием мышления.

Защищая свою точку зрения, согласно которой речь опирается на предшествующее ей мышление, Толмен вступает в полемику не только с Уотсоном, Вейссом и Хантером, которые делают речь основой мышления, но и с Мздом. Для Мэда речь, т.е. сигнификативная, знаковая функция слова-символа, порождает мышление, сознание, а до известной степени и социальность. Первичными общественными связями, порождающими социальное целое, признаются речевые связи; речевое общение, порождая общество, порождает также сознание и мышление. Вопреки установившемуся представлению о бихевиоризме как монолитной системе механистического материализма, мы имеем здесь, очевидно, явно идеалистический тезис в рамках бихе-виористической концепции.

Толмен ополчается против тезиса Мзда, превращающего социальное целое в продукт речевого контакта. «Согласно нашей точке зрения, — пишет он, — речь является продуктом уже завершенной социальной установки, а не наоборот». Толмен, как и Мэд, мыслит, очевидно, по схеме: «Да — да, нет — нет, а что сверх того, то от лукавого». Либо образование социального целого завершено помимо речи, и тогда возникает речь, порожденная коллективом и не играющая никакой роли в его

«Там же. С. 238. «Там же. С. 238-239. Там же. См,: Mead G.H. A behaviorislic account of the significant symbol.

формировании, либо сначала имеется уже законченная в своем формировании речь и через нее, на ее основе формируется общество.

Отвергая тезис Мзда в части, касающийся отношения речи и социальности, а также речи и мышления, речи и сознания, Толмен устанавливает такое же соотношение между речью и самосознанием, между речью и интроспекцией. Интроспекция для него — «частный тип речи». Сознание сводится им к речи, между тем как в действительности речь, в свою очередь, участвуя в формировании сознания, сама предполагает сознание и самосознание. Неправильное понимание соотношения речи и самосознания связано с неправильным пониманием как речи, так и самосознания, или интроспекции. И то и другое не может получить у Толмена адекватной трактовки в силу того, что все психологические образования рассматриваются лишь как данные для другого, для стороннего, внешнего наблюдателя, а не как данные также и для себя, опосредствованные через данность для другого или отношение к другому.

Речь сводится к знаку; знак же определяется у Толмена как непосредственно данный объект или свойство, которое служит стимулом для ожидания другого объекта или свойства. С этой точки зрения влажность почвы является знаком недавно шедшего дождя или поливки, так же как слово — знаком события, о котором оно сообщает. Знаковая функция, к которой он сводит речь, определяется только посредством отношения объектов друг к другу вне сознательного отношения к ним субъекта. Отношение слова к вызвавшему его или вызванному им чувству и отношение слова к чувству, им обозначаемому, — это различные отношения. Но хотя объективно это различные отношения, в бихевиористической трактовке — даже в такой изощренной, какую дает Толмен, — нет средств для их различения. Поэтому бихевиоризму не совладать с проблемой речи.

По Толмену, речь для говорящего выполняет функции выражения и воздействия, она — proclamation и command-, для слушателя она — совокупность знаков или признаков того, что происходит в говорящем, или того, чего говорящий ожидает, вызывая соответствующие ожидания у слушателя. Речь говорящего, таким образом, является для него самого лишь разрядкой, которая для другого может служить признаком его состояния; она в подлинном смысле не обозначает этого состояния ни для другого, ни для самого говорящего. Между тем звук становится речью в том подлинном смысле, в каком речь является исключительным достоянием человека, лишь тогда, когда он не только сопровождает в качестве разрядки или неосознанного спутника то или иное состояние говорящего, но и обозначает нечто. Только при этом условии, которое дифференцирует знак от признака, слово, речь может быть доподлинно и средством воздействия. Непроизвольный крик животного может оказать воздействие на другое животное как сигнал, вызывающий в нем ту или иную разрядку. Но для того, чтобы слово могло послужить говорящему для сознательного воздействия на слушающего, оно должно иметь определенное значение не только для слушающего, но и для говорящего, — общее для них обоих. Бихевиоризм в состоянии ввести, как это делает Толмен, в свою систему понятие знака и найти в нем место для речи только в силу непоследовательности. В самом деле, бихевиоризм негласно предполагает у «другого», внешнего, стороннего наблюдателя ту способность осознания вообще и, в частности, осознания знака или хотя бы признака, которую он отрицает у субъекта, являющегося предметом психологического изучения, не замечая того, что и у внешнего наблюдателя процессы сознания — такие же внутренние процессы, как и у того, кого он наблюдает. Но бихевиоризм не в состоянии вскрыть подлинную природу знака и найти в своей системе истинное место для речи в силу того, что он берет знак, речь только в их объективной данности для другого, вне сознательного отношения к ним самого субъекта. Однако они и для другого становятся речью в подлинном смысле слова лишь в том случае, если могут быть для каждого не только внешней данностью для другого, но и осознанным самим субъектом отношением его к обозначаемому посредством знака. Признание же этого отношения как существующего не только для

другого, но и для себя, для нас, предполагает признание сознания как внутреннего, чего не признает бихевиорист.

Бихевиоризм Толмена считает необходимым признать как будто и интроспекцию. Объективный анализ приводит к выводу, что ее нельзя просто отвергнуть. С точки зрения Толмена, не отвергая интроспекции вовсе, нужно дать ей лишь новое объективно-функциональное определение, исходящее из той функции, которую она выполняет в поведении.

В чем объективная функция интроспекции? На этот вопрос Толмен дает следующий ответ. Прежде всего при интроспекции объектами окружения, о которых идет речь и на которые посредством речи обращается внимание слушателя, являются собственные приспособительные акты интроспектирующего. Интроспекция предполагает возможность ответных актов, направленных на свои собственные приспособительные акты. Интроспекция — это такая форма поведения посредством орудий (tool-behavior), для которой слова служат средствами, а целью является представление слушателю собственных приспособительных актов интроспектирующего. Для того чтобы быть в состоянии интроспектировать, «наблюдатель» должен быть в состоянии образовывать сигнификативные структуры, в которых объектами-знаками (или средствами) являются его собственные приспособительные акты и слова, служащие для их описания, а обозначаемым объектом (или целью) является желаемое наличие этих приспособительных актов для слушателя.

Для.Толмена даже самосознание, если и существует, то только для другого, поскольку оно в речи как высказывании доходит до него; из внутреннего отношения к самому себе через отношение к другому оно превращается бихевиористами в одну лишь данность для другого. Интроспекция и самосознание существуют будто бы только в сообщении, предназначенном для другого, т.е. фактически только в отчете, который испытуемый в лаборатории дает экспериментатору, как это мыслит Толмен, недаром помещающий главу об интроспекции в раздел своей книги, озаглавленный «Психолог в лаборатории».

Для того чтобы уточнить свое понимание интроспекции и выявить его отличие от понимания, установившегося в традиционной интроспективной психологии, Толмен исходит из установившегося у интроспекционистов различия двух форм интроспекции — «чистой» интроспекции и интроспекции «обыденной». Для их различения часто пользовались идущими от Астера (Aster) терминами «Beschreibung» и «Knudgabe» — описание и высказывание. Первое является, по мысли интроспекционистов, чистым непосредственным описанием «содержаний сознания» как таковых. В этой чистой интроспекции нужно не устанавливать значение своих представлений, мыслей и прочих явлений сознания, а лишь описывать их непосредственный состав. Мы бы сказали, что задача этой чистой интроспекции заключается в том, чтобы взять содержание сознания вне его предметной отнесенности. Интроспекционисты признавали эту форму единственно «чистой» формой ее, которая и должна культивироваться как основной метод психологии; это специфическая операция, требующая осбой тренировки.

В отличие от этой первой, другая форма — обыденная интроспекция (Kundgabe) — является просто отчетом наивного наблюдателя о том, что он осознает, представляет, мыслит и т.п. Здесь факт сознания берется в своей предметной отнесенности и определяется посредством нее.

Основное положение Толмена сводится к тому, что он признает интроспекцию только в этой второй ее форме, которую интроспекционисты отвергали как метод

Там же. С. 241.

Aster Е. van. Die psychologische Beobachtung und experimentelle Untersuchung von Denkvorgangen // Zeitschrift fur Psychologie. 1908. Bd. 49. S. 56-160.

психологии и от которой они стремились отмежевать свою чистую методическую интроспекцию, и отвергает эту последнюю.

Отличительная особенность обыденной интроспекции, простого отчета как высказывания (Kundgabe) заключается, с точки зрения Толмена, в том, что она не дает, не сообщает слушателю по существу ничего помимо того, что может быть дано поведением. «Это значит, что вместо того, чтобы интроспектировать и сообщать, о чем он думал, интроспектирующий мог бы (во всякомслучае теоретически) выразить свои мысли в актуальном поведении». Единственное дополнительное условие, необходимое для интроспекции, это, с точки зрения Толмена, чувствительность к социальным отношениям (sensibility to social relationsship). Но интроспекция не могла бы при всем том доставить слушателю ничего сверх того, что он мог бы извлечь из поведения; она не содержит ничего характеризующего содержание сознания как таковое. Первый же вид интроспекции — это «чистая выдумка, иллюзия, ничего — нечто, что никогда не имело и не может иметь места». И основание, в силу которого это утверждается, заключается в том, что вообще не существует или, во всяком случае, для науки не может, с точки зрения Толмена, существовать ничего внутреннего, субъективного — nothing «inside» private and mentalistic.

Здесь друг другу противостоят две в равной мере несостоятельные концепции. Бесспорно ошибочна прежде всего первая — традиционная интроспективная концепция. В основе ее лежала ложная предпосылка, что психический процесс или явление сознания может быть однозначно определено помимо и вне его отношения к независимому от него объекту. В действительности же в «чистой» своей непосредственности, будучи вовсе выключено из предметной отнесенности (что реально невозможно), явление сознания было бы вовсе неопределимо, так как лишь эта предметная отнесенность вычленяет его из мистической туманности чистого переживания.

Но не менее ошибочна и позиция бихевиоризма, который в противовес отрыву внутреннего, субъективного от внешнего, объективного пытается свести первое ко второму, т.е. вовсе отрицать внутреннее, субъективное. Тем самым бихевиоризм в конечном счете приводит к отрыву внешнего, объективного от внутреннего, субъективного. Между тем в действительности акт человеческого поведения не определим однозначно вне его отношения к психике, к сознанию. Однако это единство не есть тождество, позволяющее свести одно к другому.

Если в заключение окинуть единым взором все построение Толмена, получается очень поучительная картина, особенно если сопоставить его концепцию с исходными положениями Уотсона.

Прежде всего можно констатировать, что изучение поведения с внутренней неизбежностью приводит к признанию недостаточности и неадекватности исходной схемы «стимул — реакция», так как явно невозможным оказывается установление однозначной зависимости непосредственно между стимулами и реакциями. Однозначное определение не физиологической реакции, а подлинного акта поведения требует включения других — психологических — «детерминант». Вне соотношения с психологическими данными акт поведения не может быть однозначно определен. Это первый существенный вывод, который вынужден был признать бихевиоризм Толмена.

Второе, не менее существенное положение, к которому пришел бихевиоризм у Толмена, заключается в том, что основные понятия психологии сознания не могут и не должны быть устранены, но они должны и могут быть по-иному, объективно, определены. Весь вопрос в том, как это реализовать. В том, как это положение реализует Толмен, сказывается порочность бихевиористической концепции, из которой он исходит. Толмен правомерно требует, чтобы психологические понятия были определяемы функционально, исходя из объективных данных поведения. Но при этом он утверждает не единство внешнего и внутреннего, поведения и сознания, а сводимость второго к первому. Он утверждает, что сознание не вносит ничего нового, качественно отличного, что интроспекция ничего не может изменить в поведении.

Это эпифеноменалистическое утверждение, к которому Толмена обязывает его бихевиористическая вера, по существу лишает его возможности реализовать свое основное методическое требование: если осознание ничего не изменяет в объективном протекании поведения, то, исходя из объективных данных поведения, нельзя, очевидно, определить ни факта сознания, ни изменения его форм и проявлений. Таким образом, для того чтобы можно было реализовать основное методическое требование объективизма в психологии, за поборника которого выдает себя бихевиоризм, нужно не принять, а отвергнуть бихевиористическое отрицание реальной значимости сознания. Для того чтобы по внешнему протеканию поведения можно было определить его внутреннюю психологическую природу, психика, сознание должны существовать в подлинном смысле слова, т.е. не быть бездейственным эпифеноменом. Бихевиоризм — это не только не синоним объективизма в психологии, за каковой он себя выдает, это прямое отрицание условий его возможности.

Более пристальное изучение поведения заставило Толмена, исходя из поведения, развернуть всю систему психологии сознания. Но его бихевиоризм обязывает его при этом отрицать объективную действительность того сознания, тех психических процессов, которые он ввел в качестве «детерминант» поведения. Отрицается не только попытка интроспективной психологии оторвать внутреннее от внешнего и превратить сознание в самодовлеющий замкнутый внутренний мир; отрицается самое существование внутреннего. Установив, что «намерение» и «познание» — это чисто объективные понятия, функционально определяемые объективными данными внешнего поведения, что ничего внутреннего, субъективного не существует (nothing inside, private, mentalistic), Толмен продолжает: «Это мы, внешние, сторонние наблюдатели, открываем или, если угодно, выводим (infer) или выдумываем (invent) их в качестве имманентных дерминант поведения. Это мы, независимые, нейтральные наблюдатели, замечаем совершенно объективные свойства, имманентные поведению, и так случилось, что мы избрали для них в качестве общих наименований термины: «намерение» и «познание».

За психологическим псевдообъективизмом бихевиоризма скрывается, таким образом, явный гносеологический субъективизм.

Если традиционная интроспективная психология берет психику, сознание субъекта только в его отношении к нему самому, вне его отношения к другому, то бихевиоризм здесь берет «сознание» только в его данности другому, вне его отношения к себе, к субъекту: психологические термины лишаются всякого внутреннего психологического содержания. Эта точка зрения не менее ошибочна, чем та, против которой бихевиоризм борется.

Задача для бихевиориста заключается в том, чтобы исключить внутренние процессы сознания из изучаемого психологией субъекта. Но построить знание, да еще психологическое, без сознания оказывается, естественно, невозможным. Разрешение задачи, — очевидно, мнимое — находят в том, что переносят внутренние явления, акты сознания из исследуемого в исследователя и таким образом, сохраняя их в невыяв-ленном виде и фактически прибегая к ним в процессе исследования, выводят их из поля исследования. Это типичный для бихевиористической психологии прием, без которого она не могла бы быть построена. Он означает по существу неадекватность системы бихевиористической психологии ее предпосылкам, которые не могут быть в ней раскрыты.

Эта внутренняя раздвоенность бихевиоризма выступает особенно обнаженно, когда представители его пытаются ставить проблемы практики, из запросов которой бихевиоризм — «продукт делового американского ума» — возник. Практической целью изучения поведения признается «регулирование поведения» или «управление» им. Но сознательное регулирование невозможно там, где все сведено к реагированию. Если

22 Там же. С. 19. 402

поведение есть реактивный процесс, определяемый внешними раздражителями, то подлинное регулирование самим субъектом своего поведения оказывается невозможным; деятельность субъекта определяется не им: внешние раздражители определяют его реакции.

Осуществление регулирования поведения неизбежно предполагает в таком случае наряду с людьми реагирующими — других людей, способных не только реагировать, но и сознательно выбирать пути, по которым должна быть направлена деятельность человека. Здесь снова практически и грубо выступает то же самое раздвоение (уже выяснившееся в теоретическом плане) между исследователем — внешним, сторонним наблюдателем, у которого скрыто предполагается наличие внутренних процессов, — и испытуемым, у которого они отрицаются; снова, уже в практическом плане, предполагается наличие двух категорий людей. Таким образом очень резко обнажается социальный, классовый смысл этой теории, и снова выступают ее порочные исходные методологические предпосылки, в которых механицизм переплетается с изощренней-шим идеализмом.

В итоге приходится признать, что проблема соотношения сознания и поведения, остро поставленная ходом исторического развития психологической мысли, сколько-нибудь удовлетворительного решения у Толмена — как и вообще в зарубежной немарксистской психологии — не получила.

Проблема индивидуального и общественного в сознании человека (Психологическая концепция французской социологической школы)

Психология, оформившаяся в качестве экспериментальной дисциплины, выступила первоначально как естественная наука, тесно связанная с физиологией. Исследования по эволюционной психологии, получившие особое развитие под влиянием распространения дарвинизма, имели еще более ярко выраженный естественнонаучный характер. Психология в этих исследованиях выступила как биологическая дисциплина. В выросших на основе этих исследований теоретических концепциях психология принципиально трактовалась как биологическая наука. Однако связь человеческого сознания с социальными явлениями слишком очевидна, чтобы оставаться долго вовсе незамеченной. Вне марксистской науки вопрос о социальной природе человеческого сознания был в развернутой форме поставлен французской социологической школой.

Постановка этой проблемы у представителей французской социологической школы имеет предысторию. Тенденция связать психологию с социальными дисциплинами во французской науке не нова. Она идет еще от Сен-Симона. Ее воспринял от него и включил в свою позитивистскую концепцию Огюст Конт.

В своей классификации наук Конт, как известно, не отвел особого места психологии. Его отрицательное отношение к психологии как самостоятельной дисциплине было направлено в основном против интроспективной метафизической психологии, которую в его время насаждал во Франции Кузен (Cousin). О. Конт противопоставил этой психологии то положение, что психические процессы становятся объектом науки лишь постольку, поскольку мы устанавливаем и определяем их извне, в объективном наблюдении, и вскрываем вне их лежащие причины их возникновения и протекания.

Для реализации своего требования О. Конт не видел другого пути, как расчленение психологии на две дисциплины. Изучение психических процессов он относил и к анатомо-физиологии мозга, которая изучает их физиологические условия, и к социологии, которая изучает их характер, взаимосвязи и развитие в социальной среде. Таким образом изучение психологии составляет, по Конту, предмет, с одной стороны, дисциплины, которую можно было бы обозначить как психофизиологию. Над ней надстраивается психология, изучающая психику человека такой, как она складывается в результате социальной жизни в ее историческом развитии. Элементы психологии

дифференциальной включаются, наконец, Контом в ту дисциплину, которую он называет моралью.

В реализации этой тенденции у Конта можно констатировать определенную эволюцию. Сначала в «Курсе позитивной философии» (Cours de philosophic positive, 1837) психология является для Конта по преимуществу биологической наукой. Основной задачей при изучении психических функций является определение их локализации, их анатомо-физиологических условий. Они являются главным образом объектом анатомии и физиологии мозга. Социология является лишь надстройкой и завершением, долженствующим показать, как реализуются и видоизменяются в процессе исторического развития нравов, учреждений и наук те интеллектуальные и моральные диспозиции, которые определяются анатомо-физиологическими условиями.

В дальнейшем, с развитием социологической концепции Конта, в его воззрениях на психологию совершается все более радикальный сдвиг в сторону признания «ведущей» роли социального элемента. В «Системе позитивной политики» (1851) соотношение между биологическим и социальным оказывается обратным. Конт подчеркивает, что человек является по самой природе своей социальным существом и не может быть понят вне зависимости от социальной среды, которая его формирует; даже связь с его естественным окружением опосредствована ею. Психология в соответствии с этим включается им уже по преимуществу в социологию, в психосоциологию. Конт все решительнее становится на ту точку зрения, что лишь посредством социального изучения функций, их существования в реальных условиях социальной жизни, в различных исторически сложившихся формах социальной деятельности людей можно определить самые функции, их природу, число, взаимоотношения: лишь на этой основе можно опосредствованно начать устанавливать и локализацию функций.

Таким образом «социологическое» изучение психических функций становится ведущим. Биологическая проблематика анатомии и физиологии мозга, локализация функций оказывается вторичной, производной, подчиненной. На разных этапах развития своей системы, по-разному определяя относительную значимость каждого из этих компонентов психологии, Конт постоянно проводит ту тенденцию, что познание психологической функции предполагает и требует установления ее локализации в мозгу и определения социальных условий ее развития.

Признание социальной обусловленности психологии человека получило значительный отзвук во французской психологической литературе. Особенно явственно обнаруживаются эти социальные мотивы у одного из крупнейших французских психологов предыдущего поколения — у Рибо. Примыкая к ассоцианистам, придерживаясь в основном натуралистических тенденций, он неоднократно, однако, соединял с ними социальные мотивы. Разработав физиологическую, так называемую «моторную» теорию внимания, сводящую процесс внимания в основном к тем двигательным реакциям-установкам, которыми он обычно сопровождается, Рибо, однако, отличая от непроизвольного внимания внимание произвольное, объявляет его явлением «социологическим». Произвольное внимание признается «приспособлением к условиям высшей социальной жизни». «Легко доказать, — замечает он, — что до возникновения цивилизации произвольное внимание не существовало или появлялось на мгновение, как мимолетное сверкание молнии». «Труд составляет наиболее резкую конкретную форму внимания». Подобно этому в своей «Логике чувств» Рибо стремится показать, что в эмоциональной жизни есть два плана — один индивидуальный, который он относит к области физиологии и биологии, а другой — социальный; конечные вопросы «логики чувств» Рибо признает вопросами «собственно

Ср. Blondel Ch. Introduction & la psychologie collective. P., 1924 (CM. особенно часть I La psychologie de Cornte, Durkheim et Tarde).

Рибо Т. Психология внимания. СПб., 1892. С. 35. Там же. С. 36.

социологическими». Здесь он, таким образом, снова проводит тот же тезис, который им неоднократно формулировался, говоря, что психология начинает с биологии, но «конечное свое завершение получает в социологии».

Систематическую реализацию эти «социологические» тенденции получают под влиянием социологической концепции Дюрктейма и близкой к нему группы исследователей. В их исследованиях вместе с тем полностью проявляется методологическая порочность в понимании социального и его внешнего противопоставления индивидуальному и биологическому (которые неправомерно объединяются), явно проступающая уже в предшествующих концепциях (Конта, Рибо).

В отличие от английской социологической школы, представители которой (Тейлор, Фрезер, Ланг) исходили из предпосылки о неизменности человеческого интеллекта во все времена и у всех народов, французская социологическая школа (Дюрктейм и его продолжатели) рассматривает психологические функции как продукт общественного развития. Но эта «социологизация» психологии парадоксальным образом перекрывается у них психологизацией социологии. В поисках специфического самостоятельного объекта социологии, наличие которого необходимо Дюркгейму для того, чтобы превратить ее в самостоятельную дисциплину, Дюркгейм объявляет этим объектом «коллективные представления». Они, с его точки зрения, стоят за всеми социальными фактами, за всеми социальными установлениями. «Все социальное, — декларирует он, — состоит из представлений и, следовательно, является продуктом представлений». Таким образом, если в дальнейшем будет развиваться тот тезис, что представления, психика человека является продуктом социальности, то для правильной оценки этого тезиса нужно помнить, что его предваряет обратное положение, согласно которому самая социальность является продуктом представлений. Нужно поэтому признать, что Дюркгейм был по существу прав, когда, возражая против сделанного по его адресу упрека в материализме, доказывал, что более обоснованным было бы уже признание его теории спиритуалистической. Социальная обусловленность психики, таким образом, менее всего означает у него зависимость ее от производственных отношений, от реальных условий общественной жизни.

В своей концепции психики Дюркгейм решительно выступает против эпифеномена-лизма: психическое не сводимо к физическому и не является лишь бездейственным спутником его. Необходимо поэтому, заявляет он, признать автономию психологии по отношению к физиологии. С его точки зрения, эту автономию по отношению к физиологии психология приобретает, только опираясь на социологию. «В нас самих есть часть, которая действительно не находится в непосредственной зависимости от органического фактора: это все то, что представляет внутри нас общество. Общие идеи, которые религия или наука внедряют в наш ум, интеллектуальные операции, которые эти идеи предполагают, верования и чувства, которые составляют основу нашей моральной жизни, — все эти высшие формы психической активности, которые в нас пробуждает и развивает общество, не находятся на поводу тела, как наши ощущения и кинэстетические состояния. Мир представлений, в котором разворачивается социальная жизнь, как мы показали, надстраивается (surajoute) над своим материальным субстратом, а никак не проистекает из него».

«Согласно известной формуле, — пишет далее Дюркгейм, — человек двойственен. В нем имеется два существа: индивидуальное существо, основой которого является организм и круг деятельности которого в силу этого очень ограничен, и социальное существо, которое представляет в нас высшую реальность в интеллектуальном и моральном плане, которая доступна нашему наблюдению: Я имею в виду — общество». Таким образом Дюркгейм соединяет самые основы своей социологической концепции с неприкрытым дуализмом, для обоснования которого он и использует свою теорию. «Если человек, как неоднократно говорилось, двойственен, то это объясняет- Durkheim Е. Les Formes el6mentaires de la Vie Religieuse. P., 1912. P. 389.

ся тем, что над физическим человеком надстраивается (surajoute) социальный человек». Из этого Дюрктейм делает тот вывод, что «какие успехи ни сделала бы психофизиология, она никогда не сможет быть чем-то бблыпим, чем только частью психологии, потому что бблыпая часть психических явлений зависит не от органических причин». Но «из того, что генезис значительной части сознания не может быть объяснен психофизиологией, не следует заключать, что она сформировалась сама собой и что, следовательно, она недоступна для научного познания; из этого нужно вывести только, что она относится к другой позитивной науке, которую можно было бы назвать психосоциологией. Явления, составляющие ее предмет, имеют смешанную природу; они обладают теми же существенными свойствами, что и остальные психические факты, но они проистекают из социальных причин». Дюрктейм поэтому различает в психологии две дисциплины — психофизиологию и психосоциологию, причем приоритет, ведущая роль отдается последней; она по существу является подлинной психологией.

Расчленение психологии на две дисциплины — на психофизиологию и психосоциологию — является выражением неприкрытого дуализма дюрктеймовской концепции. Для Дюркгейма сложные формы психической жизни индивидуума необъяснимы вне социальных условий; это значит, что психология, достигнув известного момента своего развития, становится неотделимой от социологии. Вместе с тем и обратно, социология оказывается у него неотделимой от психологии. Как выше уже отмечалось, для Дюркгейма «все социальное состоит из представлений и, следовательно, является продуктом представлений». Но при этом он все же стремится отмежевать область социологии от психологии и доказать ее «автономию» и верховенство. Для этой цели ему служит понятие коллективных представлений, которое должно определить самостоятельный объект социологии. Коллективные представления, по Дюрктейму, независимы от индивидуумов и индивидуального сознания.

Основной свой аргумент в пользу независимости коллективных представлений от индивидуального сознания Дюркгейм строит по аналогии со своей аргументацией против эпифеноменализма. «Если, — говорит он, — не усматривают ничего необычайного в том, что индивидуальные представления, порожденные взаимодействием нервных элементов, не внедрены в эти элементы, что же удивительного в том, что коллективные представления, порожденные взаимодействием элементарных сознаний, из которых состоит общество (! — С.Р.), не проистекают непосредственно из этих последних и выходят за их пределы? Отношение, которое, согласно этой концепции, устанавливается между социальной жизнью и ее социальным субстратом, во всех отношениях аналогично тому, которое нужно допустить между физиологическим субстратом и психической жизнью индивидуумов, если не хотеть отрицать всякую психологию в подлинном смысле слова. Нужно, следовательно, и тут и там сделать те же выводы». Этот вывод в данном случае заключается в том, что коллективные представления «независимы от индивидов и индивидуальных сознаний».

Коллективные представления, к которым Дюркгейм сводит социальность и которые он противопоставляет индивидуальному сознанию как нечто «внешнее» по отношению к нему, это, очевидно, содержание «общественного сознания», идеология.

В концепции Дюркгейма тезис о социальной обусловленности человеческого сознания, с одной стороны, и о различии индивидуального и общественного сознания, психологии и идеологии — с другой, связан с идеалистическим пониманием социаль-ности: общество «состоит из сознаний» (см.

выше); социальность сведена к одной лишь идеологии, к коллективным представлениям. Реальные общественные, производственные отношения не учтены вовсе. Это во-первых. Во-вторых, признание социальной обусловленности человеческого сознания неразрывно связано у Дюркгейма с резко дуалистической концепцией: социальное в человеке внешне надстраивается (surajoute) над биологической природой человека; индивидуальное отождествляется с биологическим, с органическим; индивид — это, таким образом, организм, не личность. Этот

дуализм социального и биологического, социального и индивидуального, непонимание

того, что социальность для человека — не только внешний факт, что это отношения, в которые сам он включается и которые определяют его внутреннюю природу, — все это равно характерно как для Дюркгейма, так и для его предшественников Конта, Рибо и для его прямых продолжателей. Для них всех чуждой и недоступной остается та мысль, что человек — прежде всего естественное, природное существо, но самая природа его — продукт истории.

Специфические трудности связаны у Дюркгейма с его пониманием коллективных представлений как предмета социологии. В силу этого он, с одной стороны, признает их «внешними для индивидуальных сознаний», но при этом, с другой стороны, относит к области коллективных представлений все интеллектуальное содержание сознания. В результате психология сводится к идеологии, т.е., в конечном счете, они отождествляются. Эта принципиально неверная тенденция проходит и через все построения последующих психологов, примыкающих к социологической концепции Дюркгейма.

Дюркгейм совместно с Мауссом (Mauss) применил свою общую концепцию прежде всего для объяснения интеллектуальных функций. Гальбвакс (Halbwachs) распространил ее на учение о памяти, Блондель (Blondel), перекрещивая тенденции французской социологической школы с идеями Бергсона, применил аналогичные идеи к объяснению воли, а также восприятия и аффектов; под тем же углом зрения он построил концепцию патологического сознания; Леви-Брюль и Пиаже отразили аналогичные идеи в генетическом плане.

Дюркгейм исходит из того основного положения, что вся интеллектуальная жизнь человека является социальным продуктом. Общественная жизнь порождает в человеке способность познания и понимания природы. Той точке зрения, которая рассматривает «способности определять, умозаключать — дедуктивно и индуктивно — как непосредственно данные в организации (constitution) индивидуальной мысли», он противопоставляет тезис, согласно которому «методы научной мысли являются доподлинно социальными установлениями (institions sociales), генезис которых социология может восстановить и объяснить».

На анализе некоторых примитивных форм классификации Дюркгейм и Маусс стремятся доказать, что «первые логические категории были социальными категориями; первые классы вещей были классами людей, в которые включены были вещи». Все «категории мысли социальны не только по своему происхождению, но и по своему содержанию». Они были созданы по образу и подобию социальных явлений. «Мировое пространство было первоначально построено по образцу социального пространства, т.е. территории, которую занимает общество, и притом такой, какою общество себе ее представляет». Подобно этому «время выражает ритм коллективной жизни; родовое понятие было первоначально лишь другим аспектом идеи человеческой, общественной группы», а сила коллектива и ее воздействие на сознание послужили прототипом для понятия силы и причинности и т.д. То же относится к понятию субстанции, числа и т.д. Дюркгейм утверждает, что речь идет здесь не о внешних аналогиях, что порожденные социальными отношениями понятия имеют объективное значение как категории, определяющие познание реальности, потому что самая объективность научной мысли это не что иное, как накопленный в течение столетий опыт коллектива, как социально-организованный опыт. Он обосновывает этим субъективистическим (развитым у нас Богдановым) тезисом свою концепцию понятия.

Дюркгейм считает неправильным отождествление понятия и общей идеи (представ-ления). В их смешении он между прочим видит одну из основных ошибок Леви- Durkheim Е., Mauss М. De quelques fomies primitives de classification: Contribution, i letude de representations collectives // LAnnee sociologique. 1903. P. 1-2. Ibid. P. 67.

» Durkheim Е. Les fonnes elementaires de la Vie Religieuse. P. 628. Ibid. P. 617,

Брюля, приведшую его к утверждению о прелогичности примитивной мысли и резкому противопоставлению ее мышлению логическому. Сущность понятия, по Дюркгейму, вовсе не в его обобщенности (generalite), она заключается в его сверхличном характере. Понятие хотя бы относительно неизменно; оно универсально. Не обобщенность (generalite), а общность (соттипаМе) и сообщаемость (communicabilite) определяют, по Дюркгейму, сущность понятия. Противопоставляя, таким образом, обобщенность и общность-сообщаемость, он односторонне переносит центр тяжести исключительно на эту последнюю, совершенно не учитывая обратной зависимости — обобщенности как условия общности и сообщаемости. Будучи общим (соттип) для всех, понятие является и продуктом общества. Концепция Дюркгейма переворачивает далее это положение; она исходит из той мысли, что правильно и обратно: то, что является продуктом социальности, общественного опыта, является тем самым категорией, понятием, имеющим объективную, логическую значимость; объективность сведена к общезначимости.

В этой социологической концепции понятийного мышления элемент истины соединен с рядом ошибочных утверждений, в корне извращающих положительное значение социальной концепции логического мышления.

Положительным является признание определяющего значения социальности в генезисе логической мысли. Возникновение научных понятий, категорий — продукт общественно-исторического развития. Но значение этой социальной концепции мысли у Дюркгейма аннулируется психологизированной, идеалистической концепцией самой социальности. Самая социальность объявляется совокупностью «ментальных» явлений: «все социальное состоит из представлений и, следовательно, является продуктом представлений». Таким образом, с одной стороны, категории и понятия мысли признаются социальными образованиями по своему содержанию и объявляются продуктами социальности, а с другой стороны, самая социальность признается состоящей из представлений и объявляется продуктом представлений.

В силу идеалистического характера этой социологической концепции тезис о социальной природе мысли приводит к идеалистическому, субъективистическому пониманию категорий научного знания.

Ряд исследователей, принадлежащих или примыкающих к той же школе, распространили аналогичную трактовку на различные психические функции. В специальном исследовании о «социальных рамках памяти» Гальбвакс (Halbwachs) попытался реализовать «социологический» тезис в учении о памяти. Он утверждает, что наши воспоминания являются, собственно, не воспроизведением, а реконструкцией нашего прошлого на основе коллективного опыта и коллективной логики. Для того чтобы что-нибудь вспомнить, мы исходим из фактов и понятий, общих у нас с той социальной группой, к которой мы принадлежим, и восстанавливаем, что мы делали или видели, оперируя на основе заимствованных из социальной жизни рамок. Воспоминания — это представления, воспроизведенные образы, отнесенные к определенному моменту в истории нашей прошлой жизни, упорядоченные во временнбм отношении. Это упорядочение наших воспоминаний, впервые превращающее их в воспоминания в полном смысле слова, предполагает временную схему социального происхождения. Субъективная упорядоченность наших воспоминаний опирается на объективную упорядоченность социальной жизни коллектива, в который мы включены. Мы восстанавливаем наши воспоминания, исходя из фактов социальной жизни, к которой мы были приобщены, пользуясь для их временнбго упорядочения временными схемами, которые дает нам историческая жизнь, и руководствуясь той объективной логикой, которая устанавливает последовательность событий в силу объективной упорядоченности общественной жизни в школе, в профессиональной деятельности и т.д.

CM.: Halbwachs М. Les cadres sociaux de la memoire. P., 1925. 408

Общий тезис о социальных корнях и предпосылках работы памяти, восстанавливающей воспоминания о нашем прошлом, заключает в себе, бесспорно, зерно истины. Но при всем том Гальбвакс, несомненно, допускает ошибку, когда полностью сводит процесс воспоминания к опосредствованной социальными данными и схемами реконструкции нашего прошлого, стирая, таким образом, какую бы то ни было грань между воспоминанием нашего личного прошлого и реконструкцией исторического прошлого, свидетелями которого мы не были. В действительности процесс воспоминания является результатом теснейшего взаимопереплетения тех опосредствованных операций восстановления прошлого, о которых говорит Гальбвакс, с непосредственно всплывающими личными воспоминаниями.

Дюркгейм и его ученики то дуалистически противопоставляют общественное сознание индивидуальному, то сводят одно из них к другому; с одной стороны, идеология и психология резко дуалистически противопоставляются, отрываясь друг от друга, с другой стороны, они отождествляются. Дуалистический разрыв и тождество подменяют подлинное единство и различие между психологией и идеологией. У Дюркгейма при этом преобладает тождество, т.е. сведение индивидуального к общественному сознанию. В частности, изучение высших интеллектуальных функций целиком относится им к социологии и выключается вовсе из индивидуального психологического плана.

Блондель (Blondel), оставаясь в основном в рамках социологической концепции Дюркгейма, сделал поучительную попытку учесть специфику индивидуального сознания. Его общая концепция сводится по существу к следующему. Следуя сперва в основном за Огюстом Контом, Блондель различает «психофизиологию», или физиологическую психологию, и психосоциологию, или коллективную психологию, за которой он признает приоритет. Но, не ограничиваясь этим, он выдвигает в качестве основного своего тезиса то положение, что существует еще третья психология, которой не учел Конт и не видит Дюркгейм, а именно, психология индивидуальная, которая зависит от двух предшествующих, но выходит за их пределы. С точки зрения Блонделя, психология восприятия, памяти, воли, интеллектуальных и аффективных функций, словом, изучение любого психического явления распределяется между тремя дисциплинами — между коллективной психологией, психологией «специфической», т.е. физиологической, которая изучает черты психических явлений, общие для всего человеческого рода, и индивидуальной психологией. Между этим тремя дисциплинами распределяется прежде всего психология восприятия». Изучение восприятия, по Блонделю, должно начаться исследованием в плане «коллективной психологии»; она должна определить и отделить то в восприятии, что в нем изменяется от эпохи к эпохе в связи с развитием коллективов и цивилизаций; инвариантный остаток, независимый от процесса исторического развития, должен быть, в свою очередь, расчленен на два компонента: один, определенный физиологическими свойствами, общими всем людям, и другой, обусловленный дифференциальными психологическими особенностями отдельного индивидуума. «Генетическое», т.е. обобщенное, восприятие, поскольку оно выражается в понятии, в слове (восприятие человека, книги, стола и т.д.), или, точнее, этот аспект или компонент восприятия, относится к коллективной психологии. Восприятие же не родовое — человека или книги вообще, — а индивидуализированное восприятие вот этого индивидуального человека или вот этой книги, т.е. восприятие в этом индивидуализированном своем аспекте или компоненте, требует учета индивидуального опыта и индивидуального развития воспринимающего субъекта; оно поэтому лежит в плане индивидуальной психологии. Наконец, восприятие в чувственной определенности его сенсорных качеств и формы — это общий для всех людей, определенный физиологической организацией человека видовой объект физиологической психологии. Таким образом единое восприятие расчленяется на ряд

Blondet Ch. Introduction k la psychologie collective. P., 1928. Ch. 1.

внешне друг на друга наслаивающихся пластов, каждый из которых изучается другой дисциплиной.

Точно так же трактуются память, аффекты, воля. «Изучение памяти, — пишет Блондель, — нужно распределить между коллективной психологией, психологиями физиологической и дифференциальной». Аналогично в отношении эмоций и чувств «коллективная психология предваряет как дифференциальную психологию, так и психологию специфическую» (физиологическую. — С.P.).

О. Конт относил аффективность к сфере только индивидуального, а интеллект и волю — к сфере только коллективного. Блондель отказывается от проведения такого разреза через человеческую психологию для разделения в ней индивидуального и коллективного, но вместо него он проводит другой, который проходит через все функции.

Порочность дуалистического разрыва индивидуального и социального, которые оказываются одно вне другого, сказывается особенно ярко на концепции воли. Проблеме воли Блондель посвятил особую работу». Воля обозначает, по Блонделю, освобождение индивида от биологической, органической детерминированности и переход к детерминированности социальной. В результате «сознание как бы повисает между органической жизнью и жизнью социальной». Социальная жизнь мыслится им как нечто внешнее по отношению к органическим основам индивидуальной жизни. Поэтому «с этой точки зрения рефлекс перестает быть одним концом в цепи, в которой волевой акт был бы другим концом». Между волевым действием и рефлекторными движениями идеалистически порывается всякая генетическая связь — они относятся к разным сферам. Социальная природа волевого акта означает, с этой точки зрения, отрыв его от органических, биологических основ. Вместе с тем, поскольку социальность мыслится как нечто внешнее по отношению к индивидууму, социальная детерминированность волевого акта превращается в подчинение внешней необходимости, или принуждению, но исходящему не из условий естественной, а из условий социальной жизни — «в послушание» (obeissance).

Сущность воли и ее генезис заключаются для Блонделя в смене естественной необходимости природной жизни необходимостью иного рода — социальным принуждением. «Для огромного большинства людей воля — это пассивное послушание коллективным императивам». Превратив волю индивида в подчинение внешнему социальному принуждению, Блондель спешит ограничить свой тезис, вводя совершенно неприкрыто различие между «массой» и «избранными» (lelite). По определению Блонделя, масса — это та огромная людская толпа, которая «хочет в готовом виде полученной волей», это «в известном смысле пчелы улья; они идут от жизни к смерти по темным путям, которые общество им предначертало, следуя воле, имеющей едва выраженный личный характер, являющейся лишь эхом коллективных императивов, своего рода социальным приспособлением, в котором меньше размышления, чем дисциплины». Поэтому «воля людей пропорциональна числу и интенсивности их предрассудков». Но, построив всю свою концепцию применительно к «пчелам улья», к массе, к людской толпе, Блондель не может примириться с тем, чтобы ту же концепцию распространили на него и ему подобных. Он выделяет «избранных» (lelite): для них общие законы не писаны. У них есть воля, которая не сводится к послушанию.

Попытка избежать поглощения индивидуального сознания общественным сознанием привела Блонделя к своеобразным выводам о природе сознания и его отношении к психике. Общественная жизнь обусловливает организацию мышления в понятиях, без которых невозможно было бы объективное познание, так же как организацию нашего поведения. Но вместе с тем она «производит своего рода вычитание в индивидуаль-» Blondel Ch. Les volitions //Trait6 de psychologie. 1923. Vol. II. P. 333-425. 12 Ibid. P. 391.

ных сознаниях». «Для того чтобы включиться в коллективные схемы, дискурсивные или моторные понятия, значимые для всех состояния сознания, очевидно, не могут не потерять нечто из того, что составляло их первичную индивидуальность (individualite originals)». «Душевное состояние, которое объективировалось в специализированных аффективно-моторных реакциях и выражено в речи, равно индивидуальному состоянию минус именно то, что составляет его существенную индивидуальность». «Под влиянием этого постоянного коллективного давления (разрядка моя. — С.P.), особенно осязаемого в форме речи, это элиминирование индивидуального стало непосредственной, спонтанной и естественной реакцией сознательной деятельности». Как у Фрейда, у Блонделя основной механизм сознания — это вытеснение; социализированным сознанием вытесняется все подлинно индивидуальное содержание нашей психики.

«Отсюда, — заключает Блондель, — получается следующий парадоксальный с чисто психологической точки зрения вывод: наша сознательная жизнь проходит в том, что мы заблуждаемся в истинной природе нашего индивидуального психизма (psychisme) и ищем себя там, где нас нет». Но «чем более наше «я» стремится уяснить себе самого себя и осознать свои душевные состояния, чем более оно упорядочивает себя таким образом, тем более оно теряет свои единичные, исключительные черты и переходит в сумме элементов, концептуализированных, универсализированных и, следовательно, деперсонализированных. Это большая иллюзия со стороны сознания воображать, что оно вполне овладело собой, когда оно разложило себя на понятия и прикрылось дискурсивной формой». Ссылаясь на Бергсона, Блондель отмечает практическое значение этой «иллюзии» для нужд социальной жизни и совершенно в духе Бергсона продолжает: «Но со спекулятивной точки зрения, она была и остается гибельной, поскольку, будучи навязанной психологии, она привела к тому, что психология сделала предметом своих исследований душевные состояния в той стадии, на которой индивидуальная психика утеряла часть или всю свою оригинальность и чистоту; психология, таким образом, была отклонена от своей истинной задачи».

«Нормальное сознание» в противоположность патологическому — это социализиро-ванное сознание. «Социализация» сознания мыслится как «редукция», являющаяся результатом устранения («элиминации») индивидуальных психологических моментов «чистой» психики, их перехода в область бессознательного. «Патологическое сознание» («la conscience morbide») трактуется как сознание, не поддающееся социализации в силу того, что «чистая» психика («la psychologique pure») в нем не исчезает, не переходит более в бессознательное, что отголосок индивидуальных психических состояний в нем полностью сохраняется. Сознание и «чистая» психика, которая признается истинным объектом психологии, друг другу противопоставляются. Социализированное сознание, согласно Блонделю, лишь прикрывает и искажает внутреннюю природу глубинного человека, в своей природной индивидуальности не тронутого социальностью. «Социологическая» концепция Блонделя тесно смыкается, таким образом, с идеями отчасти Фрейда, отчасти Бергсона, сочетающимися с социологической концепцией Дюрктейма. Неправомерное по существу отождествление социализированного сознания общественного индивидуума с общественным сознанием, с «коллективными представлениями», с идеологией неизбежно приводит к тому, что индивидуальная «чистая» психика должна быть «элиминирована» из сознания и «редуцирована» к бессознательному или подсознательному.

Соединение в психологии «социологических» идей Дюрктейма с идеями Бергсона и Фрейда имеет свою внутреннюю логику. Получающаяся в результате этого

Blondel Ch. La conscience morbide: Essai de psychologie grale. P., 1928. P. 266. Ibid. P. 267. Ibid. P. 268. Ibid. P. 269.

соединения концепция нашла широкий отклик и значительное распространение во французской психологии. Отзвук тех же идей явственно слышен в руководящих статьях фундаментального французского «Nouveau Traite de Psychologie», издаваемого Дюма (Dumas) с участием крупнейших психологов Франции. Так, Баллон (Н. Wallon) исходит из того, что вся система представлений, посредством которых сознание формирует то, что им осознается в своих процессах, заимствована индивидуумом у коллектива, к которому он принадлежит; оно поэтому не в состоянии схватить самое интимное и личное в них. Основываясь на этом, он, со ссылкой на Блонделя, утверждает, что «свидетельство сознания не будет признано психологом как адекватное выражение психической реальности». «Таким образом, область психологии не только не отождествляется с сознанием, она остается чуждой для всего, что в его содержании имеет не индивидуальное происхождение». Поскольку социализированное сознание человека строится на элиминации всего индивидуального и на редукции его к подсознательному, то подлинный объект психологии, изучающей психику индивидуума, должен быть, согласно концепции этой статьи Баллона, восстановлен путем элиминирования сознания. Для того чтобы добраться до подлинной природы человека, психология должна извлечь его из социальных отношений и выключить все то, что имеет социальное происхождение.

На основе внешнего противопоставления индивидуального и социального этот вывод неизбежен: либо психика индивидуума отождествляется с общественным сознанием, с идеологией, либо она элиминируется из сознания в область беси подсознательного, или, точнее, сознание индивидуума сводится к общественному сознанию, к идеологии, и тем самым его психика выключается из его сознания как из чего-то чуждого (etranger). Учет воздействия социальности на сознание индивидуума осуществляется с тем, чтобы элиминировать то, что относится за ее счет. Принципиальная несостоятельность такой концепции для нас очевидна.

Очень поучительна попытка Блонделя размежевать долю социального и индивидуального в трактовке интеллектуальных функций. Для Дюрктейма общество создает понятия, содержание мысли и рамки этой мысли, общие принципы или категории познания; общество создает и все интеллектуальные функции — классификации, абстракции, обобщения и т.д. Блондель возражает против такой «социализации интеллекта», согласно которой все категории являются в самом своем содержании не чем иным, как переносимым и на все явления природы, обобщенным выражением социальной жизни, социальных взаимоотношений.

Поскольку первичным, примитивным выражением социальной жизни является религиозная идеология народа, Дюрктейм считает, что наука произошла от религии. В таком понимании генеалогии научного знания, помимо всего прочего, явно сказывается то, как мало в социологической концепции интеллектуальных функций учитывается объективность, адекватность научного знания. Явный субъективизм такой концепции и служит отправным пунктом критических соображений Блонделя. «Каким образом, — спрашивает он, — неадекватное представление об обществе может, будучи распространено на мир, в результате обобщения объективно иллюзорного содержания, дать точное знание мира, способное эффективно ориентировать наше действие и быть реально применимым к вещам?» В связи с этим Блондель отмечает — и в этом основное его возражение против Дюрктейма, — что «Дюрктейм заведомо и намеренно пренебрегает целой областью интеллектуальной деятельности примитивов, областью для них бесспорно капитальной, так как она является жизненной необходимостью», именно, трудовой деятельностью, техникой. Практическая, экономическая сторона жизни существует наряду с культовой. «Почему всю честь развития человеческого

Wallon Н. De probifeme biologique de la conscience // Nouveau Trait des Psychologie. P., 1930. Vol. 1. Ibid. P. 329. (В дальнейшем Валлон проделал значительную эволюцию и в настоящее время пришел к диалектическому материализму.)

интеллекта относить только за счет последней и не спросить себя, не играет ли некоторой роли и первая? Ибо, в конце концов, обрабатывать землю, охотиться, заниматься рыболовством — это акты, которые, создавая контакт с реальностью, могут пробудить любознательность и дать возможность ее познать». «Существует, — говорит Блондель, — такая форма интеллекта технического и производственного (technicienne et fabricante), целиком применяющегося к материи, которая в самом своем источнике изъята из воздействия социальной среды». Он прибавляет, что эта форма интеллекта имеет существенное значение, так как объективное научное познание, повидимому, по крайней мере отчасти обязано ей своим происхождением.

Таким образом, Блондель выдвигает как будто правильный тезис о роли трудовой производственной деятельности в формировании интеллекта. Но показательным для существа его «коллективной психологии» является то, что признание интеллекта, связанного с трудовой производственной деятельностью, находящегося в контакте с реальностью и дающего объективное ее познание, требует, по Блонделю, изъятия этой формы интеллекта из сферы социального воздействия. Пытаясь конкретизировать и обосновать это положение в историческом плане, он прибегает к следующим соображениям. История будто бы свидетельствует о том, что жизнь австрийских народов, например, проходит через две различные фазы: население то собирается вместе, и тогда оно совершает религиозные, культовые церемонии, то оно рассеивается и разбредается в разные стороны, занимаясь охотой, рыболовством и т.д. Блондель замечает, что, согласно концепции Дюркгейма, интеллектуальная, духовная деятельность племени или класса должна была бы достигать высшего своего уровня в первые фазы, когда люди собирались вместе и жили наиболее интенсивной социальной жизнью; в эти периоды должны были зародиться в недрах коллектива первые понятия, которые люди составили себе о себе самих и о природе, — первые зародыши науки. В противовес этому Блондель настаивает на том, что наиболее существенную роль в генезисе интеллекта играют периоды действенного контакта с реальностью, когда социальная жизнь как бы размыкается и индивидуум возвращается к своей изолированности.

Характерно, что если он вводит в генезис интеллекта действенный контакт с реальностью, то этот контакт с реальностью у него даже во временнбм отношении противопоставляется контакту с социальной средой — новое проявление порочности этой «социологической» концепции.

В связи с этими рассуждениями Блонделя Гальбвакс, защищая позиции Дюркгейма, вступил в поучительную полемику с Блонделем. Он доказывает, что Блондель неправомерно суживает роль социальности: «никакой контакт индивида, отрезанного от общества, с природой не приносит научного познания». «Никакое научное познание невозможно вне общества». «Не существует ученого, который открыл бы что-нибудь существенное, не освоив предварительно значительную часть научных знаний, накопленных обществом.

Таким образом, не контакт с природой, а общество, в связи с новыми контактами, которые у его членов устанавливаются с природой, расширяет, ограничивает, кор-регирует и преобразует свои понятия».

В этом споре Дюркгейма — Гальбвакса — Блонделя каждый выдвигает правильное положение, чтобы прикрыть им ложный тезис. Роль производственной деятельности и контакта с реальностью в генезисе познания бесспорна, но в корне ошибочно, будто, как считает Блондель, познание порождается выключенным из социальности изолированным индивидуумом, будто оно совершается вне общественного опосредствования. Несомненно, что контакт с природой, приводящий к научному познанию, опосредство-ван обществом и вне общества познание и развитие интеллектуальных функций

Halbwachs М. La psychologie collective daprfes С. Blondel // Rev. philosophique de la France et de Itranger. 1929, № 5-«.

невозможны, но в корне ошибочно, будто, как утверждают Дюркгейм и Гальбвакс, категории познания порождаются только общественным контактом, будто категории в своем содержании отражают первично лишь отношения между членами общества и затем переносятся на природу.

В основе безысходности этого лишенного принципиальной четкости спора с обеих сторон лежит ложная альтернатива: либо научное познание осуществляется на основе контакта индивидуума с реальностью, вне общества, либо оно осуществляется в результате общественного контакта, независимо от контакта с реальностью. И в том и в другом случае ошибочно предполагается, что контакт с природой и контакт с обществом внеположны. Весь этот спор снимается лишь осознанием того основного положения, что отношение к природе опосредствовано у человека его общественными отношениями к другим людям, а его общественные отношения к другим людям осуществляются через посредство его отношений к предметному миру природы.

В генетическом плане идеи французской социологической школы получили значительное отражение в работах Леви-Брюля о примитивной психике и Пиаже о мышлении ребенка.

В своем исследовании примитивного мышления Леви-Брюль в основном исходил из концепции Дюркгейма, в которую он вносит, однако, некоторые изменения. У Дюркгейма Леви-Брюль заимствует прежде всего понятие «коллективных представлений», на которых он сосредоточивает все свое исследование примитивного мышления. Но в то время как Дюркгейм постулирует в качестве носителя коллективных представлений коллективного субъекта, сознание которого надстраивается над сознанием индивидуальных субъектов, Леви-Брюль отказывается от этой метафизической гипотезы. Коллективные представления у него — не представления коллективного субъекта, а представления индивида, установленные коллективом. Но так же как у Дюркгейма, и у Леви-Брюля «коллективные представления» — это идеология, содержание «общественного сознания». Поэтому связанный с отказом от метафизики коллективного субъекта перенос коллективных представлений в индивидуальное сознание означает по существу установление механического тождества между содержанием общественного и индивидуального сознания; оно означает сведение психологии к идеологии или идеологии к психологии. С другой стороны, к идеологии же, как и Дюркгейм, Леви-Брюль сводит и социальность. Он прямо заявляет: «Самые учреждения и нравы в основе своей являются не чем иным, как известным аспектом или формой коллективных представлений».

Таким образом, тезис о социально-исторической обусловленности сознания у Леви-Брюля фактически означает сведение психологии к идеологии.

Религиозную идеологию «примитивных» народов Леви-Брюль и избирает в качестве материала для своего исследования мышления, и именно потому, что он изучал мышление «примитивных» народов в идеологии, а не в операциях их реального мышления, связанного с их трудовой практикой, он пришел к тому выводу, что все мышление «примитивного» человека прелогично и мистично, непроницаемо для опыта и нечувствительно к противоречиям, т. е» что у него, собственно, нет вообще подлинного мышления, сколько-нибудь адекватно отражающего объективную действительность.

Леви-Брюль не может не признать, что «примитивный» человек, мышление которого он характеризует как непроницаемое для опыта и нечувствительное к противоречиям, весьма способен, однако, избегать противоречия, когда этого требует действие. Он признает мимоходом и несомненное умение «первобытного» человека в своей трудовой деятельности очень искусно учесть на основе опыта причинные зависимости между явлениями. Но все эти проявления интеллекта в трудовой деятель- Levy-BrUhl L. Les fonctions mentales dans les societes inferieures. P., 1910; La mentalite primitive. P.. 1922: Lime primitive. P., 1927; Le Sumaturel et la Nature dans la mentalite primitive: La Mythologie primitive. P., 1927; Первобытное мышление. M» 1930; Сверхъестественное в первобытном мышлении. М., 1937.

ности человека на ранних стадиях общественного и культурного развития Леви-Брюль сводит исключительно к чутью, к интуиции и навыкам, по существу, к инстинктам.

Отрицая интеллектуальный характер трудовых операций «примитивного» человека и не признавая у него наличия даже элементарных форм подлинного интеллекта, Леви-Брюль, по существу, выключает своего «примитивного» человека — даже как начальную стадию — из истории умственного развития человечества. Он превращает, таким образом, народы, находящиеся на ранних стадиях социально-исторического и культурного развития по отношению к передовым по своему общественному и культурному развитию народам, как бы в особую расу, пусть и объединяющую представителей различных национальностей. В этом заключается реакционная политическая сущность учения Леви-Брюля.

Выявляя качественные различия «примитивных форм сознания примитивного человека», под которым Леви-Брюль разумеет без всякой более точной исторической дифференциации представителей различных ранних общественных формаций, он превращает эти различия во внешнюю противоположность двух гетерогенных, друг другу противопоставляемых структур. При этом вовсе не учитывается то, что в процессе исторического развития более ранние формы сознания были и подготовительными стадиями в развитии последующих.

Дюрктейм так же, как и Леви-Брюль, признает, что «в ходе истории друг за другом следовали различные типы сознания (types de mentalite)». Но он возражает против того, что «Леви-Брюль, стремясь прежде всего к тому, чтобы дифференцировать это (примитивное. — С.Р.) сознание (mentalite) от нашего, доводит порой эти различения до прямой антитезы. Примитивное религиозное мышление, с одной стороны, современная научная мысль, с другой, противопоставляются, как если бы это были две противоположности: здесь неограниченное господство принципа тождества и верховенство опыта, там будто бы почти полное безразличие к экспериментальному доказательству (к опытным данным) и к противоречию. Мы же, наоборот, — пишет Дюрктейм — думаем, что эти две формы человеческого сознания, как бы ни были они различны не только не происходят из двух разных источников, но произошли именно одна из другой и являются двумя моментами единой эволюции. Мы установили, что самые основные понятия человеческого разума, понятия времени, пространства, рода и вида, силы и причинности, личности, словом, все те понятия, которым философы дали наименование категорий и которые господствуют над всей логической жизнью, возникли в недрах религии. Наука заимствовала их у религии. Между этими двумя стадиями интеллектуальной жизни человечества нигде нет перерыва непрерывности». «Если, — продолжает Дюркгейм, — человеческое сознание изменялось со сменой времен и общественного строя, если оно развивалось, то при этом различные последовательные типы его проистекали один из другого. Наивысшие и наиболее поздние формы не противополагаются наиболее примитивным и низшим формам, а происходят из них».

Таким образом, в противоположность Леви-Брюлю, который фактически упразднял всякую преемственность в умственном развитии человечества, Дюркгейм отстаивал полную его непрерывность. Основной тезис о социальном происхождении научного мышления превращается у него в утверждение, что корни и истоки науки заключаются в религии. Религия для Дюрктейма — первичное социальное явление; научное мышление социально потому, что оно формируется в недрах религии и происходит из нее.

Подчеркивая, что идеологическое религиозное мышление ставит себе целью дать объяснение мира, Дюркгейм выдает теоретическое мышление, науку за прямое продолжение идеологического мышления религии.

Несомненно, что позиция Леви-Брюля, который отрицает наличие у своего «примитивного» человека даже элементарных интеллектуальных операций, учитывающих объективные условия конкретной ситуации, и признает у них существование идеологии, включающей в себя космологию, попытку объяснения мира, — несостоятелыю. Но не менее неправильна, конечно, и прямо реакционна концепция Дюркгейма, которая ведет генеалогию теоретического мышления науки по прямой, непрерывной линии от идеологического мышления религии.

В статье, посвященной этому спору между Леви-Брюлем и Дюркгеймом, Пиаже попытался разрешить возникшую между ними коллизию различием функции и структуры.

«Функция, — пишет Пиаже, — может оставаться общей на всех стадиях эволюции, тогда как структура или орган изменяются. Так, все живые существа ассимилируют. Это есть неизменная функция, основа жизни. Но одни имеют желудок, другие — нет; органы, структура ассимиляции меняются бесконечно». С точки зрения Пиаже, правыми окажутся и Дюркгейм, и Леви-Брюль, если признать, что утверждение первого о непрерывности умственного развития человечества относится к функциям мысли, которые на всем протяжении исторического развития остаются тождественными, а позиция Леви-Брюля, противопоставляющего примитивное и современное мышление как противоположности, относится к структуре мышления.

Таким образом, структура и функция мысли у Пиаже разрываются; качественные различия, доведенные до антитезы, относятся за счет одного, а единство, превращенное, таким образом, в тождество, — за счет другого. Между тем подлинное решение вопроса о соотношении последовательных этапов исторического развития сознания должно, очевидно, заключаться в том, что все историческое развитие сознания является единым процессом, внутри которого выделяются качественно различные ступени; каждая предыдущая ступень, противополагаясь последующей в своей качественной специфичности, является и подготовительной ступенью к ней, а всякая последующая, будучи также качественно отличной от предыдущей, возникает, однако, на ее основе. При этом структура и функция развиваются всегда в единстве и взаимосвязи,

Те же самые соображения относятся в основном к той концепции развития мышления ребенка, которую в своих ранних работах развернул Пиаже, как сам он указывал, под непосредственным влиянием «социальной психологии» Блонделя и Леви-Брюля.

Непроницаемость для опыта и нечувствительность к противоречиям в такой же мере характеризуют мышление ребенка в этих работах Пиаже, как и мышление «примитивного» человека у Леви-Брюля. И тут и там «партиципация» заменяет логические принципы тождества и противоречия.

Основные положения Леви-Брюля осложнены еще у Пиаже элементами психоаналитической концепции. Эгоцентрическая мысль ребенка трактуется в ранних работах Пиаже как промежуточная ступень между мыслью аутистической и разумной. Но в то время как аутистическое мышление определяется тем, что оно не подчиняется принципу реальности, эгоцентрическое мышление в первоначальном его понимании у Пиаже определяется в первую очередь тем, что оно не подчиняется принципу социальности; оно несообщаемо. Элементы психоаналитической концепции перекрываются концепцией французской социологической школы. Свое раннее исследование о детском мышлении Пиаже заканчивает утверждением, что «настанет день, когда мысль ребенка по отношению к мысли нормального цивилизованного взрослого человека будет помещена в ту же плоскость, в какой находится примитивное мышление, охарактеризованное Леви-Брюлем, или аутистическая, символическая мысль, описанная Фрейдом и его учениками». Поставив себе целью выявить качественное своеобразие детской мысли, Пиаже,

PiagelJ. Logique genetique et sociologie // Rev. philosophique. 1928. N 3-4.

CM.: Piaget J. 1. Le Langage el la Pensee chez lEnfant. NeuchStel, 1923. II. Le Jugement et ie Raisonnement chez 1Enfanl. NeuchStel, 1924. (рус. пер. этих работ: Пиаже Ж.. Речь и мышление ребенка. М.: Госиздат, 1932).

так же как Леви-Брюль, довел это различие примитивной, эгоцентрической и синкретической мысли ребенка, с одной стороны, и социализированной зрелой мысли, с другой, до голой противоположности двух структур: нужно выйти из одной для того, чтобы войти во внешнюю ей другую. Последующая и предыдущая стадии определяются различными, противоположными тенденциями, так что нужно вытеснить одну для того, чтобы могла установиться другая. Всякое подлинное развитие, которое предполагает возникновение последущей стадии из или на основе предыдущей, таким образом упраздняется. Синкретическое мышление ребенка представляется только как противоположность зрелой мысли; оно не выявляется и как подготовительная к нему ступень, из которой вырастает или на основе которой формируется зрелое научное мышление взрослого.

Решающую роль в развитии логической мысли у ребенка играет, по Пиаже, «социализация». Но первоначально мышление ребенка эгоцентрично. Эгоцентризм непосредственно заложен в природе ребенка. Это первичный биологический факт. Ребенок первоначально — не социальное существо. Процесс его социализации происходит под напором окружающей ребенка социальной среды, которая постепенно вынуждает ребенка приспособить свою мысль к мысли окружающих и вытесняет из него заложенный в его природе эгоцентризм. При этом социальные влияния, внедряясь в «психологическую субстанцию ребенка», «деформируются живым существом, которое им подвергается».

При этом социальность в концепции Пиаже сводится в основном к контакту сознаний, к столкновению или «сотрудничеству», в плане мысли.

В целом анализ «социальной» психологии различных представителей французской социологической школы представляется нам весьма поучительным.

Представители идеалистического французского социологизма столкнулись с проблемой взаимоотношения социального и индивидуального в сознании человека, но не справились с ней. Они либо психологизируют общественное сознание, ошибочно трактуя его как результат взаимодействия отдельных индивидуальных сознаний, либо, наоборот, представляют содержание индивидуального сознания просто как проекцию в психику человека объективного содержания коллективных представлений, идеологии, понятий, сложившихся в результате общественно-исторического развития. По большей части обе эти точки зрения сочетаются: с одной стороны, психологизируют содержание общественного сознания, систему идей, сложившихся в ходе исторического развития, выводя его из общения, из контакта индивидуальных сознаний между собой, и в то же время, с другой стороны, превращают сознание индивида в проекцию общественного сознания.

В основе этого превратного представления о соотношении индивидуального и общественного сознания лежит ошибочное идеалистическое представление об отношении сознания и бытия. Когда общественное сознание — идеи, понятия, фиксированные в языке, в науке, рассматриваются как продукты взаимодействия индивидуальных сознаний, не учитывается, что в действительности объективное содержание языка, науки определяется общественным бытием, общественной практикой. Когда индивидуальное сознание представляется попросту проекцией идеального содержания общественного сознания, то в основе этого представления опять-таки лежит отрыв сознания индивида от его собственного материального бытия, от реального процесса его жизни. Жизнь индивида определяет его отношение к общественным идеям, порожденным ходом исторического развития и получившим господство в данном обществе. Какие идеи и как именно действительно вос- Мы не останавливаемся подробнеее на концепции Пиаже и ее критике. В этом нет нужды, поскольку современные работы Пиаже движутся уже в существенно ином направлении.

14. Рубинштейн С.Л. 417

принимает человек, будет зависеть от реального содержания его жизни. Нельзя, минуя бытие — общественное и личное, — ни выводить общественное сознание, идеологию, идеи, порожденные общественным бытием, из контакта индивидуальных сознаний, ни трактовать сознание индивида, в котором общественное и личное даны в теснейшем взаимопроникновении, как простую проекцию общественного сознания, независимо от реальной жизни индивида.

О так называемой «психофизической проблеме» в истории зарубежной философии и психологии

На протяжении последних столетий в качестве центральной философской проблемы психологии неизменно фигурирует так называемая «психофизическая проблема». В качестве последней выступает проблема отношения психических явлений к другим явлениям материального мира.

В начальный период развития современного естествознания, когда оно охватывало лишь неорганическую природу, материальный мир выступал перед философской мыслью как мир физического, который в то время сводился к механической форме движения (а у Декарта — к одной лишь протяженности как основному свойству материального мира). Органическая природа и особенно высший продукт развития органической материи — мозг — не стали еще в ту пору предметом углубленных естественнонаучных исследований. В этих условиях понятие материального свелось для философии к понятию физического, а вопрос о взаимоотношениях психических явлений и других явлений материального мира — к отношению или противопоставлению психического и физического; он принял форму психофизической проблемы. При этом психическое, не став еще предметом естественнонаучного исследования, представлялось как дух, обращенный на самого себя. Когда материальный мир выступил, таким образом, лишь в своих элементарных формах — неорганической природы, а психическое — в высших, наиболее сложных и производных своих формах, — в самосознании, между этими двумя полюсами неизбежно образовалась непроходимая пропасть — внешнее дуалистическое противопоставление психического, духовного материальному, физическому. Дуализм, к которому таким образом приходили, еще усугублялся навыками метафизического мышления, характерными для философии ХУП-ХУШ вв. Оперирование абстрактными понятиями психического и физическго неизбежно приводило к выводу, что психическое — это не физическое, а физическое — это не психическое. В результате дуализм, обусловленный в XVIII в. состоянием научного знания, еще более заострился. Мир оказался расколотым на две чужеродные сферы. У Декарта они выступают в виде двух субстанций — материальной и духовной. Идущий от Декарта дуализм двух субстанций получил затем у Локка новое, эмпиристическое выражение в противопоставлении двух видов опыта — внешнего и внутреннего.

При формировании экспериментальной психологии во второй половине XIX столетия крупнейшие представители тогдашней психологии исходят из дуалистических установок. Джемс прямо заявляет, что в своем противопоставлении психических и физических процессов он стоит на локковских позициях. То же можно сказать о Титченере в первый период его научной деятельности.

С развитием исследований физиологии нервной системы и органов чувств в первой половине XIX столетия в постановке исходного вопроса совершается существенный сдвиг: психофизическая проблема, которая касалась первоначально отношения психических явлений в человеке к физическим явлениям в окружающем мире, принимает специальную форму психофизиологической проблемы, вопроса

Об индивидуальном и общественном сознании см. выше, в разделе о сознании. См. его основной психологический труд: James W. The pinciples of psychology. L., 1907. Vol. I. P. VI. CM.: Титченер Э.Б. Очерк психологии. СПб., 1912.

о соотношении психических и физиологических процессов. Проблема психического выступает в виде вопроса о двоякой природе человека; более широкий, онтологический и гносеологический аспект проблемы вовсе выпадает. В распространенной философско-психологической литературе конца XIX и начала XX столетия она превращается в проблему души и тела (ср. Бине\ Дриш, Эрд-ман, Штумпф и др.). Ее пытаются решить исходя из отношений психических и физиологических функций друг к другу, вне отношений человека и его психической деятельности к окружающему миру; это закрывает путь к пониманию жизни организма в целом и его психической деятельности в особенности и делает проблему неразрешимой.

Нужно при этом учесть, что дуализм в зарождающейся экспериментальной психологии приобретает совсем иной, чем у Декарта, все более реакционный смысл.

Если рассматривать философию Декарта в перспективе исторического развития, то не трудно обнаружить передовые тенденции, с которыми был связан его дуализм. Исследования Декарта содействовали максимально возможному в его время вовлечению психических функций в сферу действия природных закономерностей. Дуализм Декарта опирался на невозможность завершить этот процесс при тогдашнем уровне естествознания. Совсем иной смысл приобретает дуализм в психологии и физиологии конца XIX и начала XX столетия. Теряя здесь свою относительную оправданность состоянием научного знания и открываемыми им возможностями научного познания, дуализм приобретает все более заостренный агностический смысл. Утверждение разнородности психических и всех прочих функций организма превращается в утверждение принципиальной непознаваемости их связи, их соотношения; мировоззренчески важнейшая проблема научной, философской мысли признается вовсе неразрешимой, лежащей по ту сторону научного знания. (Очень отчетливо эта агностическая позиция выступает у Шеррингтона.)

Когда впоследствии исследование обратилось к изучению конкретных психических явлений в процессе их формирования и развития, оно стало по мере своего углубления на каждом шагу наталкиваться на взаимосвязи психических и разного рода других материальных явлений.

Для того чтобы объяснить их, не выходя за рамки этой дуалистической концепции, выдвигаются две «теории»; 1) параллелизма и 2) внешнего взаимодействия. Как для одной, так и для другой, психическое и физическое представляют собой два ряда чужеродных явлений. Первая — теория параллелизма, — считаясь с этой чужеродностью, исключает возможность какой-либо реальной зависимости между членами одного и другого ряда и тем не менее утверждает неизвестно на чем основанное и неизвестно как устанавливающееся однозначное соответствие между ними. Вторая теория — теория взаимодействия, — стремясь учесть факты действительной жизни, свидетельствующие о существовании реальных зависимостей между физическими (физиологическими) и психическими явлениями, признает внешнее взаимодействие между ними, вопреки утверждаемой в исходной предпосылке чужеродности их, и приходит таким образом к упразднению каких-либо внутренних закономерностей как психических, так и физических, материальных явлений. Эти явно несостоятельные

Benet A. Lame et ie corps. P. 1908.

Driesch H. Leib und Seele: Eine Untersuchung iiber das psychophysische Problem. Leipzig, 1920. Эрдман Б. Научные гипотезы о душе и теле. М» 1910. Штумпф К. Душа и тело. Новые идеи в философии. Кн. 8. СПб., 1913.

» См. особенно: Sherrington Ch. Man of his nature. Cambridge: Univer. Press, 1946. Глава IX, посвященная проблеме мозга и психики, имеет выразительный заголовок: «Мозг сотрудничает с психикой» («Brain collaborates with psyche»). В качестве motto к этой главе приводится выдержка из книги Брэдли (Bradley F.H. Appearance and reality), в которой Брэдли заявляет, что он не может допустить, чтобы связь души и тела была бы постигаема или объяснима. Таким образом Шерринтгон здесь в заостроенной форме провозглашает дуализм и агностицизм.

теории, широко распространенные на рубеже XIX и XX столетий, не сошли еще вовсе с философско-психологической арены.

Дуализму, идущему в философии нового времени от Декарта, в начале XX столетия стал все решительнее противопоставляться монизм, якобы «нейтральный», являющийся продолжением берклианства, подставляющим ощущения, сознание на место бытия. Махизм — первая его разновидность.

В начале XX столетия на позиции махизма один за другим переходят такие крупнейшие представители психологической науки, как Вундт, Титченер, Джемс.

Вундт становится на махистскую позицию уже в своих «Очерках психологии», где он утверждал, что психология и физика изучают один и тот же «опыт», лишь с разных точек зрения. С идеалистическим монизмом в решении гносеологической проблемы Вундт при этом сочетает дуалистический параллелизм в вопросе о соотношении психических и физиологических процессов

В своем «Очерке психологии» Титченер еще трактует психологию как науку о душевных процессах. При этом он определяет душевный процесс как такой процесс, который находится в области нашего внутреннего опыта. От душевных процессов он отличает физические процессы и подчеркивает, что физическое внешне независимо от нас: «…Движение продолжалось бы, хотя бы нас, ощущающих его, вовсе и не было». «Или же возьмем такой пример: геометрическое пространство независимо от нас; оно управляется законами, действующими независимо от того, знаем ли мы их, или нет».

В последующе годы Титченер совершает крутой поворот. В «Учебнике психологии» мы встречаемся уже с совсем иными, явно махистскими позициями. «…Между сырым материалом физики и психологии, — читаем мы здесь, — не может быть никакой существенной разницы. Материя и дух, как мы их называем, по существу должны быть тождественны друг с другом»; «физика и психология имеют один и тот же материал: эти науки отличаются друг от друга только — и этого достаточно — свойственными им точками зрения». Глава о предмете психологии в учебнике Титченера представляет собой по существу «популяризацию» взглядов Авенариуса.

В своем завершающем историко-теоретическом труде , представляющем собой попытку дать систематическое обоснование «новой» махистской ориентации психологии, Титченер называет ее родоначальниками Вундта вместе с Авенариусом и Махом.

См» напр.: Pratt }. The present status of the mindbody problem // The Philosophical Rev. 1936. Vol. XLV. P. 144-166.

Разновидность дуалистической теории параллелизма, сочетающейся с теорией тождества, представляет собой гештальтистская теория изоморфизма. (См.: КоМет W. Gestalt-psychology. N.Y., 1947. P. 61-63). Согласно теории изоморфизма, два ряда явлений — физиологических процессов в мозгу и феноменальных психических процессов — объединяются тем, что динамическая структура у них общая.

Вместе с тем в трактовке гносеологического отношения психических явлений к их объекту представители гештальт-психологии (М. Вертгеймер, В. Келер, К. Коффка, К. Левин) стоят на остро фено-меналистических позициях, обнаруживающих связь через Эренфельса с махизмом: объект и его восприятие сливаются в едином феноменальном поле; в нем растворяются и объект и субъект. См. основные труды ведущих представителей гештальт-психологии (Kohler W. Gestalt-psychology. N.Y., 1947. P. 61-63; Koffka К. Principles of gestalt-psychology. N.Y., 1947; см. также его статью: Bemeriaingen zur Denkpsychologie // Psycho-logische Forschung. 1927. Bd. 9: WeriheimerM. Produktive ihinking. N.Y., L., 1945; Lewin K. Dynamic theory of personality. N.Y.: L.. 1935). Вундт В. Очерки психологии. M» 1912. С. 4-6. Титченер Э.Б. Очерки психологии. С. 4. Titchener Е.В. Textbook of psychology. N.Y., 1912. Титченер Э.Б. Учебник психологии. Ч. 1. М., 1914. С. 5, 7. Titchener E?. Systematic psychology: Prolegomena. N.Y., 1929.

Авенариус посвятил вопросу о предмете психологии особую работу «О предмете психологии» (1911). Ленин писал, что эта работа Авенариуса, пожалуй, наиболее важная для понимания его философии (см. Ленин В.И. Поли. собр. соч. М.: 1949. Т. 14. С. 45).

С особенно далеко идущими последствиями оказался связанным переход Джемса на махистские позиции.

В своем основном психологическом труде «The Principles of Psychology», вышедшем в 1890 г., Джемс стоял на позициях откровенного, в общем локковско-го, дуализма. Характеризуя философскую платформу своего труда, сам Джемс писал: «Это позиция сплошного дуализма. Она предполагает два элемента — познающий дух и познаваемую вещь и трактует их как несводимые друг другу. Ни один из них не выходит из самого себя и не переходит в другого. Ни один из них не является каким-либо образом другим, ни один не порождает другого. Они противостоят друг другу лицом к лицу в общем мире — один просто познает, а другой — коррелат — познается».

В начале XX столетия совершается радикальная смена вех. В ряде докладов и статей 1904-1905 гг. (собранных затем в сборнике «Essays in radical Empiricism». N.Y., 1912) Джемс формулирует уже по существу махистскую концепцию «чистого опыта». «Я утверждаю, — пишет он, — что единая часть опыта, взятая в определенном контексте, играет роль познающего, душевного состояния, «сознания», тогда как в другом контексте тот же единый отрезок опыта будет играть роль познанной вещи, объективного содержания. Одним словом, в одном сочетании он фигурирует как мысль, в другом как вещь». «Водной совокупности,- пишет Джемс,- он представляет собой только сознание, в другой — только содержание». «Мысли… сделаны из того же материала (stuff. — С. P.), что и вещи».

В то время как махисты, идущие от физики, выдвинули лозунг «материя исчезла», махист от психологии Джемс в своем докладе «Существует ли «сознание»?», сделанном в 1904 г. на конгрессе в Риме, провозгласил: «сознание испарилось». Будучи подставленным в качестве «опыта» на место своего объекта — бытия, сознание, действительно, неизбежно «испаряется»; в качестве объекта психологического исследования в человеке остаются только внешние реакции, лишенные всякого собственно психического содержания.

Таким образом, философская эволюция Джемса и его переход на позиции махизма лишили почвы ту психологию сознания, одним из крупнейших представителей которой был он сам, и расчищали почву для бихевиоризма как психологии поведения.

В философии линия Джемса ведет к неореализму и затем к прагматизму, образующим философскую основу некоторых толков бихевиоризма. Можно смело сказать,

что судьба этих более поздних разновидностей «нейтрального» монизма — неореализма и прагматизма — так же тесно связана с судьбами психологии, как первоначальная разновидность «нейтрального монизма» — махизм — была связана с развитием физики.

Неореалисты — Перри, ближайший продолжатель «радикального эмпиризма» Джемса в философии, и Хольт — как выше уже отмечалось — провозглашают платформу бихевиоризма. Прагматисты — Дьюи и особенно Мед — связывают, как мы видели, прагматическую философию и бихевиористическую психологию в один клубок.

Основной «пафос» своей философии представители «нейтрального» монизма видят в борьбе против картезианской «бифуркации» природы. Всячески выпячивая свою борьбу против декартовского дуализма, они пытаются выдать себя за «революционеров» в философии, смело рвущих устаревшие традиции.

James W. Essays in radical empiricism. N.Y., 1912. P. 9-10. Джемс В. Существует ли «сознание»? // Новые идеи в философии. СПб., 1913. №4. С. 113, 127. » Там же.

CM. Perry R.B. A realistic theory of independence // New realism. N.Y., 1925. P. 99-151; Holt E.B. The concept of consciousness. L» 1914. См.: Mead G.H. Mind, self and society from the standpoint of a social behaviorist. Chicago: Univer. Press,

Борьба с дуалистической «бифуркацией» природы (пользуясь их выражением) ведется ими с позиций все того же «нейтрального» монизма, который является монизмом эпистемологическим. Он переносит проблему психического целиком в гносеологический план. Поскольку при этом гносеологическая проблема решалась посредством подстановки психического на место его объекта, психическое неизбежно отрывалось от субъекта, от человека, от его мозга. При такой трактовке вопроса психофизиологический аспект проблемы или вообще выпадает (борьба Авенариуса против «интроекции»), или сохраняется дуализм, обособляющий психику от мозга. Такое сочетание идеалистического «монизма» в решении проблемы психического в «эпистемологическом» плане с дуализмом в решении «психофизиологической» проблемы отчетливо выступило уже у Вундта, который при определении предмета психологии, исходя из махистского понимания «опыта», утверждал, что психология и физика изучают один и тот же опыт, но только с разных точек зрения, и вместе с тем оставался на позициях так называемого психофизического параллелизма, то есть открытого дуализма, в вопросе об отношении психических и физиологических процессов.

«Нейтральный» монизм в настоящее время представляет прежде всего Рассел, продолжающий, по его собственному заявлению, линию Джемса и американских не-ореалистов (см. о нем выше).

Если в период господства психологии сознания «нейтральный» эпистемологический монизм сочетался Вундтом и Авенариусом с дуализмом в решении психофизиологической проблемы (в вопросе о соотношении психических и физиологических процессов), то Рассел сочетает идеалистический монизм в решении гносеологической проблемы с механистическим сведением психического к физиологическому или к поведению — в духе «радикального», уотсоновского бихевиоризма.

Так анализ различных постановок проблемы психического показывает, что в них на передний план выступает то гносеологический, то психофизиологический аспект проблемы и, как правило, отсутствует правильное их соотношение.

Вслед за неореализмом свою разновидность «нейтрального», по существу, идеалистического монизма выдвинул, как мы видели, прагматизм, тоже блокирующий-ся с бихевиоризмом, но уже не «радикальным» уотсоновским, а с изощренным «социальным» (Мэд). Основным инструментом этой разновидности монизма, претендующего на «нейтральность» по отношению к материализму и идеализму, является семантика — понятие значения, символа. Предпосылки для этого семантиз-ма, как выше уже отмечалось, создал в американской философии еще в 70-80-х годах прошлого столетия Пирс (Ch. Peirce). Следующий шаг в том же направлении сделал в начале XX столетия Вудбридж, утверждавший, что дух или сознание — это сами явления, поскольку они обозначают или представительствуют друг друга.

Наряду с монизмом, якобы «нейтральным», все больший вес приобретает и откровенный спиритуалистический монизм. В начале XX столетия в поддержку последнего выступает ряд руководящих представителей идеалистической психологии и философии (Кассирер, Клагес, виталисты Блейлер и Дриш). Опираясь на Аристотеля, они стремятся противопоставить спиритуалистический монизм декартовскому дуализму.

Cassirer Е. Philosophic der symbolischen Formen. Dritter Teil. Phanomenologie der Erkenntnis. Кар. III. Die Ausdniksfunktion und das Leib-Seelen Problem. Berlin, 1929. S. 108-121. CM.: Klages L. Von Wesen des Bewusstseins Dritte Auflage, Leipzig, 1933. Driesch H. Leib und Seele. Eine Lintersuchung liber das psychophysiche Problem. Leipzig, 1920. «He приходятся спрашивать, — писал Аристотель в трактате «О душе», — едины ли тело и душа или они раздвоены — человек единен, а он и душа и тело». (О значении этого положения в истории «психофизической проблемы» и его месте в психологии Аристотеля см.: «Die Geschichte der Philosoplue». «Lehrbuch der Philosophic» hrsg. von Max Dessoir. Zweiter Teil, см. особенно с. 192 и ел.).

В противоположность «нейтральному» монизму, являющемуся монизмом «эпистемо-логическим», в концепциях спиритуалистического монизма проблема психического вновь превращается в вопрос о взаимоотношениях духовной и материальной природы человека: гносеологический аспект проблемы психического, его специфизическое познавательное отношение к окружающему миру как объективной реальности опять отпадает.

Немалую роль в развитии спиритуалистических тенденций, распространявшихся по мере нарастания реакции, сыграл Джемс, давший сперва толчок к появлению новых разновидностей «нейтрального» монизма.

Спиритуалистические тенденции Джемса проявились уже в солидаризации с концепцией Бергсона, согласно которой мозг — это не орган мышления, а лишь инструмент, посредством которого мышление переходит в действие. Мозг, по Бергсону, — это аппарат, посредством которого мысль управляет движением и воплощается в материальном мире (Бергсон пытается доказать это интерпретацией ряда фактов патологического нарушения деятельности мозга — апраксии и т.д.). Таким образом, мысль связана с мозгом; наличие этой связи порождает, согласно Бергсону, иллюзию правильности материалистического положения, что мозг — орган мышления; но связь эта имеет, по его мнению, совсем другой характер, отвечающий не материалистическому, а спиритуалистическому взгляду на вещи. (Эта философская концепция определяет психологическое учение Бергсона о памяти и восприятии.) Джемс полностью солидаризуется с бергсоновским пониманием соотношения мысли и мозга.

После первой мировой войны в связи с усиливающейся политической и идеологической реакцией спиритуалистические тенденции сильно развиваются. Наиболее воинствующим носителем их становится католическая томистская психология, приобретающая значительное влияние во Франции, Италии и особенно в США. Она воскрешает идеи главного авторитета средневековой схоластики — Фомы Аквинского. То-мистскую линию психологов США представляют Бреннан, Донсиль, Николь и Другие.

Запас своих психологических идей томизм стремится подкрепить блоком с фрейдизмом. Показателем этого блока может служить книга Мортимера Адлера.

Этот блок католической церкви с фрейдизмом на первый взгляд представляется удивительным ввиду позитивистических тенденций Фрейда и роли, которую в системе его идей играет сексуальность. Однако блок этот не случаен. Фрейдистское решение проблемы психического носит по существу спиритуалистический характер. В самом деле, Фрейд, как известно, утверждает строжайший психологический «детерминизм»; все психическое, по его мнению, всегда детерминируется психическим же (бессознательное отчасти потому и нужно Фрейду, что в плане сознания такая непрерывность ряда психических явлений явно отсутствует) — это во-первых. Во-вторых, по своему толкуя и неправомерно обобщая случаи психогенных заболеваний, Фрейд рассматривает психические явления как первичные, а соматические, телесные изменения как вторичные, производные от психических. Таким образом, телесные явления определяются психическими, а психические — всегда психическими же. Это, по существу, спиритуалистическая постановка вопроса о психическом. Она-то и роднит в

В идейной эволюции Джемса прослежь.~ается неоднократная смена вех. См.: Бергсон А. Материя и память. Собр. соч. / Пер. В. Базарова. СПб., 1914. Т. 3. Brennan R.E. General psychology: An interpretation of the science of mind based on Thomas Aquinas. N.Y» 1937; Его же. History of psychology from the standpoint of a thomist. N.Y» 1945. DonceelJ.F. Philosophical psychology. N.Y» 1955.

Adler M. What man has made of man. N.Y» 1938. В этой книге томист Адлер всячески поднимает на щит Фрейда (см. особенно Lecture 4. Psychoanalysis as psychology. P. 94-123), а директор Психоаналитического (фрейдистского) института в Чикако Александер снабжает книгу Мортимера Адлера предисловием, в котором поддерживает позиции ее автора (Там же. P. IX-XVI).

теоретическом плане фрейдизм со спиритуалистическим религиозным мировоз-зрением, подобно тому как в плане практическом, политическом реакционные круга прельщает во фрейдизме то, что он выдает якобы неизменную психологическую природу человека, его органические инстинкты, влечения за причину всего поведения людей не только в личной, но и в общественной жизни.

Усматривая причину империалистических войн во влечениях, заложенных в природе человека, а не в общественных отношениях, фрейдизм является, таким образом, наиболее действенной разновидностью реакционной идеалистической психологизи-рованной социологии, выступающей под именем социальной психологии.

Борьба материализма и идеализма в решении проблемы духа и материи, души и тела, сознания и природы продолжается и по сей день. И хотя в философии капиталистических стран очень сильны различные идеалистические течения, в ней выступают и мыслители, которые стремятся обосновать «новый», естественнонаучный материализм (как, например, Селларс); а Баллон и другие прямо становятся на позиции диалектического материализма.

С рассмотрения вопроса о месте психического во всеобщей взаимосвязи явлений материального мира начали мы эту книгу. Критикой трактовки психофизической проблемы в зарубежной философии и психологии мы ее заканчиваем.

Январь 24, 2019 Общая психология, психология личности, история психологии
Еще по теме
Бихевиоризм и необихевиоризм
АНАЛИЗ ЦЕЛЕНАПРАВЛЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ ТОЛМЕНА
МНОГООБРАЗИЕ НЕОБИХЕВИОРИЗМА
НЕОБИХЕВИОРИЗМ (NEOBEHAVIORISM)
РОЛЬ НЕОБИХЕВИОРИЗМА В РАЗВИТИИ КОГНИТИВНОЙ ПСИХОЛОГИИ
ИНТРОСПЕКЦИЯ
2.2. Метод интроспекции и проблема самонаблюдения
Игнатова Екатерина Сергеевна ОСОБЕННОСТИ ИНТРОСПЕКЦИИ У ИНТРОВЕРТОВ И ЭКСТРАВЕРТОВ
ИНТРОСПЕКЦИЯ (INTROSPECTION)
ВСТАВКА 1.ИСТОРИЯ — ЗНАКОМСТВО С ИНТРОСПЕКЦИЕЙ
ИНТРОСПЕКЦИЯ И ИНТЕРСУБЪЕКТИВНОСТЬ (МЕТОДО-ЛОГИЧЕСКИЙ ЭТЮД)
БИХЕВИОРИЗМ (BEHAVIORISM)
БИХЕВИОРИЗМ
БИХЕВИОРИЗМ И ТЕОРИИ НАУЧЕНИЯ
ФОРМАЛЬНЫЙ БИХЕВИОРИЗМ.
Добавить комментарий