ПСИХИЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ КАК РЕФЛЕКТОРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ МОЗГА

Рефлекторное понимание психической деятельности мозга необходимо влечет за собой новый подход к вопросу о «локализации» психических функций и новое понимание соотношения функции и структуры мозга. Рефлекторная теория выявляет неотделимость психической деятельности от мозга. Вместе с тем рефлекторное понимание психической деятельности мозга исключает необходимость или даже возможность искать в мозгу «седалище» души, искать источник психической деятельности внутри мозга, в его клеточном строении, отрывая, таким образом, психику от внешнего мира.

До Павлова безраздельно господствовало учение о локализации функций в коре, сложившееся в физиологической науке в 70-х годах прошлого столетия. Основной недостаток допавловского учения о локализации психических функций в мозгу заключался в том, что оно соотносило психическую деятельность, лишенную какой бы то ни было материальной физиологической характеристики, с анатомической структурой, точно так же лишенной какой бы то ни было физиологической характеристики того, что в ней происходит.

Эта общая установка объединяла все допавловские учения о соотношении психических функций и мозга, независимо от того, более узко или более широко решали они собственно локализованную проблему. Все расхождения между различными локализационными теориями допавловского периода — между Мари и его предшественниками, между Хэдом и предыдущими теориями — были второ-или третьестепенными расхождениями внутри одной общей концепции, которой противостоит сейчас концепция павловская.

Хотя это учение и связывало психику с мозгом, оно было пронизано дуализмом, поскольку для него существовала, с одной стороны, материальная анатомическая структура мозга, с другой — лишенная всякого материального субстрата и физиологической характеристики, значит, чисто духовная, психическая деятельность мозга. Дуализм — таковая основная черта и основной порок этой концепции.

Непосредственное соотнесение психических процессов с мозговыми структурами безотносительно к динамике совершающихся в них нервных процессов, по существу, исключало всякую возможность вкрыть материальный мозговой субстрат какого бы то ни было конкретного -процесса, в характерных для каждого случая

особенностях его протекания. С анатомическими структурами как таковыми, безотносительно к совершающимися в них материальным физиологическим процессам, может связываться не определенный, конкретный процесс восприятия, а лишь восприятие вообще, общее понятие, категория или функция восприятия.

Каждый конкретный психический процесс связан с конкретным физиологическим процессом, с конкретной деятельностью или с состоянием мозга. В силу этого объяснение психических процессов их зависимостью от структуры или зоны мозга как механизма не может быть продвинуто на реальные прихические процессы (восприятия, мышления и т.д.). Эти последние, взятые в своей конкретности, выступали все же вне конкретной связи с деятельностью мозга, значит, как чисто духовная деятельность, для которой не может быть указано материальной основы.

Психика как функция мозга выступает в этой концепции, с одной стороны, как абстрактное, формальное образование, не как реальный процесс, а с другой стороны, трактуется очень примитивно — не как деятельность, всегда извне обусловленная, а лишь как отправление определенной ткани.

В силу того, далее, что психоморфологическая концепция соотносила психику с анатомическим строением мозга безотносительно к динамике его нервной деятельности, психика неизбежно представлялась как детерминированная изнутри свойствами самого мозга вне его отношения к внешнему миру. Психика человека отрывалась, таким образом, от условий его существования. Условия жизни могли выступить по отношению к психике разве лишь в качестве внешнего фактора. В таком случае психика представлялась, якобы, детерминированной, с одной стороны, мозгом, с другой стороны — объективным миром; с одной — природными свойствами мозга, с другой — условиями общественной жизни. Проблема детерминации психического таким образом заводилась в тупик.

Это учение давало основание для того, чтобы, исходя из фактической неизменности строения мозга человека в ходе исторического развития человечества, умозаключать о неизменности сознания людей и, отрывая таким образом сознание от изменяющихся материальных условий общественной жизни людей, рассматривать сознание как нечто косное, неизменное, внеисторическое. Вместе с тем учение о локализации таило в себе опасность грубого биологизаторства и открывало путь расизму. Оно неизбежно толкало на то, чтобы объяснять различное сознание людей, стоящих на разных ступенях исторического развития, различием в строении их мозга и сводить его к органическому различию мозга людей разных народов, рас.

Если допустить, что результаты исторического развития речи и мышления, являющиеся, конечно, деятельностями мозга, откладываются в самих анатомических структурах, то это неизбежно приводит к выводу, что народы, не прошедшие этого пути исторического развития и речи, органически не способны овладеть соответствующими категориями, продуктами более позднего исторического развития.

Попытка фиксировать историю человечества в структуре мозга означает, собственно, не столько «историзацию» учения о мозге, сколько биологизацию трактовки исторического развития. Вступив на этот путь, не трудно докатиться и до расистских выводов.

Таким образом недостаточно формально принять положение, что психика — функция мозга. Важно знать, как раскрывается это положение, какое конкретное содержание в него вкладывается.

Психоморфологизм локализует психическую деятельность, лишенную какой бы то ни было физиологической характеристики в морфологической структуре («зоне») без приурочения к ней какой-либо функциональной нервной деятельности. В действительности сама психическая деятельность как высшая нервная деятельность имеет и свою физиологическую, нейродинамическую характеристику. Такую характеристику имеет вместе с тем в каждый данный момент и всякая морфологическая структура мозга, поскольку мозг-не мертвая вещь, кусок неживой природы, а функциони-5. Рубинштейн С.Л. 129

рующий, работающий орган. Ватой нейродинамической характеристике морфологическая структура и физиологическая функция мозга и смыкаются, сливаются, совпадают, так что не приходится внешне их соотносить. Происходит в известном смысле «слитие», объединение физиологии и морфологии; функция и структура объединяются в «конструкции». Это объединение основывается не только на зависимости функции от структуры, но и на том, что образующиеся в процессе функционирования связи откладываются в структуре, что формирование структуры само обусловлено функцией.

Конструкция-это структура в действии, не просто форма вещи, а структура

органа, выполняющего определенные функции. Характеристика функциональной динамики «конструкции» — это и есть локализация в ней определенной функции.

Нет нужды специально останавливаться на павловском учении о локализации в более специальном смысле. Здесь можно совершенно отвлечься от специального содержания павловских локализационных представлений. Должна ли быть принята более широкая или более узкая локализация функций в мозгу, надо ли относить к «периферическим» частям анализатора в коре человека наиболее элементарные, низшие или высшие функции и существуют ли вообще в коре человека эти периферические частианализатора — это вопросы не принципа, а факта. Вопрос о более широкой или более узкой локализации решается и притом по-разному для разных ступеней эволюции в зависимости от фактических данных. Принципиальное значение функциональной динамической локализации заключается в следующем: для объяснения любого конкретного психического процесса в качестве его материального (мозгового) «субстрата» должна быть заодно со структурой взята и приуроченная к ней функциональная физиологическая динамика — «конструкция», по выражению И.П. Павлова, а не клеточная структура сама по себе, обособленная от физиологических процессов, в ней происходящих,

Если ряд установленных наукой фактов говорит против некоторых морфологических предположений И.П. Павлова, во всяком случае против их распространения на мозг человека, то не только теоретические соображения, но и все известные нам факты говорят в пользу вышеприведенного принципиального положения.

В связи с этим определенным образом конкретизируется и само понимание психического как функции мозга.

В психоморфологической концепции функция означает, собственно, о т — правление клеточной ткани определенной структуры, целиком детерминированное ею изнутри. В динамической концепции функция, естественно, выступает как деятельность мозга, обусловленная воздействием извне. Психоморфологи-ческая концепция, рассматривающая психическую деятельность как отправлен и е мозга, в принципе совпадает с концепцией Мюллера-Гельмгольца, рассматривающей ощущение как отправление рецептора. Так же как в этой последней, и в пси-хоморфологической концепции вульгарно-механическое представление о психическом как отправлении органа оборачивается другой своей стороной как физиологический идеализм.

Таким образом мозг, служащий для осуществления взаимодействия человека с миром, характеризуется как работающий орган, орган психической деятельности, структура которого связана с его функциями. Психическое как функция мозга не сводится к отправлению его клеточного аппарата, а выступает как внешне обусловленная деятельность мозга. То положение, что речь идет о деятельности мозга, обусловленной внешними воздействиями, а не об отправлении клеточной структуры, обусловленной лишь изнутри, никак, конечно, не исключает признания специфических особенностей строения мозга, сложившихся под влиянием внешних воздействий в ходе развития, и их роли как условия осуществляемой мозгом деятельности.

Из динамической концепции о локализации функций в мозгу вытекает необходимость коренного изменения и общего понимания психических функций или процессов. С морфологическими структурами или анатомическими зонами как таковыми,

безотносительно к физиологическим процессам, в них совершающимся, можно связать не определенный конкретный процесс, скажем, восприятие таким-то человеком в данных условиях такого-то предмета, а в лучшем случае лишь восприятие вообще — категорию или «функцию» восприятия. Понятие функции как абстрактной формальной категории, сложившееся в конце прошлого столетия в «функциональной психологии», — это естественное дополнение к установившемуся в 70-х годах прошлого столетия в физиологической науке представлению об анатомической зоне или морфологической структуре, взятой обособленно от ее функционально-динамического состояния как непосредственном «механизме» психических процессов. Психоморфоло-гическое учение о локализации функций в мозгу и идеалистическая функциональная психология — это две взаимосвязанные части единой концепции. Динамическая локализация связана с представлением о психических процессах как рефлекторной деятельности мозга.

Рефлекторная теория деятельности мозга — это учение о тех нервных процессах или актах, посредством которых осуществляется взаимодействие организма, индивида с окружающим миром. Рефлекс — это осуществляемый нервной системой закономерный ответ организма на внешнее воздействие. Процесс, начинающийся с рецепции внешнего раздражения, продолжающийся нервными процессами центрального аппарата, т.е. коры больших полушарий головного мозга, и заканчивающийся ответной деятельностью индивида, — это и есть рефлекторный процесс. Нервный путь, идущий от рецептора к рабочему органу, составляет, как извстно, рефлекторную дугу. Она включает рецептор, нервные пути, идущие от него к мозгу (так называемые аффе-рентные нервные пути), самый мозг, нервные пути, ведущие от него к рабочим органам (эффекторные пути), и самые эти органы, посредством которых осуществляется ответ (эффекторы — мышцы, железы). Если под ответной деятельностью разуметь акт поведения, более или менее сложное действие человека, то связь его с исходным воздействием представляет собой сложную ассоциацию рефлекторных дуг. Осуществляется эта связь в результате не одного рефлекса, а системы рефлекторных актов.

Весь процесс взаимодействия начинается с воздействия внешнего раздражителя на рецептор (орган чувств). Уже рецепция раздражителя — исходное условие адекватной реакции организма — сама является рефлекторным процессом, в котором рецепторы выполняют и функции эффекторов. (Современные исследования свидетельствуют о наличии в рецепторных приборах целого ряда эфферентных нервных путей.) Воздейстивие внешнего раздражителя на рецептор влечет за собой включение в действие центрального коркового аппарата, а его импульсы изменяют возбудимость рецепторов. Периферический рецептор и центральный корковый аппарат функционируют как единый прибор. Это фундаментальное положение и получило свое выражение в павловском понятии анализатора, предвосхищенном сеченовским пониманием чувствующего снаряда. Подлинный смысл его у Павлова заключается, несмотря на буквальный смысл слова «анализатор», конечно, не в обособлении аналитических функций коры от синтетической ее деятельности, а именно в объединении периферического рецептора и коры в единый прибор. Суть дела не просто в том, что в ре-Еще С,Р. Рамон-и-Кахаль установил в составе зрительного нерва эфферентные волокна, оканчивающиеся в сетчатке (1909). Е.Г. Школькик-Яррос (1955) исследовала нисходящие волокна, следующие из коры в подкорковый отдел зрительного анализатора. Согласно А.М. Гринштейну, нисходящие к сетчатке волокна связаны с регуляцией процесса адаптации. Р, Гранит обнаружил изменение электрической активности ганглиозных клеток сетчатки под влиянием раздражителя талямической области (1954). Обратное влияние центров на рецепторы было показано и для проприоцепторов (Хант, 1952), Роль обратных влияний на слуховой рецептор в процессе слуховой адаптации отмечают Дэвис, Тасаки, Гольдштейн (1952).

Важное значение в перестройке функционального состояния рецептора играет собственный проприо-мускулярный аппарат, имеющийся в каждом анализаторе. Корковое представительство этого аппарата расположено в ядрах соответствующих анализаторов (Квасов, 1956).

концепции внешнего раздражителя участвуют и периферический рецептор и центральный корковый аппарат, а в совместном действии периферического и центрального конца одного и того же прибора как единого целого. Этот единый прибор осуществляет анализ, и синтез, и дифференцировку, и генерализацию раздражителей. Продуктом его аналитико-синтетической рефлекторной деятельности является ощущение или восприятие как образ вещи, служащей раздражителем.

Рефлекторная деятельность, вызываемая воздействием нового раздражителя, выражается прежде всего в ряде орие н т ировочн ы х реакций, обеспечивающих лучшие условия для восприятия свойств внешнего раздражителя (например, рефлекторные движения глаза в сторону раздражителя, изменения диаметра зрачка и т.д.). Ориентировочный рефлекс — это прежде всего рефлекс на новый раздражитель, создающий благоприятные условия для выявления его свойств. Он сохраняет свое значение и при восприятии уже ранее действовавших раздражителей (движения глаз, прослеживающих контур предмета и т.п.).

В процессе восприятия ориентировочные реакции организуются и складываются в определенные стереотипы, когда, например, вырабатываются и закрепляются определенные «х о д ы», или «маршрут ы», движения глаза, ощупывающего предмет. Выработка в процессе индивидуального развития таких (генерализованных и стерео-типизированных) «ходов» и «маршрутов» ориентировочных движений глаза и образует способность смотреть.

Способность смотреть, как и способность к любой психической деятельности, формируется в самом процессе этой деятельности.

Однако смотреть и видеть, — не одно и то же: смотреть еще не значит видеть, хотя и нельзя видеть не смотря. Каждое ощущение и восприятие необходимо предполагает специфические для него рефлекторные реакции, а не только ориентировочные. Ориентировочными рефлексами, общими для разных раздражителей, очевидно, никак не объяснить специфичность различных ощущений.

Основное значение для каждого вида ощущений имеют специфичные для него рефлекторные реакции, как безусловные, так и условные.

В последнее время рядом исследований показана роль условных рефлексов в формировании ощущений (Гершуни, Быков, Пшоник и др.). Подтверждением этого же положения, по существу, являются и не связывавшиеся с учением об условных рефлексах многочисленные опыты со зрением. Например, давнишние опыты Страт-тона и последующие работы некоторых ученых доказали, что, если человеку надеть очки. переворачивающие изображение предметов вверх ногами, он по прошествии некоторого времени будет правильно воспринимать предметы. Опыты, доложенные на 14-м Международном психологическом конгрессе в Монреале, показали, что такой условно-рефлекторной перестройке поддается н цветоощущение.

Фактический материал исследований свидетельствует о существенной роли условных связей в формировании ощущений. Однако из этого никак не следует, что они состоят только из условных рефлексов. Как и все условные рефлексы, они имеют и безусловно-рефлекторную основу, состоящую из специфических для данного рецептора безусловных рефлексов. Раздражители, адекватные, как принято говорить, тому или иному рецептору, это и есть не что иное, как безусловные раздражители, а реакции на них глаза или другого анализатора это и есть безусловные рефлексы, образующие основу рефлекторной деятельности каждого анализатора. Такой безусловной рефлекторной реакцией зрительного прибора является, например, разложение зри- CM.: Kohleri. Experiments with prolonged optical Distortions// Acta Psychologica (Amsterdam), 1955. Vol. XI. N 1. P. 176. 0м. также описание двух фильмов: Erismann Т., Kohleri. Upright Vision through inverting Spectacles (p. 187) and Pronko N.H..SnyderF. Vision with spatial inversion //Contemporary Psychology. 1956. Vol. 1. N 6. P. 187-188.

Следовало бы, собственно, говорить, наоборот, о рецепторах, адекватных определенным раздражителям.

тельного пурпура в светочувствительных клетках глаза, рефлекторно вызываемое воздействием света. Безусловные рефлексы, специфичные для данного рецептора, совместно с надстраивающейся над ними системой условно-рефлекторных реакций образуют единую рефлекторную деятельность анализатора. В силу этого единства и взаимосвязи можно, изменяя условные компоненты рефлекторной деятельности, изменять и ее конечный результат. Изменяемость конечного результата в зависимости от изменения условно-рефлекторного компонента деятельности анализатора никак, однако, не свидетельствует об отсутствии безусловной рефлекторной основы.

В системе единой рефлекторной деятельности анализаторов, начинающейся с воздействия внешнего раздражителя на рецептор, сохраняют свое значение и ориентировочные реакции, но они занимают в ней подчиненное положение. Ориентировочный рефлекс на индифферентные раздражители более или менее быстро угасает. В структуре условно-рефлекторной деятельности ориентировочный рефлекс восстанавливается, но уже в качестве реакции явно подчиненной, следующей за сигнальной функцией раздражителя. В структуре условного рефлекса ориентировочные реакции возникают на все изменения сигнального раздражителя — как сильные, так и слабые. Слабые сигнальные раздражители в большей мере вызывают ориентировочные реакции, чем сильные несигнальные. Усиленные ориентировочные реакции возникают, когда сигнальный раздражитель становится трудно дифференцируемым. Ведущая роль сигнального значения раздражителя и, значит, специфической условно-рефлекторной деятельности анализаторов, проявляется и в том, что в опыте, при инструкции считать световые сигналы, сильные ориентировочные рефлексы возникают только на свет, а при инструкции считать звуки — только на звуковые раздражители.

Таким образом воздействие раздражителя на рецептор вызывает рефлекторную деятельность соответствующего анализатора (т.е. рецептора и соединенного с ним афферентными и эфферентными нервными путями центрального коркового аппарата). Эта рефлекторная деятельность представляет собой сложнейшую систему специфических для каждого рецептора безусловных и условных рефлексов, в которую включаются также и ориентировочные рефлексы, как безусловные, так и условные. Внутри такой системы рефлексов между ориентировочными и специфическими условными рефлексами возникают сложные динамические отношения: сильный ориентировочный рефлекс на один раздражитель тормозит образование условных рефлексов на другие раздражители; если по ходу опыта индифферентный раздражитель, вызывающий на себя ориентировочный рефлекс, становится сигнальным, он переключает ориентировочный рефлекс с других, даже физически сильных, но индифферентных раздражителей на себя; ослабление сигнального раздражителя, делающее его трудно дифференцируемым, вызывает усиление ориентировочного рефлекса по отношению к нему и т.д. Общая картина рефлекторной деятельности, таким образом, еще более усложняется. Такова в первом грубом приближении та сложная рефлекторная деятельность,

См. Соколов Е.Н. Высшая нервная деятельность и проблема восприятия // Вопр. психологии. 1955. № 1. С. 62.

Ориентировочный рефлекс, обычно характеризуется как реакция на новое. Но этим не определяется. чтб в отношении этого нового осуществляется в результате ориентировочной реакции. По существу ориентировочный рефлекс осуществляет первичное различение раздражителя. Констатируя, что что-то изменилось, что перед индивидом сейчас не то, что было раньше, ориентировочный рефлекс осуществляет, как и рефлекторная деятельность вообще, некий, пусть первичный, анализ ситуации.

См.: Соколов Е.Н. Высшая нервная деятельность и проблема восприятия // Вопр. психологи. 1995. № 1. С. 58-65.

Стоит теперь вспомнить ту наивную в своей простоте картину, которую рисовала нам по-старинке рецепторная теория: внешний раздражитель воздействует на рецептор и в зависимости от его качества (длина волны и т.д.) вызывает те или иные изменения его состояния. Сведения об этих изменениях в состоянии рецептора по проводящим путям доносятся до мозга, мозг принимает эти «донесения» — и налицо ощущение! Как далека эта прямо-таки святая наивность от правды жизни со всей ее сложностью!

которая своим жизненно важнейшим для индивида результатом имеет ощущение или восприятие.

Образ предмета является продуктом целой системы или ассоциации рефлекторных актов. Каждый из них изменяет положение воспринимающего по отношению к раздражителю и, лишь вся совокупность следующих друг за другом рефлекторных актов, вызываемых действием предмета на рецепторы и, осуществляющих анализ и синтез, дифференцировку и генерализацию раздражителей, и образует ощущение. Образ, собственно, это и есть совокупность последовательно совершающихся и друг с другом ассоциирующихся, смыкающихся в единое целое рефлекторных актов, в результате которых перед нами симультанно выступает вещь в многообразии ее сторон и свойств. (Построение образа в процессе зрения можно сравнить не с запечатлением изображения на фотопластинке, а с построеним изображения на телеэкране, когда электронный луч, обегая изображение, последовательно посылает электрические импульсы.) Образ существует постольку, поскольку длится рефлекторная деятельность мозга. Он неотделим от нее. Нигде поэтому не существует образа как такого идеального, которое было бы вовсе обособлено от материального процесса, от материальной деятельности мозга.

Никак не приходится внешне соотносить образ, психические явления с материальной деятельностью мозга и какими-то спекулятивными соображениями решать вопрос о том, как они соотносятся. Изучение реального процесса рефлекторной деятельности, возникающей в результате воздействия раздражителя на рецептор (орган чувств) прямо показывает, как в процессе рефлекторной деятельности возникают психические явления. Они ее закономерный продукт.

В результате этой рефлекторной деятельности раздражитель выступает отраженным в ощущении или восприятии. На отраженный в ощущении, в восприятии разражитель в непрерывном потоке рефлекторной деятельности замыкаются новые рефлекторные реакции, и в этом потоке образуется ответ человека на воздействие внешнего мира — его действия, которыми он удовлетворяет свои потребности, изменяет мир.

Так же как чувственный образ предмета является продуктом сложнейшей аналитико-синтетической рефлекторной деятельности, так и действия людей — это более или менее сложный продукт целой совокупности рефлекторных дуг, замыкание которых требует образования связей двигательного (и речедвигательного) анализатора со зрительным, слуховым и т.д.

Осуществление любого действия посредством соответствующих движений (так называемых произвольных движений) предполагает образование связей между потоком чувственных сигналов, поступающих по ходу движения в мозг от перемещающегося органа, и потоком чувственных сигналов, идущих от воздействия внешних условий, в которых совершается действие от предметов, на которые оно направлено. В силу этих связей и их обратимости, чувственные сигналы от предметов и условий, в которых они находятся, начинают регулировать действия».

В результате образования сложнейшей системы рефлекторных дуг образ того или иного предмета или явления (точнее — отображенный в нем предмет) выступает как сигнал для того или иного действия.

Павлов И.П. Физиологический механизм так называемых произвольных движений. Поли. собр. соч. Т. 3. Ч. 2. С. 315-319.

В силу этого И.П. Павлов и характеризовал ощущения, восприятия как сигналы действительности, а условный рефлекс, являющийся реакцией на сигнальный раздражитель, как явление не только физиологическое, но и психическое. «Существенный признак высшей нервной деятельности» И.П. Павлов усматривал именно в том, что «они при определенных условиях меняют свое физиологическое действие». (Павлов И.П. Лекции о работе больших полушарий головного мозга. Полн. собр. соч. Т. 4. С. 30) (подчеркнуто нами. — С.Р.). Это возможно только в силу того, что высшая нервная деятельность есть деятельность не только физиологическая, но и психическая (Павлов И.П. Условный рефлекс // Там же. С. 322).

Следовательно, никак не приходится внешне соотносить психическую деятельность с рефлекторной нервной дятельностью мозга и провозглашать их единство на основании каких-либо умозрительных соображений: прямое изучение фактического хода рефлекторной деятельности мозга показывает, как в процессе этой деятельности, по ходу ее возникают психические явления — ощущения, восприятия, и т.д. — и как отраженные в них раздражители становятся сигналами деятельности животного или человека. Мы имеем, таким образом, перед собой фактически единую деятельность. Это психическая деятельность, так как в ней осуществляется отражение объектов в ощущениях и восприятиях; это вместе с тем нервная деятельность материального органа — мозга, подчиненная всем законам динамики нервных процессов. Положение о неотделимости психических явлений, психической деятельности от материальной нервной деятельности мозга приобретает очевидность и осязаемость; оно отчетливо выступает из всей совокупности реальных фактов и выделяется из них как общий смысл и итог.

В последние годы у нас неоднократно ставился вопрос о месте психических явлений в рефлекторной деятельности и о реальной роли, выполняемой в ней образом. Попытки решения этого вопроса не раз заводили в тупик. Это происходило прежде всего потому, что его пытались решить в рамках фиктивной схемы — одной рефлекторной дуги, в которую хотели втиснуть и построение образа предмета и действие с ним человека.

Это была рефлекторная дуга «вообще», осуществляющаяся неизвестно в каком анализаторе и никак не объединяющая рефлекторные дуги разных анализаторов. В ней, естественно, никак не могли уместиться и построение образа предмета и действие человека. Всякая попытка вклинить в рефлекторную дугу образ в качестве особого звена и сделать ее эффекторный конец зависимым от образа, неизбежно грозила разрывом материальной непрерывности рефлекторного акта и идеалистической дема-териализацией рефлекторной деятельности мозга.

Все становится на свои места и получает свое естественное разрешение, если отбросить эту фиктивную схему и обратиться к действительному процессу рефлекторной деятельности в его реальной сложности как к потоку, состоящему из множества сложно взаимодействующих рефлекторных дуг.

Рефлекторная деятельность мозга вызывается раздражителем, выступающим сначала как физический агент. В ходе вызванной им рефлекторной деятельности возникает ощущение, и раздражитель, выступающий первоначально лишь как физический агент, принимает характер чувственно воспринимаемого объекта. Дальнейший ход рефлекторной деятельности совершается под воздействием этого чувственно отраженного посредством ощущения объекта (который не перестает при этом быть и физическим агентом). Таким образом ощущение включается в поток рефлекторной деятельности.

Необходимой философской предпосылкой правильного решения вопроса о реальной роли психических явлений, образа в рефлекторной деятельности служит при этом понимание того, что в этой деятельности сигналом является объект-раздражитель. Когда его воздействие вызывает ощущение, это последнее опосредствует зависимость дальнейшей рефлекторной деятельности от раздражителя. Сигнал в таком случае — это раздражитель, отраженный в ощущениях, воспринимаемый в качестве объекта. Благодаря отражению раздражителей и условий, в которых они выступают, раздражители в зависимости от условий меняют, говоря словами И.П. Павлова, свое физиологическое действие.

Признание реальной роли ощущений, восприятий, вообще психических явлений в детерминации рефлекторной деятельности не вносит никакого субъективизма в ее понимание в силу того, что в соответствии с основной линией материалистического монизма в теории познания ощущения, восприятия и т.д.

— это отражения, образы

реально существующих вещей. Поэтому действие ощущений и восприятий-это действие раскрывающихся перед познающим человеком вещей, отражением которых ощущения и восприятия являются.

Рефлекторная деятельность дает два особенно жизненно важных результата: отражение мира — непосредственное чувственное и опосредствованное словом — и действия человека, посредством которых он удовлетворяет свои потребности, реализует свои цели и соответственно преобразует действительность.

Между чувственным отражением и действием — этими двумя важнейшими итоговыми результатами рефлекторной деятельности — имеются существенные взаимоотношения. С одной стороны, чувственное отражение действительности — условий, в которых совершается действие, и предмета, на который оно направлено, — служит для регуляции действия. Вместе с тем именно через свое отношение к выполняемому человеком действию те или иные прежде индифферентные раздражители приобретают сигнальное значение. С приобретением прежде индифферентным раздражителем сигнального значения чувствительность к нему повышается (пороги снижаются); его анализ, более тонкая его дифференцировка осуществляется именно через связь с ответной деятельностью, по отношению к которой он имеет сигнальное значение. Для того, чтобы два близких впечатления стали дифференцироваться, нужно, чтобы по ходу и задачам осуществляемой человеком деятельности возникла потребность в их дифференцировке; при успешном выполнени этой деятельности дифференцировка раздражителя получает «подкрепление» со стороны действительности.

Однако «подкрепление», необходимое для успешного осуществления рефлекторной деятельности, для рефлекторного построения чувственного образа предметов действительности, надо, очевидно, искать не только в конечном подкреплении действительностью реакций двигательного анализатора. Рефлекторная деятельность, осуществляющаяся, скажем, в зрительном анализаторе, получает «подкрепление» в рамках этой деятельности. Подкреплением для нее служит самое получение отчетливого образа предмета. Образ, в котором удовлетворяются «потребности» глаза, связанные с его функциями, образ, удовлетворяющий потребность в отчетливом видении, устраняющий необходимость в дальнейшем разглядывании, — это и есть подкрепление. Иначе говоря, успешное выполнение специфической для зрительного рецептора аналитико-синтетической деятельности видения служит подкреплением для ориентировочной деятельности смотрения. То же и со слухом: само слышание, удовлетворение потребностей слуха, формирующихся вместе с его функциями — выявлять свойства звука во всех ему свойственных отношениях: звуковысотных, ладовых, гармонических и т.д., — служит подкреплением слушания, прислушивания, вслушивания, т.е. всей активной работы действенного человеческого слуха.

Здесь, вероятно, первые истоки «теоретического» познания, эстетического созерцания и радости, с ними связанной, — радости познавать действительность, прослеживая ее очертания, созерцать красоту ее форм, воспринимать ее жизнь полнее и звучнее.

Рефлекторная теория как учение о замыкании связей теснейшим образом связана с учением об ассоциациях, означая при этом глубокое и принципиальное преобразование традиционной ассоциативной теории старого эмпиризма. Первая отличительная особенность рефлекторного понимания ассоциаций заклю- Раздражители, отраженные в ощущениях, естественно, могут вызывать реакции, которые не вызывают раздражители, в ощущениях не отраженные. Это сказывается даже на таких явлениях, как адаптация. Судя по опытам (в лаборатории Е.Н. Соколова), адаптация возникает по отношению к слышимым звукам; по отношению к звукам подпороговым адаптация не создается.

чается в том, что ассоциация как целостный процесс, не только психический, но вместе с тем и физиологический, мыслится в виде связи не одних только центральных звеньев рефлексов и якобы только к ним приуроченных представлений, а цельных рефлекторных дуг. Это значит, что ассоциация — это не просто связь между двумя представлениями; реальными звеньями ассоциации являются взаимодействия индивида с миром, с объективной реальностью. Из этого исходного положения вытекает коренная перестройка всего традиционного учения об ассоциациях.

Ассоциация неотделима от условной (временнбй) связи как элементарной формы синтеза. Элементарной формой синтеза является условная (временная) связь между двумя раздражителями, образующаяся в процессе условно-рефлекторной деятельности (например, связь между компонентами комплексного раздражителя).

Ассоциация есть связь, образующаяся между сигнальным раздражителем и тем, что он сигнализирует; она имеет, как правило, сигнальный характер и образуется, если первый ее член сигнализирует событие, имеющее для нас жизненную значимость как отвечающее нашим потребностям, интересам, задачам нашей деятельности.

Образование ассоциации — это, по существу, процесс, в котором одно явление приобретает значение сигнала другого явления. Значимость событий, которая сигна-лизируется обстоятельствами, вступающими с ним в ассоциативную связь, «подкрепляет» ассоциацию. Чтобы ассоциативная связь образовалась, она должна иметь для человека значение, смысл.

Мыслительные связи как смысловые нередко противопоставлялись ассоциативным как якобы бессмысленным, механическим. Основанием для такой трактовки ассоциаций явилось то обстоятельство, что образующаяся у человека при определенных условиях связь между двумя объектами или явлениями может быть не существенной для них. Однако образование этой связи между ними все же должно иметь смысл для индивида, у которого она устанавливается (так, номер телефона, который мне надо набрать, чтобы связаться с нужным мне человеком, не существен для характеристики этого человека, но общение с ним должно быть нужно мне, чтобы я запомнил номер его телефона). Таким образом ассоциация — тоже осмысленная связь; утрачивая жизненный смысл для индивида, она угасает.

В силу своего сигнального характера ассоциативная связь динамична: она образуется (замыкается), угасает и при определенных условиях вновь восстанавливается».

При изучении ряда цифр, слов и т.п. ассоциации между двумя членами ряда образуются, если предшествующий член становится у нас сигналом того, чтобы ответить на него следующим членом ряда.

В качестве ассоциации из прочих условных связей иногда выделяют временную связь между двумя нейтральными раздражителями, подобную той, которая была констатирована в опытах Подкопаева и Нар-бутовича (См.: Нарбутович И.О., Подкопам Н.А. Условный рефлекс как ассоциация // Тр. физиологических лабораторий акад. И.П. Павлова. М., 1936. Т. VI. Вып. 2). Однако образовать связь между двумя «нейтральными» раздражителями (не пищевыми и т.п.) Подкопаеву и Нарбутовичу удалось, как известно, лишь введя новые, необычайные раздражители, т.е. вызвав по отношению к ним ориентировочный рефлекс, а это по существу значит, что второй раздражитель служил удовлетворением «познавательной» потребности, возникающей с появлением первого, и эта связь была, таким образом, сигнальной. Не отличие от рефлекторных связей, образующихся, скажем, на пищевой раздражитель, заключалось, собственно, лишь в том, что рефлекторная деятельность, ее подкрепление и ее сигнальность осуществлялись в рамках «познавательной» деятельности анализаторов.

Мальчик Алеша P., четырех лет, выходит с матерью в праздник на улицу, его внимание привлекают флаги. Ему говорят, что сегодня праздник и ведут к дяде Коле, где его ожидают угощение и всякие развлечения. По прошествии нескольких месяцев, выйдя на улицу и снова увидев флаги, он заявляет: «Сегодня мы идем к дяде Коле». Флаг приобрел для него определенное значение: он стал сигналом посещения дяди Коли и связаннных с этим посещением развлечений и лакомств.

Намечая замысел функциональной психологии как психологии физиологического типа. Титченер характеризовал господствующую в то время ассоциативную психологию как психологию структурную и анатомическую (О титченеровской концепции структурной и функциональной психологии см.: Bentley М. The psychologies called «structural». Historical derivation // Phychologies of 1925 / Ed. by Murchison. N.Y. 1928. Part. 6. P. 383-384). В силу того, что прежняя ассоциативная психология была связана с анатомо-морфологической концепцией, в которой на передний план выступила структура, а не деятельность, ассоциативные связи в прежней ассоциативной психологии мыслились как статические структурные связи.

Обычно не бывает так, что все прошлое либо постоянно нами помнится, либо никогда не вспоминается. Воспоминания иногда угасают, а потом вновь восстанавливаются. Причина их исчезновения может заключаться не только в том, что мы не сталкиваемся с воздействиями, но и в том, что связь между этими воздействиями и забытым угашена. Иногда все на каждом шагу напоминает нам о прошлом — любая мелочь, даже, казалось, бы, лишь очень отдаленно с ним связанная, а в других случаях ничто не оживляет в нас воспоминания — когда само прошлое для нас мертво, когда оно утратило для нас былое значение.

И.П. Павлов утверждал, что ассоциация и условный рефлекс (условная или временная связь) «сливаются». Это верно в том смысле, что нельзя, как мы с самого начала сказали, обособлять ассоциацию представлений от замыкания цельных рефлекторных дуг. «Слитие» ассоциации с условной временней связью преодолевает это обособление. Помимо того, оно позволяет видеть единство всего ряда разнообразных связей, начиная с тех, в которых не осознаются ни элементы, в них входящие, ни самая их связь, а только конечный психологический эффект связывания (как, например, связь — «ассоциация» — зрительных и мышечных воздействий предмета, в результате которых воспринимается глубина) и кончая связями, в которых осознаются самые элементы, в них вступающие. (Именно эти последние связи между психологически данными элементами и являются ассоциациями в более узком, специфически психологическом значении этого термина.)

Только при таком объединении всех этих связей общие законы, их регулирующие, выступают в своем истинном универсальном значении.

Связывая таким образом ассоциации с (условным) рефлекторным процессом, важно осознать следующее: условный рефлекс или временная связь в павловском их понимании отнюдь не соответствует ассоциации в традиционном понимании старой эмпирической ассоциативной психологии.

Прежде всего образование условной (или временнбй) связи не зависит от одной лишь смежности двух раздражителей во времени. Образование условного рефлекса не сводится к механической подстановке одного стимула на место другого просто в силу их временный смежности. Такое представление о «классическом павловском условном рефлексе», распространенное среди американских представителей теории «обусловли-вания», не соответствует павловской концепции. Согласно последней, существеннейшую роль в образовании условной связи играет «подкрепление».

Таким образом и образование связей оказывается подчиненным взаимоотношениям индивида с окружающим миром. Тем самым преодолевается механицизм старой ассоциативной теории.

Новое павловское понимание условной связи никак не может служить основой для старого понимания ассоциации. Для «слития» условной связи и ассоциации или наложения ассоциации на условную связь требуется, наоборот, коренное преобразование старого понятия ассоциации, построение новой ассоциативной теории.

Говоря о «слитии» ассоциации с условной связью, многие сейчас попросту сводят ассоциацию к замыкающейся в коре физиологической связи. Это неверно. Такое сведение означало бы упразднение ассоциации как психологического понятия, а она должна быть сохранена как таковая. Замыкание связи в коре — это нервный, физиологический процесс (и без него ассоциации не бывает). Эта связь получает свое психологическое выражение, когда в результате замыкания нервной связи в коре (условный рефлекс в его физиологическом выражении) для человека замыкается связь отраженных в восприятии, представлении или мысли объектов. Эта связь и есть ассоциация в ее психологическом выражении.

деле это не так.

См. дальше о синтезе (формой которого является ассоциация) и анализе как физиологических и психологических понятиях. В психической деятельности человека существенную роль играют словесные («второсигнальные») ассо-138

Ассоциацию нельзя ни оторвать от целостного рефлекторного процесса, психологическим выражением которого она является, ни свести к одному лишь нервному, физиологическому факту замыкания нервной связи в коре. Таким образом, понятие ассоциации должно быть сохранено в психологии; вместе с тем оно должно быть преобразовано. Разработка психологической теории ассоциаций на базе физиологического учения об условных связях — одна из важных очередных задач психологической науки. Ее разрешение должно привести к формулировке ряда общих закономерностей психической деятельности, которые сейчас обычно искусственно втискиваются в главу о памяти.

Рефлекторная, отражательная деятельность мозга — это деятельность а нал и- т и ко-синтетическа я. Анализ и синтез образуют ее основной состав, ее остов. Замыкание связей, ассоциаций — это наиболее общая форма синтеза аналитически выделяемых элементов. Ощущение и восприятие — чувственный образ вещей и явлений окружающего мира — возникают в результате анализа (и синтеза), специальной дифференцировки (и генерализации) раздражителей. С возникновением ощущения и восприятий воздействующие на мозг раздражители выступают в качестве объектов; анализ и синтез объектов прибретают психологическое содержание. Переходя в анализ и синтез объектов, их чувственных качеств, физиологический анализ и синтез раздражителей, не переставая, конечно, оставаться и физиологическими процессами, становятся процессами психологическими, характеризующими процесс познания в целом, начиная с чувственных его форм.

Наличие и в чувственном отражении анализа и синтеза означает, что вопреки кантианской философии и вюрцбургской психологии отношения отражаются не только мышлением, но и чувственным восприятием. Восприятие как созерцание вещей и явлений действительности в их связях и отношениях и чувственное мышление как деятельность, выявляющая эти связи и отношения в чувственном содержании действительности, непрерывно переходят друг в друга. В реальном процессе познания мы имеем переход восприятия в мышление, мышления в восприятие.

Дальнейший переход анализа и синтеза как деятельностей, характерных для познавательного процесса в целом, к анализу и синтезу как операциям собственно мышления обусловлен переходом от анализа и синтеза непосредственных чувственных образов к анализу и синтезу словесных «образов».

Объективизация мысли в слове является необходимой предпосылкой для распространения на мышление рефлекторного анализа. Мышление, оперирующее мыслительным материалом, объективированным в слове, всегда есть взаимодействие мыслящего субъекта с объективированным в слове содержанием знания. Распространить принципы, лежащие в основе рефлекторной концепции, на мышление — это не значит свести мышление к элементарным рефлексам, утратив, таким образом, его специфику; это значит понять его как взаимодействие познающего человека с объекти-циации. Под словесными ассоциациями при этом разумеются ассоциации не между словами (по созвучию и т.п.), а между обозначаемыми ими предметами или явлениями, так же как образные («первосигнальные») ассоциации — это ассоциации не между образами, а между предметами, отражением которых они являются.

В попытке понять мышление как движение анализа и синтеза в их взаимосвязи некоторые психологи усматривают не более, не менее как сведение мышления к физиологическим закономерностям, отказ от его психологической трактовки. Анализ и синтез, таким образом, вовсе изгоняются из психологической концепции мышления; они признаются исключительно достоянием учения о высшей нервной деятельности как учения физиологического. С другой стороны, некоторые физиологи объявляют, что понятия анализа и синтеза, которыми оперирует павловское учение о высшей нервной деятельности, не имеют, якобы, ничего общего с понятиями анализа и синтеза, с которыми имеет дело психология. И одно, и другое, как видим неверно. Психологические понятия анализа и синтеза не сводятся к физиологическим, но и не могут быть обособлены от них. Поэтому психологическая теория мышления как аналитико-синтетической деятельности «накладывается» на физиологическую трактовку анализа и синтеза и вместе с тем не сводится к ней.

вированными в слове итогами общественного опыта, как общение человека с человечеством.

На каждой ступени познания характер анализа, синтеза, обобщения изменяется в зависимости от того, чтб анализируется, синтезируется, обобщается. (Очень показательно это выступает, например, при сопоставлении первосигнальной генерализации и понятийного обобщения.) В свою очередь, и самый переход к новой ступени познания совершается в результате анализа, синтеза, обобщения содержания предшествующей ступени. Вместе с тем наличие одних и тех же общих процессов анализа, синтеза и обобщения, хотя и выступающих в различных специальных формах, на всех ступенях познания обусловливает единство познавательного проце с- с а, своей реальной основой имеющее единство его объекта — бытия, — раскрывающегося в процессе познания. В силу единства познавательного процесса, выражающегося в этой общности основных его операций на всем протяжении процесса, падает дуалистическое противопоставление чувственного познания и рационального, падают эмпиризм и рационализм. Вместе с тем различие ступеней познания сохраняется, На каждой ступени оно выступает в качественном своеобразии анализа, синтеза обобщения.

Вводя понятия анализа, синтеза, обобщения в психологическое исследование мышления, нельзя не поставить вопроса о том, как эти понятия в психологическом исследовании соотносятся к понятиями анализа, синтеза, обобщения, которыми оперирует логика и теория познания.

Ответ на этот вопрос вытекает из того, что уже было сказано о взаимоотношении психологии мышления и логики. Логика и психология мышления относятся к тому же познавательному процессу: психология мышления исследует этот процесс в закономерностях его протекания, в закономерных зависимостях результата этого процесса от условий, в которых он совершается; логика фиксирует соотношения между мыслями — результатами познавательного процесса, которые имеют место, когда мышление оказывается адекватным бытию. В соответствии с этим логика изучает соотношения различных продуктов познания в системе знания в смысле уровня заключенного в них анализа; теория научного познания (эпистемология) изучает эти же соотношения на различных этапах исторического развития знания; психология же изучает анализирование и синтезирование как мыслительные процессы или деятельности индивида в причинных закономерностях их протекания (см. выше, гл. П, общая часть, 2).

Анализ и синтез (и производные от них абстракция и обобщение) — основные процессы мышления. Закономерности их протекания и закономерные соотношения между ними — основные внутренние законы мыслительной деятельности.

Смысл такой постановки вопроса заключается, конечно, совсем не в том, чтобы свести все конкретные мыслительные операции (арифметические, геометрические и т.д.) к этим общим категориям, утеряв, таким образом, их многообразную специфику. Каждая из многообразных мыслительных операций должна быть понята и объяснена в своей конкретной специфичности. Но нельзя построить общую теорию мышления, не вскрыв и то общее, что объединяет все эти частные операции, не поняв каждую частную операцию как специфическую форму проявления общего. Для того чтобы построить общую теорию мышления, надо понять каждую частную мыслительную операцию как результат движения и специфическую форму проявления одних и тех же общих им процессов анализа и синтеза, абстракции и обобщения и показать, как сам анализ и синтез (и производные от них абстракция и обобщение) приобретают каждый раз новые специфические формы. В ходе такого исследования мышления

Специфические формы анализа и синтеза, характерные для абстрактного мышления, проанализированы нами выше (см. гл. II). Основная отличительная особенность анализа в области мышления заключается в том, что он переходит в абстракцию, направленную на выделение явления в чистом виде, т.е. в абстракцию от привходящих, двусторонних обстоятельств, которые осложняют явление и маскируют его существенные закономерности.

специальные мыслительные операции должны выступить как частные формы анализа и синтеза, как результат их движения; с другой стороны, самый анализ, синтез и т.д. должны применительно к соответствующим объектам и условям выступить в виде этих частных операций. Этим определяется программа, общее направление психологической теории мышления.

Исходным и определяющим для этой теории является то, уже выше сформулированное положение, что основной способ существования психического — это его существование как деятельности, как процесса. Раскрытие закономерностей мышления как процесса является поэтому основной задачей психологического исследования. Все «образования» умственной деятельности, будь то образы, понятия или уже сложившиеся способы действия, операции, так называемые умственные действия, должны быть в психологическом исследовании раскрыты как результаты психических процессов, как производные от этих последних.

В этом положении ничего, по существу, не меняет тот, сам по себе, конечно, фундаментальный, факт, что человек в ходе своей умственной деятельности, в процессе общения, обучения усваивает знания, истины, принципы и способы действия, выработанные человечеством в ходе его общественно-исторического развития. Усвоение по внутренней психологической, а не только результативной своей характеристике (сводящейся к голому факту наличия определенных знаний, их усвоенности) само есть их анализирование, синтезирование и обобщение, и именно эта деятельность должна быть предметом психологического исследования при изучении усвоения знаний. Знания, за которыми не стоит собственная аналитико-синтетическая, обобщающая работа мысли, — это формальные знания. Когда говорят, что человек как индивид не открывает, а лишь усваивает уже добытые человечеством знания (хотя есть люди, которые сами их добывают), то это собственно значит лишь то, что он не открывает их для человечеств а; но лично для себя он все же должен их открыть.

Концепция, которая исходит из исследования мышления как процесса, как деятельности (анализирования, синтезирования, обобщения) и изучает все мыслительные образования как результаты мыслительной деятельности, раскрывая за всеми ее продуктами процесс, закономерно к ним приводящий, коренным образом противостоит концепциям, принимающим результат мыслительной деятельности как исходное, данное.

Только первая из этих концепций в состоянии выйти за пределы феноменалис-тических описаний, голых констатаций и дать подлинное объяснение мыслительной деятельности и ее результатов.

Доказательством этому может служить гештальтистская теория (получившая особенно законченное и утонченное выражение в книге Вертгеймера «О продуктивном мышлении»). Первая особенно примечательная ее черта заключается именно в том, что в ней все сводится к соотношению так или иначе структурированных «ситуаций», которые человек видит перед собой как данное; из поля зрения вовсе исчезает процесс, та мыслительная деятельность (анализирования, синтезирования, обобщения), в результате которой человек так или иначе видит ситуацию, геометрический чертеж и т.д.

Такой подход неизбежно приводит к голому феноменологическому описанию последовательно выступающих итогов мыслительной деятельности без раскрытия условий и путей, которые к ним приводят, к констатации того факта, что человек сначала «видит» ситуацию, чертеж и т.п. так-то, а потом объективно ту же ситуацию иначе, в иной структуре, без надлежащего объяснения того, почему это произошло. Между тем исследования показывают, что динамика различного «видения» одного и того же чертежа производна отхода мыслительной деятельности, в которую этот

Werheimer М. Productive thinking. N.Y.; L., 1945.

Мы имеем ввиду работы, которые будут освещены в другой нашей книге, специально посвященной проблеме мышления и путям ее психологического исследования.

То или иное «видение» чертежа, выделение то одной, то другой линии и объединение выделенных линий в ту или иную фигуру закономерно определяются анализом условий задачи. Этот анализ осуществляется через соотнесение условий задачи с ее требованиями, т.е. через синтетический акт. Выделение одних или других линий, объединение их в одни или другие фигуры при разном «видении» — это результат чувственного анализа и синтеза.

Чувственный анализ и синтез чертежа и отвлеченный, понятийный анализ и синтез условий и требований задачи представляют собой, по существу, единый процесс, протекающий одновременно на разных уровнях. В нем ничего нельзя понять, если обособить друг от друга чувственное и логическое, восприятие и мышление.

Только обратившись к изучению этой сложной аналитико-синтетической деятельности, можно вскрыть объективные закономерности мышления. Необходимость за каждым внешним результатом вскрывать в психологическом исследовании психический процесс, за ним непосредственно скрывающийся, выступает еще острей при анализе бихевиористских теорий.

В порядке иллюстрации возьмем центральное для бихевиоризма понятие «перенос». В бихевиористской концепции это понятие имеет ясный смысл. «Перенос» здесь означает, что определенный способ действия, имевший место в одной ситуации, при решении одной задачи, используется затем в другой ситуации, при решении другой задачи. Это простая констатация непосредственно внешне наблюдаемого факта и больше ничего. Бихевиористу ничего другого и не надо. Он ограничивается феноменологической констатацией факта и не ищет его объяснения, потому что исходит из позитивистской, правматической методологии. Он не стремится проникнуть во внутреннее содержание поведения и осуществить его психологический анализ, поскольку для радикального бихевиориста принципиально существуют лишь внешние реакции.

Но что означает это понятие переноса в системе нашего философского и психологического мышления, если выдавать его за нечто большее, чем констатацию внешнего факта, еще ждущего психологического анализа? Оно означает подмену характеристики мыслительной деятельности констатацией ее результата (неизвестно как, т.е. в ходе какого процесса сложившегося). Перенос принципа или способа действия с одной задачи на другую — это результат, за которым стоит процесс, требующий своего изучения. За переносом стоит обобщение, которое, в свою очередь, является производным от анализа и синтеза. Перенос ничего не объясняет, он обозначает факт, который сам требует психологического объяснения, Как показывают проводящиеся в последнее время у нас исследования, перенос решения с одной задачи (вспомогательной) на другую (основную) осуществляется лишь в результате включения их обеих в одну общую аналитико-синтетическую деятельность. Такой перенос предполагает соотнесение обеих задач (синтетический акт) и анализ условий одной из них, исходя из требований другой. В двух (в каком-то отношении все же разных) задачах можно увидеть одну и ту же задачу, допускающую одно и то же решение, если проанализировать каждую так, чтобы выделить в них общее. Принцип, способ действия, мысль не лежат, как вещь, готовые, данные так, чтобы можно было, обнаружив их в одном месте, просто перенести затем в другое место. Перенос, выдаваемый за объяснение мышления (решения задач), превращается в метафору, в образное, метафорическое выражение. Его подлинный прямой смысл должно раскрыть психологическое исследование, а это можно сделать, лишь вскрыв процесс, который стоит за переносом.

Для того чтобы можно было объяснить результаты мышления переносом, надо сперва объяснить самый перенос закономерным ходом мыслительной деятельности. Главная работа мысли при переносе решения с одной задачи на другую — это работа по анализу последней.

В этой связи нельзя не учесть павловский трактовки транспозиции (Т. II и III «Павловских сред»). За транспозицией одной и той же формы И.П. Павлов вскрывает обобщение отношений — пространственных, временных (например, обобщение «прерывистости»). См.: «Павловские среды». Т. III. С. 392 и др.

От степени ее проанализированности зависит быстрота, легкость переноса на нее принципа решения, заключенного во вспомогательной задаче. Этот установленный проводящимся у нас исследованием (К.А. Славской) факт с полной определенностью свидетельствует о невозможности объяснить мыслительную деятельность (решение задачи) переносом принципа, как бы перемещением его подобно вещи с места на место, не объяснив самого переноса, ходом мыслительной деятельности, которая к этому результату (решению) приводит.

Нет смысла задерживаться на детальном раскрытии результатов исследований переноса решения. Это лишь небольшая иллюстрация, которая дается здесь только для того, чтобы подчеркнуть общую принципиальную линию — направленность психологического исследования прежде всего на изучение мышления как процесса, как аналитико-синтетической деятельности. Речь идет при этом не просто о признании одного, хотя бы и очень важного, положения о процессе как основном способе существования психического, речь идет об основной линии психологического исследования, о его главном направлении, о системе психологического думания.

Январь 24, 2019 Общая психология, психология личности, история психологии
Еще по теме
3. СООТНОШЕНИЕ ПСИХИЧЕСКОГО И НЕРВНОГО В РЕФЛЕКТОРНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ МОЗГА
ОРГАНИЗАЦИЯ ИНСТИТУТА ПО ИЗУЧЕНИЮ МОЗГА И ПСИХИЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
2.2 Психические особенности человека как субъекта познания и деятельности. Психические состояния как регулятор активности.
ВКЛАД ТОЙ ИЛИ ИНОЙ ДЕТЕРМИНАНТЫ В ПСИХИЧЕСКУЮ РЕГУЛЯЦИЮ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ОПРЕДЕЛЯЕТСЯ ЕЕ СМЫСЛОМ В РАМКАХ СМЫСЛОВОЙ НЕОБХОДИМОСТИ, РЕАЛИЗУЕМОЙ ДАННОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬЮ.
2.1 Психологические особенности человека как субъекта познания и деятельности. Познавательные психические процессы.
Глава. ІІІ ПСИХИЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ И МОЗГ. ПРОБЛЕМА ДЕТЕРМИНАЦИИ ПСИХИЧЕСКИХ ЯВЛЕНИЙ
Глава IV ПСИХИЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ И ПСИХИЧЕСКИЕ СВОЙСТВА ЧЕЛОВЕКА
РЕАЛИЗАЦИЯ КОМПЛЕКСНОГО ПОДХОДА В ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНСТИТУТА МОЗГА (1936-1948)
ПЕРЕСТРОЙКА СТРУКТУРЫ И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНСТИТУТА МОЗГА ПОСЛЕ СМЕРТИ В. М. БЕХТЕРЕВА
Единство смыслового содержания и формы является еще одной важной характеристикой речевой деятельности. Мысль как предмет речевой деятельности имеет несколько характеристик:
Слабость ориентировочной деятельности связана со слабостью замыкательной функции коры головного мозга
СИСТЕМА ПСИХИЧЕСКОЙ ЖИЗНЕДЕЯТЕЛЬНОСТИ И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
§ 25.ПСИХИЧЕСКИЕ СОСТОЯНИЯ В ТРУДОВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ И ИХ КЛАССИФИКАЦИЯ
Добавить комментарий