СКВОЗНЫЕ ПСИХИЧЕСКИЕ ФУНКЦИИ В ЭВОЛЮЦИОННОЙ АРХИТЕКТУРЕ КОГНИТИВНЫХ ПРОЦЕССОВ

Величковский Б.М.

(Дрезден — Москва)

С Львом Марковичем Веккером мы вначале познакомились заочно. В 1977-1978 гг. он был приглашен в Лейпцигский университет заведовать мемориальной кафедрой Вильгельма Вундта, а в 1980 г. совершенно неожиданно для себя этой чести удостоился и я. Это случилось как раз к проведению в Лейпциге Международного психологического конгресса, посвященного 100-летию основания Вундтом научной психологии. На конгресс Веккер уже приехать не смог: у него начиналась полоса политических трудностей, закончившаяся через несколько лет отъездом в Соединенные Штаты. Я же попытался максимально плодотворно использовать уникальный по тем временам шанс свободного (или почти свободного) общения с ведущими мировыми специалистами. Именно в это время мне удалось договориться о русском переводе и издании фундаментального руководства по психологии мотивации Хекхаузена, а также о проведении международного исследовательского проекта Mind and Brain, который и был реализован впоследствии на базе Центра междисциплинарных исследований университета Билефельд (1989-1991).

На конгрессе я выступил с докладом о сложных формах памяти на экологически естественном зрительном материале. После доклада я был немедленно приглашен в Мекку когнитивных исследований памяти — университет Торонто. Одновременно у меня началась длительная цепочка собственных затруднений, связанная с тем, что в своем докладе я сослался в ос-новном на зарубежные, а не на отечественные работы (такие работы к тому времени просто отсутствовали). С репутацией человека, «использовавшего трибуну всемирного конгресса для проамериканской пропаганды», я, конечно, не мог рассчитывать на продолжение даже тех скромных исследований, которыми занимался в Московском университете ранее, до неожиданно свалившейся на мою голову Вундтовской профессуры.

Единственным положительным аспектом этой довольно абсурдной ситуации было то, что освободившееся время можно было использовать для проработки теоретических вопросов. Среди них был вопрос о стадиях микрогенеза зрительного образа. Согласно моим экспериментальным данным, оценка положения объектов в трехмерном пространстве систематически предшествует восприятию их индивидуальных характеристик, таких как цвет поверхности и, в особенности, форма. Сравнительно быстрой оказывалась также оценка параметров видимого (или слышимого) движения. Экспериментальные данные о взаимоотношениях пространственной локализации и восприятия движения были противоречивыми, но я почему-то считал, что статическая локализация промежуточных позиций обязательно должна предшествовать восприятию движения объекта по некоторой траектории в пространстве. Схема последовательной обработки

пространство^движение^цвет/форма имела некоторый физический смысл, но противоречила хорошо известным фактам возможности отчетливого восприятия движения без всякого изменения воспринимаемой пространственной локализации, как это имеет место при послеэффектах движения и при индуцированном движении [Dunker, 1929].

На этом фоне весной 1981 г. состоялся наш телефонный разговор с Львом Марковичем, связанный с его интересом к моим работам по мик- рогенезу. Чтобы довести возникшую дискуссию до конца, я взял билет и уехал к нему в гости. Мы провели в оживленной непрерывной беседе, происходившей по традициям того времени на кухне, вечер и целую ночь. К утру — под влиянием его страстной аргументации — я стал отчетливо понимать, что биологическое значение движения исключает всякую вероятность построения перцептивного образа по гипотетической трехэтапной схеме. С тех пор во всех работах я говорю о едином этапе «динамической пространственной локализации» [Величковский, 1982 а,б; Величковский, 2006; Velichkovsky, 1982; 2007]. Двухуровневая схема динамическая локализация в трехмерном пространстве ^ индивидуальные характеристики объекта: цвет/форма не только полностью вписалась в имеющиеся экспериментальные данные, но и позволила сразу же увидеть сходство полученных результатов с одним из центральных звеньев классической модели построения движений Н.А. Бернштейна (1947), который, используя нейропсихологические данные и эволюционные соображения, проницательно разделял уровни пространственного поля (уровень С) и предметного действия (уровень D).

Вскоре начался не прекращающийся до сих пор поток нейрофизиологических и нейрокогнитивных исследований дорзальных и вентральных компонентов перцептивной обработки, связанных, соответственно, с заднете- менными и нижневисочными отделами коры [Ellison, Cowey, 2006; Milner, Goodale, 1995; Ungerleider, Mishkin, 1982]. Замечательно, что та же общая схема была выявлена в организации не только зрительной, но и ряда других перцептивных систем [Dijkerman, de Haan, in press; Scott, 2005].

Мне кажется, что, отчасти, в результате той ночной дискуссии с Л.М. Веккером я все эти годы был в несколько привилегированном положении по сравнению с другими исследователями. Во-первых, я уже знал, что эти механизмы — это не просто параллельные когнитивные модули, а взаимодействующие асимметрическим образом уровневые структуры [Velichkovsky, 1990; 2005]. Во-вторых, для меня было ясно, что в том и в другом случае речь идет именно о сенсомоторных, а не просто сенсорных механизмах. Это позволило нам целенаправленно искать и найти микроповеденческие признаки актуального доминирования либо одного, либо другого уровня в картине движений глаз человека [Velichkovsky, Joos, Helmert, Pannasch, 2005]. Более того, оказалось, что движения глаз являются «общим выходом» еще и нескольких других систем, с нейроэволюционной точки зрения расположенных как ниже, так и выше механизмов этих двух уровней [Graupner, Velichkovsky, Pannasch, Marx, 2007; Schrammel, Graupner, Pannasch, Velichkovsky, 2007, in press; Velichkovsky, 1995].

Эти обстоятельства показывают, какое значение может иметь адекватный — в нужное время и в нужном месте — философско- методологический комментарий для успеха конкретно-научных исследований. Не буду останавливаться здесь на многочисленных практических следствиях этих работ, связанных прежде всего с возможностями отслеживания содержания перцептивного сознания в условиях взаимодействия человека с техническими устройствами [Величковский, 2003; Velichkovsky, Hansen, 1996; Velichkovsky, Pomplun, Rieser, 1996; Velichkovsky, Sprenger, Unema, 1997; Vertegaal, Velichkovsky, Van der Veer, 1997].

С точки зрения развития общих теоретических представлений, особый интерес представляет несколько иной фрагмент научного наследия Л.М. Веккера. Речь идет о так называемых «сквозных» психических процессах, к числу которых он относил внимание, память, речь и воображение. Я позволю себе сгруппировать эти процессы и сначала остановиться на группе «внимание и память», а затем на группе «речь и воображение».В эпоху механистических моделей внимания как фильтра и памяти как цепочки блоков переработки информации, полностью повторяющей архитектуру компьютера, мне самому первоначально было несколько странно читать в текстах Л.М. Веккера ссылки на работы малоизвестных сегодня классиков европейской психологии начала XX в., Э. Рубина и Р. Земона. Эти авторы, как и Веккер, придерживались значительно более общих взглядов на природу этих психических процессов. В частности, Рихард Земон [Semon, 1904] рассматривал память как всеобщую функцию органической материи, в то время как Эдгар Рубин считал проявления внимания настолько повсеместными, что этот термин, по его мнению, вполне можно было бы вынести за скобки.

Если рассмотреть самые последние тенденции в исследованиях памяти и внимания, то оказывается, что они начинают подтверждать подобные холистические представления, хотя и с рядом весьма существенных дополнений. Так, в работах по вниманию сегодня начинают доминировать взгляды, подчеркивающие многообразие форм внимания и их разноуровневый характер. Наиболее интенсивная и интересная программа изучения организации мозговых процессов, лежащих в основе разнообразных, направленных на решение задач активностей организма, реализуется Майклом Познером и его коллегами [Posner, Rueda, Kanske, 2007]. Они описывают такую организацию в терминах работы трех систем внимания, а именно:

1. Возбуждения — бдительности (Alerting).

2. Ориентровки (Orienting).

3. Экзекутивного контроля (Executive Control).

Конечно, основанием для выделения столь разнообразных функций внимания служат сегодня не столько общие биологические и философские соображения, сколько детальный анализ экспериментальных данных. Наряду с использованием данных хронометрических задач и мозгового картирования, эти работы начинают все более опираться также на нейрогумо- ральные и нейрогенетические исследования, свидетельствующие о селективном участии различных нейромедиаторных систем в реализации этих функций. Кроме того, дополнительно изучаются онтогенез и основные клинические синдромы нарушения внимания. Последние исследования, в частности, направлены на анализ возможной генетической обусловленности таких непосредственно влияющих на внимание заболеваний, как ADHD (синдром дефицита внимания и гиперактивности, предположительно связанный с системой возбуждение-бдительность), болезнь Альцгейме- ра (по-видимому, преимущественно нарушения ориентировки), а также аутизм и шизофрения (система экзекутивного контроля).

Представление о трех системах внимания у Познера (и аналогичные схемы, встречающиеся в последнее время в работах других авторов (см.: Carr, 2004) несколько напоминают описание трех основных функциональных блоков мозга, как они понимались в поздних работах А.Р. Лурии (энергетический, гностический и исполнительный, или экзе- кутивный). Две первые системы из схемы Познера реализуют преимущественно автоматические операции. Для третьей системы, напротив, характерно использование произвольного режима работы. На протяжении последних лет Познер связывал ее функции с оперативной памятью, преодолением конфликтов и исполнительным (экзекутивным) контролем. Он также неизменно отмечал заслугу Лурии в самом открытии этой перед- немозговой системы внимания, выполняющей, среди прочего, важнейшую функцию контроля социального поведения. Вопрос состоит в том, достаточно ли этих трех систем для обслуживания периодически обсуждаемых в нашей книге уровней функциональной организации познания? Их эволюционный Grand Design явно включает более трех уровней.

Например, ориентировка понимается Познером как пространственный поиск и селекция стимульных областей для более глубокой обработки. При таком понимании она относится к бернштейновскому уровню пространственного поля С. Можно предположить, конечно, что та же самая система амбьентного внимания обслуживает и более высокий уровень D, «перетекая» из эгоцентрического «макропространства» окружения в эк- зоцентрическое «микропространство» координат предмета. Иными словами, в этой теоретической схеме явно не хватает обсуждения роли нижневисочных структур, или вентрального потока обработки зрительной информации, реализующего основные функции фокального, или пред- метно-ориентрованного внимания. Может ли пространственное внимание «подняться еще выше» и обеспечить обработку символической информации, например, поиск понятия в семантической памяти или слова во внутреннем лексиконе?

По мнению Познера (личное сообщение, февраль 2007), семантические связи обслуживаются не второй, а третьей системой. Об этом может говорить тот факт, что уже при простом припоминании слова или имени часто возникают конфликты выбора, подобные классическому эффекту «на кончике языка». Согласно современным представлениям [Botvinick, Cohen, Carter, 2004], детекция и преодоление конфликтов разного рода составляет основную функцию передней поясной извилины (anterior cingulate cortex). Эта структура относится Познером к нейронной сети механизмов экзекутивного контроля. С другой стороны, вполне возможно, что система экзекутивного контроля Познера неоднородна и должна быть в свою очередь разделена на две подсистемы, обеспечивающие контроль оперативной обработки безличностного знания и, соответственно, личностно-релевантных ситуаций.Ответ на эти и аналогичные вопросы могут дать только дальнейшие исследования. Одно из возможных направлений связано с более детальным анализом процессов интерференции при решении нескольких задач. Так, если нам нужно отслеживать одновременно и разнонаправленно движущиеся в поле зрения объекты (multiple-object tracking, MOT), то эта задача успешно решается по отношению к 3-4 целям [Cavanagh, 2004]. Но когда при этом нужно еще и отмечать изменения цвета или внутренней геометрии объектов, возможности их отслеживания резко снижаются, обычно до одного единственного объекта, причем даже его восприятие может сопровождаться значительным числом ошибок [Saiki, 2002].

Это могло бы говорить о существовании единого пула ресурсов обработки в случае задач локализации и идентификации. С другой стороны, успешность отслеживания объектов не зависит, согласно некоторым сообщениям [Horowitz, Place, 2005], от одновременно выполняемой задачи подавления иррелевантной информации. Таким образом, хотя экспериментальная работа по спецификации всех возможных форм внимания и их взаимоотношений еще далека от завершения, имеющиеся данные полностью оправдывают представление Веккера о «сквозном характере» внимания, эффекты которого пронизывают все уровни функциональной иерархии когнитивных процессов.

Совершенно аналогичная ситуация складывается и в исследованиях памяти, с теми же самыми, в принципе, участвующими структурами.

Здесь представления о жесткой последовательности блоков постепенно сменилось нейрокогнитивными моделями, допускающими более гибкую комбинацию нескольких разноуровневых механизмов запоминания. Одна из сохраняющихся проблем этих исследований состоит в том, что они обычно направлены либо на варьирование условий извлечения информации из памяти (прямые и непрямые методы тестирования), либо концентрируются на изменении, но, как правило, в небольшом диапазоне, условий кодирования. Последнее характерно для подходов, восходящих к работам классиков отечественной психологии памяти П.И. Зинченко и А.А. Смирнова. В единственном на сегодняшний день исследовании с широким и одновременным варьированием условий кодирования и извлечения — в общей сложности 30 комбинаций таких условий — нами совместно с Брэдфордом Чаллисом и Фэргюсом Крэйком [Challis, Velichkovsky, Craik, 1996] была выявлена целая цепочка уровневых эффектов, демонстрирующих присутствие специфических форм памяти на разных (хотя, по- видимому, не на всех) уровнях когнитивной организации.Наконец, в полном согласии со взглядами Веккера, сквозной характер обнаруживают и процессы воображения, которые в современных когнитивных исследованиях начинают все отчетливее связываться с речевым контролем. В самом деле, основной функцией языка и речи оказывается именно контроль воображения. С конца 1980-х годов все большее число лингвистов идентифицирует себя с направлением, получившим название когнитивной лингвистики. Общими признаками здесь являются, с одной стороны, психологизм, а с другой — критическое отношение к гипотезе о центральной роли синтаксиса, характерной для генеративной грамматики.

Так, один из наиболее ярких представителей данного направления, Р. Лангакер [Langacker, 1987; 1991] создал теорию, названную им когнитивной грамматикой. Основное положение этой теории состоит в трактовке речевой коммуникации как процесса концептуализации — воссоздания средствами концептуальных структур в воображении реципиента той ситуации, которую имел в виду говорящий или пишущий. Для решения этой задачи используются как семантические, так и синтаксические средства. Синтаксические средства отличаются лишь тем, что имеют относительно фиксированный и часто специфичный для конкретного языка характер. Например, в русском языке различие между выражениями «он кричал» и «он крикнул» состоит в присутствии суффикса «ну», сигнализирующего, что крик раздался только один раз. В английском языке для передачи той же информации приходится использовать особую лексическую единицу: «He cried (was crying) once».

Лангакер, как и многие другие когнитивные лингвисты, старается построить общую классификацию лингвистических средств, используемых для конструирования воображаемого образа ситуации. Эти средства можно было бы назвать «операторами конвенционального воображения». Упоминание «конвенциональности» продуктов применения этих средств оттеняет их отличие от средств более высокого уровня, используемых в творческом мышлении и названных мною в недавней работе «метаоператорами воображения» [Величковский, 2006]. С их помощью мы способны вводить структуры знаний в новые контексты и осуществлять трансформации как самих представляемых объектов, так и их отношений (в частности, менять онтологические, истинностные параметры знания), создавая модели подчеркнуто субъективных, гипотетических и даже контрфактических ситуаций.

Базовым механизмом создания таких моделей является механизм порождения так называемых ментальных пространств [Fauconnier, 1985; 1997], с характерной для последних относительной непроницаемостью границ и оттенком «нереальности» («как если бы» реальности). Например, в качестве ментального пространства место фантастических событий обычно отделено от остального мира: на начальных этапах развития этого литературного жанра события развивались на некоем острове (ср. остров Utopia — букв. «место, которого нет»), в наше время — на космическом корабле, отдаленной планете или в особом измерении привыч-ного жизненного окружения. «Как если бы» семантика освобождает наше мышление и поведение от безусловной привязки к знаниям и актуальному восприятию. Ее возникновение в онтогенезе, по-видимому, связано с развитием символическо-ролевой игры (pretended play), которая появляется обычно примерно в возрасте двух лет, т. е. несколько раньше индивидуальной теории психики. В такой игре предметам начинают приписываться значения, не совпадающие с их перцептивным обликом и известной из опыта функцией.

В чем состоят признаки ситуаций, выходящих за рамки компетенции концептуальных структур и с необходимостью вовлекающих метакогни- тивные координации? Общее разделение могло бы противопоставлять, с одной стороны, ожидаемое, обыденное, типичное, заурядное, а, с другой, неожиданное, важное, гипотетическое, фантастическое, абсурдное, заведомо невозможное положение дел в мире. Похожее различение, кстати, является центральным при анализе выделенных в лингвистике «когнитивных универсалий» [Кибрик, 2003]. Оно маркируется в языке с помощью специальных семантико-синтаксических средств, таких как сослагательное наклонение. Работа с ментальными моделями гипотетических, контрфактических и фантастических ситуаций сопровождается особой нагрузкой филогенетически новых префронтальных механизмов, прежде всего, правого полушария [Кроткова, Величковский, 2008; Stuss, 2003; Velichkovsky, 1990]. Характерно, что аутисты, у которых не сформирована или ослаблена индивидуальная теория психики, могут представить себе довольно сложные ситуации, но только в том случае, если они остаются правдоподобными [Scott, Baron-Cohen, 1996].

Конечно, можно говорить и о значительно более низкоуровневых эффектах опосредованного речью воображения. Так, визуализация отсутствующих в поле зрения объектов или отчетливое представливание слуховых образов ведет, согласно данным функционального мозгового картирования, к изменению активности нейронов в периферических отделах соответствующих сенсорных систем.

Эти соображения, наблюдения и экспериментальные результаты заставляют задать вопрос о природе уровневых эффектов, столь сходных во всех перечисленных областях. Соответствующая модель глобальной когнитивной организации — модель Grand Design — могла бы включать до 6-ти различных уровней, в том числе наиболее высокий из них уровень метакогнитивных координаций (уровень F) [Величковский, 2006; Кроткова, Величковский, 2008]. Углубленное исследование этой гете- рархической архитектуры с помощью комбинации имеющихся сегодня поведенческих, генетических и нейрокогнитивных методов представляется мне наиболее интересной перспективой дальнейшего изучения когнитивных систем. В частности, значительный интерес представляет возможность рассмотрения механизмов возникновения и регуляции аффективных компонентов (как собственно аффектов, так эмоций и чувств) в рамках этой же общей схемы.

В несколько более ретроспективном плане работы Льва Марковича Веккера, безусловно, можно поставить в один ряд с другими выдающимися работами советских психологов классического и более позднего, «постклассического» периода. Все они в известной степени подготовили современное радикальное изменение наших представлений о психических процессах. Мне кажется, что потенциал этих работ связан не только с собственно содержанием оставшихся от этого периода текстов, но и с личностными качествами его лучших представителей, неизменно искренне и щедро стремившихся помочь молодым коллегам на тернистых путях научного поиска. Пожалуй, это самое главное, чему мы можем и должны учиться сегодня у классиков советской психологии.

ЛИТЕРАТУРА

1. Бернштейн Н.А. О построении движении. М., 1947/1991.

2. Веккер Л.М. Психика и реальность: единая теория психических процессов. М., 1998.

3. Величковский Б.М. Функциональная структура перцептивных процессов // Основы психологии: ощущения и восприятия. М., 1982а. С. 219-246.

4. Величковский Б.М. Современная когнитивная психология. М., 1982б.

5. Величковский Б.М. Успехи когнитивных наук: технологии, внимательные к вниманию человека // В мире науки. 2003. № 12. С. 87-93.

6. Величковский БЫ. Когнитивная наука: Основы психологии познания: В 2 т. M., 2006.

7. КибрикЕ.А. Константы и переменные языка. СПб., 2003.

8. Кроткова О.А., Величковский Б.М. Межполушарные различия мышления при поражениях высших гностических отделов мозга // Компьютеры, мозг, познание. Успехи когнитивных наук. М., 2008.

9. Carr T.H. A multilevel approach to visual attention // Cognitive Neuroscience of Attention (Posner MI, ed). New York, 2004. P. 56-70.

10. Challis B.H., Velichkovsky B.M., Craik F.M. Levels-of-processing effects on a variety of memory tasks: New findings and theoretical implications. Consciousness & Cognition 5: 1996. P. 142-164.

11. Dijkerman H.C, de Haan EHF (in press) Somatosensory processes subserving perception and action. Behavioral and Brain Sciences.

12. Dunker K. Ueber induzierte Bewegung. Psychologische Forschung. 12. 1929. P. 180-259.

13. Fauconnier G. Mental spaces. Cambridge, 1985.

14. Fauconnier G. Mappings in thoughts and language. New York, 1997.Ellison A., Cowey A. TMS can reveal contrasting functions of the dorsal and ventral visual processing streams // Experimental Brain Research, 175, 2006. P. 618-625.

15. Graupner S.T., Velichkovsky B.M., Pannasch S., Marx J. Surprise, surprise: Two distinct components in the visually evoked distractor effect // Psychophysiology, 44(2). 2007. P. 251-261.

16. Langacker R. Foundations of cognitive grammar. Vol. I—II. Stanford, 1987/1991.

17. Milner D., Goodale M. Visual Brain in Action. Oxford, 1995.

18. Posner M.I., Rueda M.R., Kanske P. Probing the mechanisms of attention. In J.T. Cacioppo, L.G. Tassinary, G. G. Berntson (Eds.), Handbook of psychophysiology (3rd ed.; pp. 410-432). New York, 2007.

19. Rizzolatti G. Understanding the action of others // Functional Neuroi- maging of Visual Cognition: Attention and Performance XX (Kanwisher N, Duncan J, eds), 3-26. Oxford, 2004.

20. Schrammel F., Graupner S.T., Pannasch S., Velichkovsky B.M. Meeting a virtual character: Effects of characters’ emotional expression on eye movement and facial EMG of human observers. Proceedings of the Fourth European Conference on Cognitive Science, Delphi, May 23-27, 2007.

21. Scott F.J., Baron-Cohen S. Imaging real and unreal things: Evidence of a dissociation in autism // J. of Cognitive Neuroscience. 1996. 8(4). P. 371-382.

22. Scott S.K. Auditory processing-speech, space and auditory objects // Current Opinion in Neurobiology 15. 2005. P. 197-201.

23. Semon R. Die Mneme. Leipzig, 1904.

24. Stuss D.T. Cognitive impairment // Eds. M. Aminoff, R. Daroff. Encyclopedia of Neurological Sciences. San Diego, 2003.

25. Ungerleider L.G., Mishkin M. Two cortical visual systems // Analysis of Visual Behavior / Eds. D.J. Ingle, M.A. Goodale, R.J.W Mansfield. Cambridge, 1982. P. 549-586.

26. Velichkovsky B.M. Visual cognition and its spatial-temporal context // Cognitive Research in Psychology / Eds. F. Klix, E. van der Meer, J. Hoffmann. Amsterdam, 1982. P. 63-79.

27. Velichkovsky B.M. The vertical dimension of mental functioning // Psychological Research. 52. 1990. P. 282-289.

28. Velichkovsky B.M. Communicating attention: Gaze position transfer in cooperative problem solving // Pragmatics and Cognition, 3(2). 1995. P. 199-222.

29. Velichkovsky B.M. Heterarchy of cognition: The depths and the highs of a framework for memory research // Memory, 10. 2002. P. 405-419.

30. Velichkovsky B.M. Modularity of cognitive organization: Why it is so appealing and why it is wrong // Modularity: Understanding the development and evolution of complex natural systems / Eds. W. Callebaut, D. Raskin-Gutman, Cambridge, 2005. P. 335-356.

31. Velichkovsky B.M. Towards an evolutionary framework for human cognitive neuroscience // Theoretical Biology. 2(1). 2007. P. 3-7.

32. Velichkovsky B.M., Hansen J.P. New technological windows into mind: There is more in eyes and brains for human-computer interaction. In CHI-96: Human Factors in Computing Systems. New York, 1996. P. 496-503.

33. Velichkovsky B.M., Joos M., Helmert J.R., Pannasch S. Two visual systems and their eye movements: Evidence from static and dynamic scene perception // Eds.B.G. Bara, L. Barsalou, M. Bucciarelli, Proceedings of the XXVII Conference of the Cognitive Science Society. Mahwah, 2005. P. 2283-2288.

34. Velichkovsky B.M., Pomplun M., Rieser H. Attention and communication: Eye-movement-based research paradigms // Eds. W.H. Zangemeist- er, S. Stiel, C. Freksa, Visual attention and cognition Amsterdam; New York, 1996. Р. 125-154.

35. Velichkovsky B.M., Sprenger A., Unema P. Towards gaze-mediated interaction: Collecting solutions of the «Midas touch problem» // Eds. S. Howard, J. Hammond, G. Lindgaard, Human-Computer Interaction: INTERACT’97. London, 1997. P. 509-516.

36. Vertegaal R., Velichkovsky B.M., Van der Veer G. Catching the eye: Management of joint attention in teleconferencing and cooperative work. ACM SIGCHI Bulletin, 29(4), 1997. P. 87-99.

Январь 24, 2019 Общая психология, психология личности, история психологии
Еще по теме
ВОСПРИЯТИЕ ПОРЯДКА СОБЫТИЙ КАК ПРОДУКТ «СКВОЗНЫХ» ПСИХИЧЕСКИХ ПРОЦЕССОВ
Глава АРХИТЕКТУРА И ДИЗАЙН ИНТЕРЬЕРА
Когнитивные функции у лиц c острыми отравлениями Психотропными веществами
Нагорская И. А. НАРУШЕНИЯ КОГНИТИВНЫХ ФУНКЦИЙ У ДЕТЕЙ С ФАРМАКОРЕЗИСТЕНТНОЙ ВИСОЧНОЙ ЭПИЛЕПСИЕЙ
КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ ВЫСШИХ ПСИХИЧЕСКИХ ФУНКЦИЙ
ПОГОСЯН Б.С. НЕЙРОПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗВЫСШИХ ПСИХИЧЕСКИХ ФУНКЦИЙ
2.3. ПРОИЗВОЛЬНОЕ ВНИМАНИЕ КАК ВЫСШАЯ ПСИХИЧЕСКАЯ ФУНКЦИЯ
Хромов А. И. ТЕРАПЕВТИЧЕСКАЯ ДИНАМИКА КОГНИТИВНЫХ ФУНКЦИЙ У ДЕТЕЙ И ПОДРОСТКОВ ПРИ ШИЗОФРЕНИИ
СОСТОЯНИЕ ВЫСШИХ ПСИХИЧЕСКИХ ФУНКЦИЙ ПРИ ГИПЕРТОНИЧЕСКОЙ ЭНЦЕФАЛОПАТИИ
Кравчик К.Б. ПРОБЛЕМА ОПРЕДЕЛЕНИЯ ВЫСШИХ ПСИХИЧЕСКИХ ФУНКЦИЙ. КРИТИКА ДЕФИНИЦИИ Е.Д. ХОМСКОЙ
2.2.5. СКВОЗНОЙ СТРУКТУРНЫЙ КОНТРОЛЬ
А.В. Билле СОСТОЯНИЕ ВЫСШИХ ПСИХИЧЕСКИХ ФУНКЦИЙ У ЛЮДЕЙ С ГИПЕРТОНИЧЕСКОЙ БОЛЕЗНЬЮ
Спицина Н.К. ФАКТОРНАЯ НЕДОСТАТОЧНОСТЬ ВЫСШИХ ПСИХИЧЕСКИХ ФУНКЦИЙ У ДЕТЕЙ С ДЦП
6. Возрастные изменения психических функций человека в трудоспособном периоде онтогенеза
К ОСОБЕННОСТЯМ ДИНАМИКИ ПСИХИЧЕСКИХ ФУНКЦИЙ У БОЛЬНЫХ С РАССТРОЙСТВАМИ АУТИСТИЧЕСКОГО СПЕКТРА НА ФОНЕ АБИЛИТАЦИИ
Добавить комментарий