ТЕРАПЕВТИЧЕСКАЯ ЭКСПРЕССИВНОСТЬ

В 1957 году К. Роджерс сформулировал три необходимых и достаточных условия психотерапии. Это эмпатия, безусловное принятие и конгруэнтность, или подлинность. Последнее (конгруэнтность) предполагает, что терапевт пытается быть самим собой и избегать любой профессиональной или личностной искусственности, любых маневров и поз.

В нашей работе с больными шизофренией важность этого условия многократно возрастает. Мы стремимся освободиться от готовых формул, даже если это наиболее специфические клиенто-центрированные способы терапевтического реагирования, такие как прием «отражения чувств». Следуя самому смыслу термина «эмпатия», мы стараемся понять и прочувствовать переживания клиента изнутри его собственного контекста, но при этом спектр наших ответных терапевтических реакций значительно расширен по сравнению с традиционным. Думается, что как раз появление у терапевтов нежелательной тенденции к стереотипным реакциям, к ответам стандартными формулами и привело Роджерса (по крайней мере частично) к выдвижению конгруэнтности терапевта как существенного условия психотерапии.

Если терапевт может быть самим собой, это означает, кроме прочего, что он достиг большей экспрессивности, способен гораздо чаще выражать собственные чувства и переживания, возникающие у него в данный момент. Когда клиент говорит о себе, то, естественно, текущее переживание терапевта состоит главным образом из эмпатического прочувствования выражаемых клиентом смыслов. Но когда клиент ничего не сообщает, это отнюдь не означает, что в это время терапевт ничего не переживает, ведь в каждый данный момент внутренний мир терапевта насыщен огромным количеством различных чувств и событий. Большинство из них связаны с пациентом и с тем, что происходит в данный момент. Терапевт вовсе не обязан пассивно ожидать, пока клиент начнет высказывать нечто интимное и терапевтически релевантное. Вместо этого он может в каждый данный момент обратиться к своему собственному переживанию и обнаружить здесь целый резервуар состояний, из которого можно многое почерпнуть и с помощью которого можно поддерживать, стимулировать и углублять терапевтическое взаимодействие даже с людьми немотивированными, молчаливыми и склонными видеть причины всего с ними происходящего во внешних обстоятельствах.

Конгруэнтность означает также то, что терапевт не обязан всегда выглядеть в самом лучшем свете, казаться человеком все всегда понимающим, мудрым и сильным. Я, например, считаю, что могу себе по случаю позволить выглядеть весьма глупым, не скрывать своих ошибок, обнаружить отнюдь не лучшие мои качества, коль скоро они фактически уже проявились во мне во время взаимодействия с пациентом. Если терапевт остается самим собой и открывает себя, это освобождает его от множества ненужных внутренних обуз, от всяческой фальши и дает возможность пациенту-шизофренику (равно как любому другому клиенту) войти в настолько прямое соприкосновение с другим человеческим существом, насколько это возможно.

Может, однако, показаться, что это упраздняет многие традиционные правила терапевтического поведения. В самом деле, если указываются лишь базовые установки, а не то, как терапевт может реализовывать и выражать их, не значит ли это, что он может делать все, что ему заблагорассудится? Для ответа на этот вопрос мне понадобится описать саму процедуру самовыражения терапевта более детально. В ней можно выделить три аспекта:

(1) Ненавязчивость. Терапевту очень важно уметь не навязывать себя пациентам, особенно при работе с теми из них, для кого характерна выраженная дефензивность и склонность к реакциям избегания и страха. Но, спросят, насколько эта ненавязчивость совместима с тем, что терапевту предлагается побольше выражать свои чувства, делать это более открыто и активно и брать на себя инициативу по установлению отношений с пациентом с помощью такого самовыражения? Думаю, что ответ состоит в следующем: поведение терапевта может быть более активным и одновременно менее навязчивым и менее пугающим клиента, если он будет выражать именно себя (свои собственные чувства, желания, представления и события, которые происходят в нем), чтобы было совершенно очевидно, что это его высказывания именно о себе или о событиях, происходящих в его внутреннем мире в данный момент. Таким образом, он сможет более открыто делиться своими мыслями и чувствами и при этом не будет ничего навязывать сознанию клиента. Действуя в таком духе, он говорит от своего собственного лица, не пытается ничего насильно ввести в пространство внутреннего опыта клиента и не смешивает события, которые происходят в нем, с событиями, происходящими в клиенте.

(2) Несколько мгновений внутреннего самонаблюдения. Чтобы искренне откликнуться на что-то идущее изнутри меня, я должен, очевидно, уделить какое-то внимание тому, что происходить во мне. При взаимодействии с пациентом, большая часть происходящего во мне связана с ним — это мои представления о нем, мои наблюдения за его реакциями, мои собственные реакции на него и т. д. Но внутри меня все это происходит именно как мое. Это вовсе не выводы о нем. Это то, что случилось со мной, проживаемые мной моменты встречи с ним. Чтобы сформулировать и выразить эти содержания, мне, например, нужно несколько раз взглянуть внутрь себя, нужно несколько мгновений, чтобы сконцентрироваться на том, что я чувствую. И тогда, как правило, появляется что-то, чем бы я хотел поделиться. Было бы неправильно сказать, что я выражаю все, что приходит мне в голову, поскольку тысячи вещей происходят во мне в каждый момент, так что их невозможно даже отделить друг от друга, а тем более выразить каждую из них. И, конечно же, я не изливаю импульсивно первое, что пришло мне в голову.

Я как бы проживаю несколько мгновений внутри себя и в результате нахожу в себе некий отклик на слова и действия моего клиента, на то, что происходит между нами или на наше молчание. Даже когда сказано было очень мало, я нахожу в себе разного рода желания, страхи, разочарования и стремление к более осмысленной коммуникации. И я могу высказать все эти чувства. За несколько мгновений внутреннего самонаблюдения я могу обнаружить мою подлинную реакцию на текущий момент. Если, например, слушая клиента, я почувствовал скуку, я не выпалю тут же: «Вы мне надоели». Понаблюдав несколько секунд за своими переживаниями, я могу обнаружить: моя скука состоит в том, что я не получаю от него чего-то интересного и личностно значимого. Я понимаю, что очень хотел дождаться от него личностно окрашенных проявлений и уж было надеялся, что эти проявления не замедлят появиться, но оказалось — напрасно. Иногда я обнаруживаю, что вообразил, будто в словах пациента было какое-то личностно важное сообщение, но затем понимаю, что это мне только показалось. И я могу выразить все эти чувства разочарования, желания и пр., причем выразить именно как принадлежащие мне. Многие из моих личных внутренних ощущений, возникающих во время общения, в самом деле обычно состоят из этих весьма характерных моментальных внутренних событий — реакций, желаний и ощущений, относящихся к другому человеку. Например, возникает такая ситуация: я только что сказал что-то клиенту, а ответа нет. Я начинаю думать, что, возможно, сказал что-то не то. Но мне не обязательно молча сожалеть об этой ошибке. Вместо этого я могу просто сказать клиенту, что огорчен, поскольку, кажется, сделал что-то не то. А потом подчеркнуть, что говорю только о себе, о собственных ощущениях в данный момент, ведь мне, конечно, неизвестно, что в это время происходит в его душе.

Несколько секунд внутреннего самонаблюдения почти всегда приводят к двум переменам в моих чувствах: (1) становится яснее, что вот это чувство — нечто мое, а вовсе не нечто о нем; (2) становится намного легче поделиться своими чувствами. Таким образом, даже если это моя истинная реакция на клиента в данный момент взаимодействия, в то же время это истинно моя реакция, и я не приписываю и не навязываю ее клиенту. Я вполне могу сказать ему (когда это правда), что я совершенно не догадываюсь о том, что он испытывает в данный момент.

Таким образом, две названные мною особенности терапевтической экспрессивности предполагают друг друга: ненавязчивость требует нескольких мгновений внутреннего самонаблюдения, так чтобы терапевт мог понять, что он действительно чувствует, и высказать это именно как свое чувство, не навязывая его клиенту.

(3) Незамутненная простота. Теперь я хочу описать третью особенность терапевтической экспрессивности. Когда клиент не высказывает ничего личностно значимого, именно тогда я и должен обратиться к собственному резервуару текущих состояний и найти внутри себя мой отклик — ясное, непосредственное выражение моей личности в данный момент взаимодействия с клиентом. Когда же он выражает нечто личное, то я сосредоточиваюсь внутри себя главным образом на моем ощущении его самовыражения и пытаюсь рассказать ему просто и ясно, что, как я понял, он чувствует и думает. Я ощущаю и формулирую понятый мной его опыт именно как его (рассматривая таковой только в его собственном контексте), и это так же важно, как и то, чтобы мои собственные переживания я выражал именно как мои.

Когда у клиента развертывается процесс самовыражения, простая констатация со стороны терапевта, что он понимает мысли и чувства клиента, часто оказывается чрезвычайно эффективным средством, а нередко и единственно возможным терапевтическим ответом.

Итак, я описал три особенности терапевтической экспрессивности: ненавязчивость, состоящую в том, что терапевт формулирует свои самовыражения именно как свои; несколько мгновений внутреннего самонаблюдения, позволяющие ему обнаружить свою подлинную реакцию на данный момент; незамутненную простоту — способность формулировать чувства и мысли клиента, когда у него развертывается процесс их выражения, а терапевт внутренне сосредоточивается главным образом на том ощущении которое, вызывают в нем слова клиента.

В контактах с пациентами-шизофрениками и многими другими клиентами именно терапевт является инициативной стороной; он первым начинает открытые и искренние отношения, первым выражает теплоту, заботу, интерес и готовность общаться на уровне человек — человек. Если же терапевт будет пассивно выжидать или, напротив, пытаться что-то навязчиво доказывать, не думаю, что ему удастся сформировать терапевтические отношения с человеком, не будь у того к этому времени сложившегося стремления к терапии и к такого рода отношениям. Периодические экспрессивные высказывания терапевта главным образом и определяют качество терапевтических отношений, по крайней мере в начале психотерапевтического процесса. Особенно это справедливо для работы с немотивированными клиентами. Экспрессия терапевта может сделать взаимодействие насыщенным, личностным и выразительным, даже если клиент постоянно отмалчивается или говорит одни лишь банальности. Экспрессивные высказывания терапевта, казалось бы, связаны с событиями, происходящими в его внутреннем мире, но, будучи, произнесены, они обнаруживают свою связь с отношениями терапевта и пациента и углубляют эти отношения. Пережить насыщенные, открытые, личностные отношения стремятся оба участника взаимодействия, даже когда только один из них вслух высказывает те чувства, которые вызывает в нем этот контакт.

Это подводит меня ко второй теме, которую я хотел бы обсудить.

Январь 24, 2019 Общая психология, психология личности, история психологии
Еще по теме
ЭКСПРЕССИВНОСТЬ В ОБЩЕНИИ
4.3. ЭКСПРЕССИВНОСТЬ МУЖЧИН И ЖЕНЩИН
ЭКСПРЕССИВНОСТЬ.
ЭКСПРЕССИВНЫЕ ИСКУССТВА (EXPRESSIVE ARTS)
ГРЕЦОВ А.Г. РАЗВИТИЕ ЭКСПРЕССИВНОСТИ У СТАРШИХ ПОДРОСТКОВ
ЭКСПРЕССИВНЫЙ ЖАРГОН
ТЕРАПЕВТИЧЕСКИЕ СООБЩЕСТВА.
ВОЗМОЖНОСТИ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ЭКСПРЕССИВНОЙ РЕКЛАМЫ В СПОРТЕ
ЭКСПРЕССИВНЫЙ КОМПОНЕНТ ЭМОЦИОНАЛЬНОГО РЕАГИРОВАНИЯ
ЭКСПРЕССИВНАЯ МИМИКА (FACIAL EXPRESSIONS)
ТЕРАПЕВТИЧЕСКИЕ ФАКТОРЫ ГРУПП САМОПОМОЩИ
ТЕРАПЕВТИЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС
Галецкая И.И. экспрессивная проективная методика исследования невроза
Виноградова М.А., Траченко О.П., Пазухина Е.С. КРАТКОВРЕМЕННАЯ РЕЧЕВАЯ ПАМЯТЬ У ДОШКОЛЬНИКОВ С ЭКСПРЕССИВНОЙ АЛАЛИЕЙ
Чаладзе Е.А. ТИПОЛОГИЯ ТЕКСТОВ ДЕТЕЙ С ЭКСПРЕССИВНОЙ АЛАЛИЕЙ
ТЕРАПЕВТИЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС
ТЕРАПЕВТИЧЕСКИЕ ЦЕЛИ И РОЛЬ ПСИХОТЕРАПЕВТА
ТЕРАПЕВТИЧЕСКИЕ МОДАЛЬНОСТИ
3.6. Терапевтическое воздействие игры
ЭФФЕКТЫ ТЕРАПЕВТИЧЕСКОГО ВМЕШАТЕЛЬСТВА
Добавить комментарий