ВКЛАД ТОЙ ИЛИ ИНОЙ ДЕТЕРМИНАНТЫ В ПСИХИЧЕСКУЮ РЕГУЛЯЦИЮ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ОПРЕДЕЛЯЕТСЯ ЕЕ СМЫСЛОМ В РАМКАХ СМЫСЛОВОЙ НЕОБХОДИМОСТИ, РЕАЛИЗУЕМОЙ ДАННОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬЮ.

Этот закон обобщает и более частную закономерность, действующую в границах уровня собственно смысловой регуляции, а точнее — в пределах динамической смысловой системы личности. Эта закономерность была обнаружена Д.А.Леонтьевым и оприходована как принцип зависимости регуляторного воздействия смысловой структуры от ее места в функциональной ДСС (динамической смысловой системе — К.К.) регуляции деятельности [144, с. 240].

Результаты проведенного анализа показывают, что регуля-торное влияние любой психической структуры зависит от ее места в динамической системе психической регуляции деятельности. Что касается смысловых структур, то и они не являются исключением из данного закона. Вклад той или иной смысловой

детерминанты в психическую регуляцию деятельности определяется системным смыслом этой детерминанты в рамках динамической смысловой системы регуляции деятельности. Таково внутреннее соотношение между смысловой регуляцией и всеми остальными детерминантами не смысловой природы в системе психической регуляции деятельности.

Итак, личность действует не в противовес детерминантам не смысловой природы; она их ассимилирует по смыслу и интегрирует в динамическую систему психической регуляции. Психофизиологическим аналогом такой психологической системы является функциональная система регуляции активности [19; 209]. В динамической системе психической регуляции деятельности все детерминанты не смысловой природы присутствуют в личностно превращенном виде. Смысловым отношением личности они наделяются сверхчувственными регуляторными качествами. Так, непосредственная потребность, опосредованная смысловыми структурами личности, перерастает в личностную ценность, условно-рефлекторный стимул становится личностно значимым знаком или символом, социальная роль обращается в личностную миссию, а способ поведения, безликий навык, черта характера может преобразоваться в самостоятельный мотив личности. В таком «снятом» личностью виде эти детерминанты и связываются в динамической системе психической регуляции деятельности.

Функциональное соотношения смыслов и других детерминант не смысловой природы подобно тому отношению, которое В.Франки называет соотношением причин и оснований поведения. Причины представлены побуждениями, влечениями, инстинктами, механизмами обусловливания, а субъективные основания — ценностями и смыслами. По мнению Франкла, причины не властны над человеком до тех пор, пока он не подведет под них субъективное основание [224, с. 82]. Иначе говоря, регулирующее воздействие того или иного фактора на деятельность человека может быть уполномочено лишь соответствующим смыслом этого фактора. Сам по себе этот фактор без санкционирующего отношения личности лишен регуляторной силы применительно к деятельности. Поясним сказанное на примере. Допустим, человек панически боится высоты, но желает обучиться прыжкам с парашютом. Паническая боязнь в данном случае будет регулировать его поведение с точки зрения удовлетворения потребности в самосохранении. Стремление научиться прыжкам с парашютом будет являться для него смысловой необходимостью. Как поведет себя такой человек

перед первым в своей жизни прыжком? В этой ситуации страх приказывает человеку стоять, заставляет его оцепенеть, а смысловая необходимость командует оттолкнуться, ступить в бездну. Очевидно, что для того, чтобы прыгнуть, ему будет необходимо внутренне перебороть свой страх. Ясно также, что психологически борьба со страхом будет выражаться в психологической девальвации этого страха — в осмыслении его как барьера на пути к заветному стремлению. В конце концов, поведение человека будет определяться его способностью к смысловой регуляции: либо страх «заклинит» реализацию смысловой необходимости личности, либо личность переосмыслит и заглушит свой страх. Для регуляции поведения «значимы не наши страхи и не наша тревожность, а то, как мы к ним относимся» [224, с. 79].

Аналогичный пример с парашютированием разбирает А.Н.Леонтьев в целях анализа психологической сущности воли . Приведенные им данные позволяют дорисовать картину внутренней борьбы между смысловой необходимостью и логикой удовлетворения потребностей. В первую очередь интерпретация фактов, изложенных А.Н.Леонтьевым, наводит на мысль, что различным логикам психической регуляции соответствуют различные психофизиологические механизмы и уровни организации активности. Так, низшим логикам психической регуляции отвечают подкорковые уровни, в то время как логика смысловой регуляции обеспечивается корковыми процессами. Это закономерно потому, что различные логики психической регуляции корреспондируют с различными видами активности человека, а эти виды активности имеют различную психофизиологическую представленность. Наиболее интересный фактический материал в работе А.Н.Леонтьева — интерпретация психологических причин отказов от прыжка. Отказы прыгать учащались тогда, когда испытуемые были не мотивированы спуститься на парашюте вниз, то есть у них отсутствовала смысловая необходимость. «Неприятно в никуда шагать, а куража, сознания высоты, отважности, риска нет. Получается неуравновешенность: верхний уровень не командует, потому что он очень слабый, а нижний уровень сам по себе громко кричит: «не хочу!» [132, с. 10]. Отказы от прыжка становились реже в том случае, когда экспериментатор выключал парашютисту зрительное пространственное поле или инструктировал «просто шагнуть вперед» в роковой момент внутренней борьбы. При помощи этих хитрых уловок подавлялся страх высоты и, следовательно, расчищался путь для реализации смысловой необходимости. Описывается также случаи с женщиной, которая ретировалась из-за страха, не спрыгнула. На следующий день эта же женщина пришла пристыженная и полная решимости спрыгнуть во что бы то ни стало. По мнению А.Н.Леонтьева, у этой отказницы психологическая ситуация прыжка осложнилась высшей регуляцией — социальными мотивами и мотивами самоутверждения, которые подтолкнули ее к повторной попытке [132, с. 11]. Таким образом, в рассмотренном примере на передний план выступают сложные отношения между регуляторными логиками различной психологической природы. Во всех случаях смысловое отношение личности оказывается решающим фактором в детерминации психологически трудного поступка.

В этом пункте анализа можно еще раз возвратиться к вопросу о необходимости постулировать свободу и ответственность как механизмы, преодолевающие смысловую необходимость. На наш взгляд, такой необходимости нет, потому что способность субъекта превозмочь смысловую необходимость объясняется возможностями самой смысловой регуляции. Незачем «плодить» красивые, но не верифицируемые объяснения и без того объяснимых фактов. Как полагает В.Франки, «человеческая свобода — это конечная свобода. Человек не свободен от условий. Но он свободен занять позицию по отношению к ним» [224, с. 77]. Другими словами, свобода человека по отношению к детерминантам своей активности — это свобода личностно-смыслового отношения к этим детерминантам. Относительная автономия субъекта от собственной смысловой необходимости также заключена в способности отнестись к ней как к условию своего существования. Свобода субъекта в отношении смысловой необходимости коренится в способности отделиться от этой необходимости с тем, чтобы придать ей определенный функциональный смысл. Как пишет С.Л.Рубинштейн, «свобода человека — в возможности самому определить линию своего поведения, отвергнув все решения, несовместимые с ней» [186, с. 281].

Каждому уровню психологической организации активности человека — своя регуляторная логика. Все логики психической регуляции, известные в зарубежных и отечественных исследованиях, можно условно сгруппировать по трем категориям. Первая категория представлена теми логиками психической регуляции, которые регламентируют активность человека как биологического индивида. Это — логика удовлетворения потребностей и логика реагирования на стимул. Эти логики психической регуляции

считаются необходимыми и достаточными для уравновешивания активности индивида с биологической средой и носят явно выраженный гомеостатический характер. Попытки возомнить одну из данных логик главным регуляторным принципом активности человека остро и по существу критиковались В.А.Петровским . Однако не следует и полностью отрекаться от этих логик психической регуляции человеческой активности; надо просто ограничить диапазон их распространения в объяснении активности человека. Подчеркнем, что гедонизм и гомеостазис, заложенные в основание этих логик, являются принципами детерминации активности биологического индивида.

Эти логики психической регуляции присущи психике человека наряду с психикой животных. Действительно, в психике животных доминируют два основных механизма психической регуляции: механизм безусловных рефлексов или инстинктивных реакций и механизм условных рефлексов или индивидуального опыта. Как пишет А.Н.Леонтьев, «у животных известны совместно действующие механизмы поведения двух типов. Это, во-первых, врожденные, наследственные механизмы поведения (безусловные рефлексы, инстинкты), во-вторых, механизмы, осуществляющие индивидуальное приспособление» [134, с. 120]. Отчетливо видна связь упомянутых логик психической регуляции с этими типами механизмов поведения. Так, логика удовлетворения потребностей в чистом виде развертывается в инстинктивном поведении животных, которое запускается биологическим смыслом биотических факторов среды. Иначе говоря, логика удовлетворения потребностей прочно связана с врожденным биологическим смыслом тех или иных объектов среды и обслуживает фонд врожденного видового поведения. Логика удовлетворения потребностей во многом предзадана видовым генетически наследуемым опытом, в котором закодированы не только потребности живого существа, но и отвечающие им по биологическому смыслу объекты среды. Однако наследственный опыт не реализуется отдельной особью полностью в нетронутом, неизменном виде. Даже наиболее машиноподобные формы животного поведения приспосабливаются к изменчивым элементам среды. Этому служит период отсрочки, в который врожденные формы поведения не просто тренируются, но приноравливаются к подвижным условиям среды. Под влиянием этих условий «врожденные механизмы поведения быстро обрастают условными рефлексами» [134, с. 121]. Психологическая сущность условных рефлексов как базы инди-

видуального опыта в том, что в них раздражитель с безусловным биологическим смыслом ассоциируется с абиотическим стимулом, благодаря чему последний может активировать поведение животного. Здесь появляется новая логика психической регуляции, а именно логика реагирования на стимул, непосредственно не являющийся биотическим фактором, но зато сигнализирующий о приближении такового. Реакции животных на условнореф-лекторный стимул кажутся не имеющими отношения к удовлетворению их потребностей. Если, однако, проследить всю цепочку их формирования, то можно увидеть, как они вырастают из инстинктивного поведения за счет механизма подкрепления и опе-рантного обусловливания. Наглядный тому пример — поведение дрессированного животного, наученного реагировать на определенный набор якобы нейтральных стимулов. Такое поведение выступает результатом дрессуры и приучения, основанных на логике подкрепления (удовлетворения) потребностей животного. «Основная функция, которую выполняют механизмы формирования индивидуального опыта, заключается в приспособлении видового поведения к изменчивым элементам внешней среды» [134, с. 123]. Перефразируя, отметим, что функция логики реагирования на стимул — в адаптации логики удовлетворения потребностей к вариативным стимулам, могущим сигнализировать о близости объекта потребности.

Третьей логикой, которую можно обнаружить в психической регуляции активности биологического индивида, является логика предрасположенности. Эта логика является пограничной между психикой человека и психикой животных. Она венчает усовершенствование механизмов хранения и накопления индивидуального опыта в условиях усложнения форм поведения. Эта логика базируется на принципе прагматизма, то есть рационализации и экономии усилий биологического индивида в процессе удовлетворения потребностей. Действительно, оборотной стороной замыкания условного рефлекса является закрепление наиболее эффективных и оттормаживание наиболее неэффективных способов поведения. Без такого отбирающего механизма поведение животных стало бы похожим на беспорядочные метания, слепой перебор всех знакомых способов реагирования, хаотический процесс проб и ошибок. Психологические механизмы фиксации полезного опыта значительно сокращают усилия по выбору и реализации наиболее прагматичной стратегии поведения. Логика предрасположенности в регуляции активности собственно и от-

ражает фиксированные, проверенные, стереотипные и оправданные прошлым опытом способы поведения.

Можно ли настаивать на том, что перечисленные логики психической регуляции не присущи активности человека вообще? Ответим: конечно же, нет. На наш взгляд, недопустимо атрибутировать эти логики психической регуляции всем формам активности человека, в частности, расширять их на активность социального индивида и личности. Но в детерминации активности биологического индивида эти логики, несомненно, превалируют, что можно наблюдать, например, в период новорожденности и в раннем младенческом возрасте. Иногда эти логики психической регуляции «оккупируют» систему психологической регуляции активности взрослого или взрослеющего человека. Например, психологические механизмы регуляции аффективного поведения, которое является биологически сообразным, аварийным способом преодоления ситуаций, угрожающих самосохранению человека. «Аффект означает возвращение к инстинктивной форме мотивации в случае, если более совершенное поведение не обеспечивает необходимого результата» [69, с. 9]. Поведение человека в аффекте регрессирует на уровень удовлетворения базовых потребностей и реакций на аффектогенные стимулы. Шаблонность и персевера-тивность поведения человека, находящегося в состоянии аффекта, свидетельствуют о том, что аффективное отреагирование регулируется также по логике предрасположенности. Охваченный аффектом человек действует по схеме отработанных в опыте навыков, умений и автоматизмов.

С учетом всего вышесказанного можно утверждать, что в системе психической регуляции деятельности человека соседствуют различные регуляторные логики. Логики регуляции активности биологического индивида в нормальных условиях, как правило, сублимированы системами психической регуляции активности социального индивида и личности. И только в раннем онтогенезе и в ограниченном круге ситуаций взрослой жизни биологически сообразные логики захватывают систему психической регуляции активности человека.

Заметим также, что в условиях человеческой психики рассмотренные логики психической регуляции являются эволюционными гомологами, но не полными аналогами механизмов психической регуляции поведения животных. Поведение животных урегулировано опытом двоякого рода: видовым опытом, фиксированным в механизмах инстинктов и безусловных рефлексов, и он-

тогенетическим опытом в форме системы условных рефлексов. Животное «стиснуто» пределами своего видового и индивидуального опыта, в условиях же человеческой психики эти пределы разжимаются общественно-историческим опытом. «В отличие от животных у человека имеется опыт еще одного рода. Это общественно-исторический опыт, которым человек овладевает в процессе своего онтогенетического развития… Присвоение общественно-исторического опыта создает изменение общей структуры процессов поведения и отражения, формирует новые способы поведения и порождает подлинно новые его виды и формы» [134, с. 123]. На этой основе развиваются особые механизмы психической регуляции и особые виды регуляторной логики, которые не встречаются в животном мире. Они-то и образуют вторую группу регуляторных логик.

Указанную категорию наполняют те логики психической регуляции, которые свойственны активности человека как социального индивида. К этой категории можно смело отнести логику социальной нормативности. Нормирование поведения социального индивида в соответствии с образцами общественно-исторического опыта является сквозным процессом в регуляции активности на данном уровне. Конвенциональные значения, способы социального действия, конкретные операции, предметные и коммуникативные социальные нормы, социальные роли все суть нормативы и регулятивы активности социального индивида. Другими словами, общий принцип психической регуляции по логике социальной нормативности — уподобление активности человека требованиям, исходящим от общественно-исторического опыта. Для этого развились специальные механизмы хранения, обогащения, обновления и трансляции общественно-исторического опыта. На уровне социального индивида эти механизмы конкретизируются как механизмы социализации. По меткой характеристике А.Н.Леонтьева, эти механизмы психической регуляции есть механизмы построения механизмов поведения человека [134, с. 123]. Становление и функционирование этих регуляторных механизмов происходит в теснейшем контакте и взаимодействии ребенка с социальным окружением, в процессе совместной деятельности. Логика социальной нормативности в какой-то момент переламывает логику удовлетворения потребностей, логику реагирования на стимул и логику предрасположенности.

Проанализируем яркий пример того, как происходит уподобление активности ребенка в раннем возрасте логике социального

норматива. В качестве социального норматива возьмем предметное значение, кристаллизующее совокупную общественную практику действования с предметом. Предметы, с «наслоенными» на них общественными значениями, предъявляют объективные требования к активности ребенка. Допустим, что младенцу вручается ложка, с помощью которой он должен поесть. До тех пор, пока он будет манипулировать ложкой в соответствии с ее физическими свойствами, логика социальной нормативности будет «молчать». Помощь взрослого заключается в том, что он управляет активностью ребенка: задерживает неадекватные и поощряет адекватные предметному значению акты обращения с ложкой. С тех пор, как ребенок впервые употребит ложку в соответствии с ее предметным общественным значением, его активность начнет перестраиваться. В конце концов предметное значение «решит» то, каким образом будет оперировать человек с предметом: место манипуляторной активности заступят предметные действия и операции, подчиненные социальному способу обхождения с предметом, общественному значению этого предмета. Еще более сложные трансформации претерпевает активность человека в процессе уподобления социальным нормам поведения. Этот процесс, по замечанию М.И.Бобневой, предполагает соизмерение индивидом способов и средств индивидуального поведения с социальными мерками, образцами и моделями возможного и должного поведения.

Водораздел между естественными и социально необходимыми формами активности, таким образом, проходит там, где активность начинает уподобляться социальным нормативам.

Описанные виды регуляторной логики еще не имеют никакого касательства к собственно субъектно-личностной регуляции деятельности. «Личностные» логики регуляции активности — это логика смысловой необходимости и логика личностного выбора. Историческое развитие этих логик психической регуляции обязано реальным изменениям в строении деятельности и психического отражения человека.

Соотношение этих логик в регуляции активности животных и человека является наиболее интересным вопросом. Вопрос на самом деле не надуманный: ведь, как известно, активность животного обусловливается биологическим смыслом природных объектов и явлений, а следовательно, в психике животного можно усмотреть зародышевые формы смысловой регуляции. Однако говорить о том, что в психике животных впервые зарождается лич-

ностныи пласт отражения и регуляции, никому не приходит в голову. В чем же противоречие? А противоречие кроется в объективных различиях между биологическим и личностным смыслом. Д.А.Леонтьев, например, дифференцирует смысловую регуляцию в психике животных и человека по критерию соотношения ценностей и потребностей как источников смысла. У животных потребности «монополизируют» смысловую регуляцию, а у человека остается выбор между потребностями и ценностями, а также между самими потребностями. По этой причине «понятия смысла и смысловой связи приложимы к описанию поведения и животных, и человека, но по-разному» [144, с. 272].

На наш взгляд, биологический и личностный смысл следует также разводить по критерию устойчивости: биологический смысл нестабилен, он флуктуирует под воздействием складывающейся ситуации, а личностный смысл устойчив и трансситуативен. За этой особенностью лежит более основательное субстанциональное различие биологического и личностного смысла. С субстанциональной точки зрения биологический смысл не является составляющей психики животных, он — такое свойство природных объектов и явлений, которое мобилизует активность живого существа. В психике животных, кроме потребностей, нет иных структур, которые можно было бы отнести к разряду смысловых образований. Активность животных регулируется смыслом тогда, когда биологическая потребность раздражается определенным стимулом с безусловным биологическим смыслом. Поэтому активность животных не может выходить за границы непосредственно воздействующей среды. Животное не может преобразовывать природный мир, но лишь респондентно реагировать на него.

Личностный смысл субстанционален, то есть является образующей психики человека. В структуре психического отражения выделяется особый слой структур и процессов, в которых человеку дан личностный смысл окружения. Он не привязан жестко к каким-либо объектам и явлениям мира, как биологический смысл, но зато может диффундировать от одного объекта к другому. Человек как личность несет смысл в себе и поэтому его активность не нуждается в обязательной внешней стимуляции, ирритации раздражителями. Этим объясняется устойчивость смысловых отношений человека и способность на их основе изменять свой жизненный мир. Личностный смысл к тому же задает градиент изменения жизненного мира: мир сообразуется со смысловыми структурами личности. Смысловая регуляция, «при-

обретая у человека чрезвычайно разветвленные сложноопосредо-ванные формы,…позволяет ему освободиться от власти непосредственной ситуации, произвольно регулировать свое поведение, ставить и реализовывать отдаленные цели. Детерминированность жизнедеятельности субъекта миром, выражающаяся в смысловых связях, развиваясь, переходит в свою диалектическую противоположность — в способность субъекта активно действовать, целенаправленно изменяя свой жизненный мир» [144, с. 275].

Более того, человек как личность оказывается способным действовать вопреки биологическому смыслу, что рельефно проступает, например, в подвиге, самопожертвовании, экстремальных видах деятельности и в прочих биологически неадаптивных формах поведения. Отрицательный биологический смысл, который диктует ситуация, в этих случаях гасится положительным личностным смыслом биологически нецелесообразного поступка. Конечно, биологический смысл и личностный смысл не всегда соударяются, ведь источником смыслообразования выступают биологические потребности, на базе которых формируются структуры личностной смысловой регуляции. Но человек все же способен отступать от биологически сообразной линии поведения, если того требует личностный смысл. Именно в этих отступлениях становится видна конкуренция логики удовлетворения потребностей и логики смысловой регуляции.

Таким образом, зачаточные формы механизмов смысловой регуляции встречаются в структуре психики животных. Однако эти механизмы основываются на биологическом, а не на личностном смысле, сохраняя интимную связь с логикой удовлетворения потребностей. У человека биологический смысл заменяется личностным смыслом, что связано с развитием личности и становлением логики смысловой необходимости и логики личностного выбора. Логика смысловой регуляции активности в условиях человеческой жизнедеятельности берет верх над логикой удовлетворения потребностей. Еще раз акцентируем тезис о том, что логики смысловой регуляции активности принадлежат именно личности, поскольку она несет в себе смысловые структуры. Активностью личности преодолеваются детерминанты активности человека как социального и биологического индивида.

В этом контексте новым смыслом наполняются определения личности как особой регуляторной инстанции, предложенные в культурно-исторической и системно-деятельностной психологии.

Первое определение принадлежит Л.С.Выготскому, который полагает, что личность — это высшая психическая функция, назначение которой в «снятии» всех возможных детерминант и в овладении человеком собственной активностью. «Сущность культурного развития, — пишет Л.С.Выготский, — заключается в том, что человек овладевает процессами собственного поведения, но необходимой предпосылкой для овладения является образование личности, и поэтому развитие той или иной функции всегда производно от развития личности в целом и обусловлено им» [72, с. 316]. Это определение на новом уровне восстанавливается Д.Б.Элькониным: «Личность — высшая психологическая инстанция организации и управления своим поведением, заключающаяся в преодолении самого себя» [242, с. 517]. Данное определение есть, по сути, психологическое определение личности как субъекта деятельности и индивидуального жизненного пути. Ведь личность как субъект отличается особой субъектной активностью, дающей способность непротиворечиво соединять все уровни регуляции деятельности, которая и «есть способность саморегуляции… Саморегуляция — это тот механизм, посредством которого обеспечивается централизующая, направляющая и активизирующая позиция субъекта» [8, с. 154-155].

Нередко для объяснения психологии субъекта вводятся эмпирически неподтвержденные гипотезы о существовании «ядерных механизмов» свободы и ответственности. Теоретическое закрепление эта гипотеза получила, например, в модели личности Д.А.Леонтьева [142; 144]. Из работ А.Г.Асмолова и Б.С.Братуся им воспринята общая схема психологической структуры личности, но демаскирован существенный, по мнению исследователя, недостаток этой схемы. Д.А.Леонтьев считает целесообразным выделять три уровня структурной организации личности: 1) уровень ядерных механизмов личности, которые образуют несущий психологический каркас, на который впоследствии нанизывается все остальное; 2) смысловой уровень — отношения личности с миром, взятые с их содержательной стороны; 3) экспрессивно-инструментальный уровень — структуры, характеризующие типичные для личности формы или способы внешнего проявления смысловых отношений, внешнюю оболочку личности. Д.А.Леонтьев склоняется к мысли, что психофизиологический уровень не следует встраивать в структуру личности, и считает его органической предпосылкой личности. От себя к устоявшейся структуре личности Д.А.Леонтьев добавляет так называемые «ядерные механизмы личности» — свободу и ответственность. С его точки

зрения эти механизмы «заведуют» процессами изменения смысловых отношений личности и позволяют преодолеть логику смысловой регуляции.

На наш взгляд, это положение является концептуально важным, так как открывает ту психологическую реальность, которая просвечивает за смысловой регуляцией. Это положение пододвигает науку к более глубокому пониманию психологии субъектной активности личности. Однако в то же время нельзя не отметить дискуссионность этого положения. Действительно, личность способна трансцендировать те требования, которые исходят от ее смысловой необходимости. Например, человек может решить, что все из его прежней жизни теперь незначимо, и тем самым психологически порвать со старым образом жизни. Но стоит ли для психологического объяснения этого факта вводить какие-то другие личностные механизмы, помимо собственно личностных механизмов смысловой регуляции? По нашему мнению, системность смысловых структур как раз и предоставляет личности возможность свободного и ответственного выбора значимого и незначимого в ее жизни. Ведь осмыслению сквозь призму смысловых структур могут быть подвергнуты как свойства личности не смысловой природы, так и сами смысловые структуры личности, например, мотив, смысловая установка, личностная ценность. Так, значимая сама по себе личностная ценность в свете других ценностей может вовсе дискредитировать себя, если она обрезает возможность воплощения этих ценностей. Если можно так выразиться, по своему смыслу смысловая структура может для личности смысла и не иметь; она может также иметь «горький смысл», то есть досаждать личности своим присутствием.

Разве человеку не приходится иногда сожалеть о том, что он кого-то или что-то любит либо ненавидит? А ведь это сожаление результирует осмысление личностью своих собственных мотивов, ценностей — смысловых отношений, одним словом. Это сожаление, раскаяние личностной природы поскольку их причиной служит смысловая структура как свойство личности. А почему человека огорчают или радуют его собственные мотивы и ценности? Не потому ли, что эти самые мотивы и ценности конфликтуют с другими смысловыми отношениями человека, пересекаются с другими мотивами и ценностями. Или не потому ли, что эти мотивы и ценности синергически усиливают другие смысловые структуры личности. Ведь еще А.Н.Леонтьев утверждал, что в любой динамической иерархии мотивов есть мотивы смыслооб-

разующие и мотивы-стимулы, мотивы-помехи . Но это положение безосновательно сужалось тем, что смыслообразующая функция мотива опрокидывалась только на внешнюю структуру деятельности — деятельность, действия, операции. Парадоксально, но факт: плоскость взаимоотношений между смысловыми структурами специально не разрабатывалась, несмотря на то, что эти отношения составляют динамику внутренней жизни личности как субъекта. Шагом вперед стало изучение смыслообразую-щей функции мотива по отношению к инструментально-экспрессивным свойствам личности, что было сделано В.В.Столиным и его коллегами в концепции «личностного смысла Я». Это положение можно спроецировать на плоскость отношений между мотивами. Тогда одна смысловая структура помимо того непосредственного смыслового отношения, которое она консервирует в себе, будет иметь еще и внешний, системный смысл. Этот смысл будет производным от отношения смысловой структуры к другим смысловым структурам личности. Так, например, мотив -это не просто мотив, но, возможно, нейтральный мотив, мотив-помеха или мотив-стимул по отношению к другим мотивам. Как пишет А.Н.Леонтьев, «чем более расширяются связи субъекта с миром, тем более они перекрещиваются между собой. Его действия, реализующие одну его деятельность, одно отношение, объективно оказываются реализующими и какое-то другое его отношение» [133, с. 211]. Следует добавить, что пересечения жизненных отношений в деятельности задают внутренние соотношения смысловых структур личности.

А что делает человек в том случае, когда один мотив объективно противодействует другим его мотивам или, наоборот, содействует им? Ответ прост: он попытается ослабить этот мотив, в конце концов, устранить или, напротив, усилить, закрепить его. А как человек проделывает это со своими смысловыми структурами? Вероятно, за счет особых внешних и внутренних действий, адресатом которых является смысловая сфера личности. Сфера этих действий являются абсолютно не исследованной, но весьма перспективной областью психологического исследования. В постановочном порядке эти действия можно определить как действия смысловой (личностной) саморегуляции или субъектные действия. Понятие «субъектные действия» весьма уместно в этом контексте, поскольку эти действия предпринимает личность как субъект саморегуляции, самоизменения, саморазвития. В родовом значении субъектные действия — это проявление активно-

сти личности как субъекта деятельности. Но не надо понимать деятельность вульгарно, сводя ее лишь к операционально-технической стороне. Такое понимание деятельности огрубляет и при-митивизирует ее сущность. Существует еще и личностно-смыс-ловая сторона деятельности, которая также должна и может быть отлажена личностью как субъектом деятельности. Однако если в первом случае личность корректирует свои знания, умения, навыки, развивает способности, то во втором случае личность совершенствует саму себя как «внутренний момент деятельности». Итак, посредством субъектных действий перестраивается и внешняя сторона деятельности, и смысловая сфера личности как внутренняя сторона деятельности. Поэтому личность как субъект целостной деятельности слагается из двух «половин»: субъекта регуляции операционально-технической стороны деятельности и субъекта смысловой саморегуляции. Разъять эти стороны субъекта деятельности не представляется возможным. Если убрать личность как субъекта одной из сторон деятельности, то будет «хромать» именно та сторона деятельности, которая лишилась своего субъекта. Отстранение субъекта от регуляции деятельности ведет к разладу и дезорганизации последней хотя бы потому, что в реальной деятельности пересекаются разнодействующие мотивы. Личность как субъект смысловой саморегуляции «наводит порядок» в смысловых структурах, регулирующих деятельность, и устраняет конфликты между этими смысловыми структурами. Причем это она может делать как загодя, до начала реальной деятельности, предупреждая ситуацию смыслового конфликта, так и после совершения определенного поступка с конфликтным личностным смыслом.

В свободном и ответственном определении значения своих личностных, а значит, смысловых структур собственно и заключается активность самовоспитания и самосовершенствования личности. Наивно было бы полагать, что самовоспитанию, то есть произвольному, волевому, отчетному улучшению или устранению, подлежат лишь структуры экспрессивно-инструментального уровня. Надо подразумевать возможность воздействия личности на свои собственно личностные свойства — смысловые отношения к миру. И здесь личностное значение той или иной смысловой структуры, полученное в процессе осмысления этой структуры в контексте других смысловых образований личности, определяет психологическую судьбу этой структуры. Психологическая участь той или иной смысловой структуры как свойства личности ре-

шается не столько ее собственным значением, сколько ее системным смыслом. Этот системный смысл отражает отношение личности к этой смысловой структуре с позиции других смысловых структур.

Принимая во внимание все вышесказанное, можно не согласиться с положением о необходимости рассмотрения «чистых механизмов» свободы и ответственности как высшего уровня структуры личности. Ведь, как было показано, смысловая регуляция преодолевается силами самой смысловой регуляции, поэтому логика поиска высшего уровня личности, «снимающего» низший уровень, здесь подводит. Обращаясь к известной в гносеологии познавательной процедуре — «бритве Оккама», следует признать, что в данной ситуации нет надобности «множить сущности». Тем более, что удовлетворительного ответа на вопрос о психологической сущности свободы и ответственности сами инициаторы этого вопроса не дают [35; 143]. Обсуждение этой проблемы в психологии скорее уводит в пространные рассуждения о свободе и ответственности как изначальной данности человеческого бытия. И здесь следует напомнить предостережение А.Н.Леонтьева об опасности антропологизма в психологии личности. Антропологизм угрожает подлинно научной психологии личности в той мере, в какой постулирует специфические для человека свойства, типа свободы, ответственности, эксцентричности и бесприютности в мире и т.п. По мнению А.Н.Леонтьева, такой подход в психологии заметно мистифицирует психологическую сущность и функции личности как особого системного качества человека [133, с. 168]. Более того, такая позиция не вяжется с уже достигнутым психологией личности уровнем теоретического развития. Отметим, что этот путь был историей борьбы с биологизаторскими, социологизаторски-ми, культурно-антропологическими учениями о личности. По словам И.С.Кона, путь, который прошла психология личности, явился путем демистификации психологической природы личности . Поэтому сейчас говорить о присущих только человеку, ро-доспецифических механизмах свободы и ответственности, — значит отступить от подлинно научного пути изучения личности и ее субъектной активности. На самом деле, «проблема свободы и необходимости — это вопрос о человеке как о субъекте и условиях его деятельности, о зависимости человека от объективных условий жизни и о его господстве над ними» [186, с. 282].

В то же время, если следовать научному пути, то, как можно увидеть, необходимость в теоретически инвалидных конструктах

отпадает. Более того, прецеденты решения проблемы субъектной активности, не выходящие за традиционное понимание смысловой регуляции, имеются в системно-деятельностной теории личности. Возьмем, например, концепцию конфликтного личностного смысла «Я» как «двигателя» в развитии самосознания личности . Если настаивать на существовании каких бы то ни было «ядерных механизмов личности», типа свободы и ответственности, то конфликтный личностный смысл «Я» как раз требует немедленного вмешательства этих механизмов. Но, как показали исследования В.В.Столина и его учеников, выбор личностью одной из граней своего «Я» целиком и полностью основывается на «банальных» механизмах смысловой регуляции. В психологической основе этого выбора лежит соподчинение смысловых структур, придающих свойству личности амбивалентный смысл, по их значимости в контексте индивидуальной жизни в целом. Та смысловая структура, которая представляется менее значимой, блокируется более значимыми смысловыми структурами личности, и вместе с этим купируется конфликтный смысл «Я». Можно утверждать, что своим выбором-поступком в ситуации конфликтного смысла «Я» личность «голосует» за одни структуры и против других структур своей смысловой сферы. Причем по своей психологической природе движущие механизмы поступка как действия в ситуации смысловых альтернатив кажутся механизмами сугубо смысловой регуляции поведения. Можно также упомянуть исследования В.А.Иванникова, посвященные проблеме волевой саморегуляции личности. Казалось бы, такую психическую функцию личности как воля никак нельзя разуметь без привлечения априорных представлений о свободе человека. Но целый ряд исследований свидетельствует о том, что психологические механизмы воли есть механизмы смысловой саморегуляции личности, а способы и приемы волевой регуляции эксплуатируют закономерности смысловых процессов . И здесь нет нужды проблематизировать сущность субъектной активности дополнительными, загадочными механизмами свободы и ответственности.

Таким образом, смысловые структуры могут быть условием или препятствием для реализации вышепоставленных или ря-доположенных смысловых структур личности. Системный личностный смысл всякой смысловой структуры зависит от ее объективного отношения к реализации других составляющих смысловой сферы личности. Активность личности, направленная на перестройку собственной смысловой сферы, является прояв-

лением личностной способности к смысловой саморегуляции. В процессе этой активности личность как нигде предстает в качестве субъекта не только своей деятельности, но к тому же и самой себя. И эту способность личности необходимо усматривать в системе смысловой регуляции и саморегуляции. Поэтому мы отвергаем трехуровневую модель личности и остаемся на позициях более валидной и доказанной двухуровневой модели.

С учетом изложенного необходимо внести некоторые коррективы в понимание регуляторной логики свободного выбора, а также обсудить вопрос о соотношении данной логики психической регуляции с логикой смысловой необходимости. С точки зрения Д.А.Леонтьева, это — абсолютно несовпадающие регулятор-ные логики, поскольку они атрибутируются различным уровням психической организации личности. Логика свободного выбора связана с самодетерминацией и свободой личности и, следовательно, превосходит смысловую регуляцию [143; 144]. По нашему мнению, эти логики отражают единые принципы смысловой регуляции деятельности, но просто в разных жизненных ситуациях. Логика смысловой необходимости выражает такую стратегию регуляции деятельности, которая возможна только при условии единственности этой деятельности. Эта логика является в большей степени теоретической абстракцией и объяснительным принципом, нежели действительной стратегией регуляции. Она также отвлечена от жизни, как человек, реализующий одну-един-ственную смысловую необходимость. Конечно, с точки зрения психологической определенности ситуация человека с одной всеохватывающей смысловой необходимостью — это идеальный случай для изучения логики смысловой регуляции. В реальности жизненные отношения, смысловые необходимости и реализующие их деятельности человека пересекаются, вступают в коллизии. «Реально человек в любой период жизни реализует некоторую совокупность жизненных отношений» [207, с. 106]. Поэтому в действительной жизни человек не может избежать ситуации выбора между несколькими смысловыми необходимостями, растягивающими, раскачивающими его деятельность в разные стороны. Такая ситуация, когда одна и та же деятельность приближает субъекта к одному мотиву и одновременно разлучает его с другой смысловой необходимостью, является скорее закономерностью, чем случайностью. Тезис о полимотивированности и полиосмысленности деятельности человека стал почти трюизмом. В такой ситуации оказывается, что человек больше и чаще востре-

бует логику свободного выбора, чем прибегает к «идеализированной» логике смысловой необходимости. Руководствуясь в такой ситуации логикой смысловой необходимости, человек просто оторопеет и впадет в невроз из-за неразрешимости смысловой дилеммы. Логика свободного выбора более реалистична и практична, поскольку предполагает наличие нескольких смысловых альтернатив (смысловых необходимостей), в которых личности необходимо определяться. Поэтому обе анализируемые логики являются проявлением закономерностей смысловой регуляции и принадлежат личности как субъекту деятельности. Их различие состоит в том, что логика смысловой необходимости — это логика смысловой регуляции в «лабораторных условиях», а логика свободного выбора — это логика смысловой регуляции с поправкой на реальность человеческой жизни. В заключение заметим, что термин «логика свободного выбора» является не совсем подходящим, поскольку он апеллирует к недоказуемым постулатам о свободе или несвободе человека. Более адекватным представляет термин «логика личностного выбора», который отражает жизненную ситуацию субъекта с полем смысловых альтернатив. Этот термин уже достаточно прижился в аппарате психологической науки и имеет практически однозначное толкование у всех авторов. Личностный выбор — это поступок личности в ситуации нескольких смысловых возможностей, действие на «перекрестке» нескольких смысловых необходимостей [207, с. ПО]. Соответственно, логика личностного выбора- это общий принцип регуляции активности субъекта в ситуации с множеством смысловых исходов.

В перспективе смыслового подхода к изучению субъектной активности по-новому раскрываются некоторые проявления личности как субъекта деятельности.

Активность личности как субъекта деятельности не всегда видима. Особенно если она выполняется во внутреннем плане и принимает характер самовнушения, внутренней работы личности над собой или над психическими образами, процессами, структурами, регулирующими деятельность. Скрытость, неуловимость субъектных действий во многом предопределила низкую степень изученности активности личности как субъекта деятельности. Психологии известны лишь некоторые из потенциального многообразия феноменов данной разновидности активности, например, феномены бескорыстного, немотивированного риска и феномены надситуативной активности. В этих феноменах с наибольшей на-

глядностью регистрируется активность личности в качестве субъекта деятельности.

В рамках изложенной концепции эти феномены высвечиваются в новом качестве и получают вполне логичное истолкование. Рассмотрим сначала феномен надситуативной активности, потому как бескорыстный риск является вторичным по отношению к ней явлением. Надситуативная активность — это способность субъекта подниматься над уровнем требований ситуации, ставить цели, избыточные с точки зрения исходной задачи [183, с. 15]. Надситуативная активность подразумевает действование личности над порогом ситуативных требований и условий, а также сверх исходной мотивации деятельности. Вообразим себе общий абрис ситуации, в которой проявляется надситуативная активность личности. Это ситуация, когда личность окончательно реализовала свою смысловую необходимость, достигла всех поставленных ранее целей, но все еще продолжает свою деятельность, хотя никаких видимых мотивационных оснований для этого не имеется. О такой «добавочной» деятельности В.А.Петровский предпочитает говорить как о немотивированной активности, хотя и вычленяет в ней мо-тивационные, целевые и операциональные движущие моменты [178, с. 88-89]. Такая позиция видится не совсем корректной, потому что никакая активность не может состояться без побуждающих факторов и причин. Этот момент четко прописан в теории функциональных систем, которые управляют активностью как всеобщей характеристикой живых существ [19; 209]. Какая побудительная сила движет надситуативной активностью личности?

По нашему мнению, надситуативная активность стимулируется функциональными потребностями личности как субъекта деятельности. Действительно, в той ситуации, когда первоначально побуждавшие деятельность смысловые структуры личности исчерпаны, у личности в зависимости от успеха самореализации может возникнуть то или иное смысловые отношение к собственной деятельности. Если деятельность «смогла» реализовать смысловую необходимость личности, функциональный смысл этой деятельности будет положительным. В противном случае деятельность будет помечена негативным функциональным смыслом. В любом из этих крайних вариантов у личности как у субъекта сложится некоторое функциональное смысловое отношение к проделанной деятельности. Именно это смысловое отношение — функциональная потребность — и разбудит в личности надситуатив-ную активность. Вероятно, что если деятельность была успешной,

интерес личности в том, чтобы ее закрепить, упрочить и тем самым сохранить для последующих ситуаций самореализации. Поэтому здесь надситуативная активность личности проявиться как повторение, закрепление деятельности впрок. Внешне это будет выглядеть как сверхнормативная деятельность личности. В остальных случаях, когда деятельность окрашивается негативным или более умеренным смыслом, то есть в чем-то не устраивает личность, она будет изменена. Здесь в ходе надситуативной активности личность может опробовать новые и ликвидировать неадекватные способы действования, качественно «подтянуть» деятельность и подстраховать ее неуспех в будущем. В процессе надситуативной активности личность как бы «перекраивает» свою деятельность, в результате чего наблюдается «скачок» к качественно новой или обновленной форме деятельности. Поэтому надситуативная активность личности направлена не на наличную ситуацию, а на саму деятельность, свершившуюся в данной ситуации. Собственным мотивом надситуативной активности выступает, таким образом, функциональный смысл деятельности, а надситуативная активность в свою очередь выступает собственным проявлением личности как субъекта деятельности.

Таким образом, смысловая регуляция деятельности и субъектной активности личности есть единая, но не тождественная динамическая смысловая система. Развитие смысловых структур позволяет личности превратить формы активного взаимодействия с действительностью в разнообразные виды человеческой деятельности. В свою очередь на базе этих смысловых структур, релевантных отдельным видам деятельности, формируются функциональные смысловые структуры, которые соотносятся с субъектной активностью личности. Эти структуры генерализуются и стабилизируются в структуре личности, в результате чего складывается самостоятельный класс функциональных потребностей, смыслов, установок, диспозиций, ценностей и мотивов, устойчиво побуждающих и направляющих субъектную активность личности. Именно они обусловливают генеральную способность личности как субъекта — способность осмысления собственной деятельности и самой себя как значимого условия деятельности. Личность как субъект деятельности — это всегда носитель специфической активности, направленной на развитие и оптимизацию деятельности и собственных качеств с тем, чтобы они максимально способствовали реализации личностной смысловой необходимости.

Январь 24, 2019 Общая психология, психология личности, история психологии
Еще по теме
К ВОПРОСУ О ТЕОРЕТИЧЕСКИХ ПРЕДПОСЫЛКАХ ИССЛЕДОВАНИЯ СМЫСЛОВОЙ РЕГУЛЯЦИИ ПРЕДМЕТНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
УДК 159.П.Р. ГАЛУЗО СМЫСЛОВЫЕ ДЕТЕРМИНАНТЫ ОСОЗНАННОЙ САМОРЕГУЛЯЦИИ ЛИЧНОСТИ КАК СУБЪЕКТА УЧЕБНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
ПРОБЛЕМА ПСИХИЧЕСКОЙ РЕГУЛЯЦИИ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
2.1. Общая характеристика интегральных процессов психической регуляции деятельности
ПРОБЛЕМА ПСИХИЧЕСКОЙ РЕГУЛЯЦИИ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ЯВЛЯЕТСЯ КЛЮЧЕВОЙ ПРИ РЕАЛИЗАЦИИ СУБЪЕКТНОГО ПОДХОДА В ПСИХОЛОГИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЯХ.
АЛЕКСЕЕВА Е.М. ЛИЧНОСТНЫЙ СМЫСЛ КАК ДЕТЕРМИНАНТА ПСИХИЧЕСКИХ СОСТОЯНИЙ
1.4.3 Вклад физиологии и психологии деятельности
2. ПСИХИЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ КАК РЕФЛЕКТОРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ МОЗГА
Единство смыслового содержания и формы является еще одной важной характеристикой речевой деятельности. Мысль как предмет речевой деятельности имеет несколько характеристик:
ИССЛЕДОВАНИЕ ЛИЧНОСТНЫХ ФАКТОРОВ ИНТЕЛЛЕКТА В РАМКАХ ТЕОРИИ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
Кузнецов А. Б. МНОГОМЕРНАЯ ОЦЕНКА ВКЛАДА ПЕДАГОГИЧЕСКИХ УМЕНИЙ В ПРОФЕССИОНАЛИЗМ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ВОСПИТАТЕЛЕЙ ДОШКОЛЬНОГО ОБУЧЕНИЯ
Матушанская Ася Григорьевна НАПРАВЛЕНИЯ ИССЛЕДОВАНИЙ НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ В РАМКАХ СПОРТИВНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
Ю.Д. Башкина СПЕЦИФИКА ГРУППОВОГО РИСКОВАННОГО ПОВЕДЕНИЯ ПОДРОСТКОВ В РАМКАХ ПРЕВЕНТОЛОГИЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
ГЛАВА XI. ЦЕННОСТНО-СМЫСЛОВЫЕ ОСНОВЫ ТРУДОВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
ТЕМА 11. ЦЕННОСТНО-СМЫСЛОВЫЕ ОСНОВЫ ТРУДОВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
А.С. ИВАНИЩЕВА ЕКАТЕРИНБУРГ, РГППУ НЕОБХОДИМОСТЬ ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО СОПРОВОЖДЕНИЯ УЧЕБНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
Глава. ІІІ ПСИХИЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ И МОЗГ. ПРОБЛЕМА ДЕТЕРМИНАЦИИ ПСИХИЧЕСКИХ ЯВЛЕНИЙ
Добавить комментарий