ВОСЬМОЕ ЗАНЯТИЕ

Шелесгяще заворочавшись в ворохе накиданной сверху листвы, Петя потянулся и звеняще зевнул во весь рот. Листья осыпались, подпуская к телу утреннюю прохладу и росяную сырость.

— Сегодня первый день моей оставшейся жизни, — вслух подумал он и рывком поднялся, рештельно входя в утро.

Утро было ранним, всё в зыбком низком тумане и пении перекликающихся птиц.

Широко раскинув руки и стоя напротив едва проклюнувшегося в золотом разливе солнца, Петя пробуждал внутренним смехом не до конца ещё проснувшееся тело,

Насмеявшись до «не хочу» и свежо вздохнув напоследок, он наклонился к ручью и прильнул губами и лбом к журчащей влаге…

Утёрся, выпрямившись, и улыбнулся —день начался.

Это был уже третий день бесплодных покуда блужданий Пети в поисках заказа Змея Горыныча или хотя бы подсказки насчёт оного.

Былой энтузиазм его понемногу угасал. Ничего ни вокруг, ни внутри не сулило даже намека. Мяв не подавал признаков жизни, и мало-помалу в душу к Пете заползала тоска чёрная.

Утренняя бодрость и радость пробудившемуся дню постепенно таяли вместе с призрачным туманом, обнажая мысли тёмные, унылые…

— Ничто так не мешает радоваться жизни, — бормотал он, бредя по опушке и дожёвывая утреннюю краюху хлеба, — как сама жизнь.

— Ведь понимаю всё, — удивлялся себе же Петя, — а никак с собой не совладать. Понимаю, что есть в моей жизни смысл, но чую, что — чужой, вместо Хозяина подселённый. Кто же и когда в меня такую радость беспросветную вложил?..

— Медленно, неспешно прорастает во мне знание новое. Хозяйское, — сокрушался он, сквозь кусты пробираясь, — какая-то вялотекущая беременность, да и только. Страх во мне непрерывный растёт, что не справляюсь… Уж и смеяться над ним устал…

—…Если хочешь убежать от внутреннего страха, — неожиданно услышал Петя в себе знакомый урчащий голос, — обучись внутреннему бегу… Над тропинкой прямо перед ним нарисовалась рыжая улыбка Мява.

— А если судьба подложила тебе свинью, — продолжал урчаще Мяв, — то присмотрись к ней получше: может это всего лишь зародыш твоей птицы Счастья?

— Эх, Мяв, — Петя даже обрадоваться коту как следует не смог, — уже третий день, поди, извилины напрягаю. А придумать ничего не получается. Голова скоро от дум тех потрескается…

— Если голова болит, значит, она есть, — успокаивал его Мяв, — это уже неплохо. Теперь бы ею как следует распорядиться…

— Вот именно —как?!, —дал волю чувствам Петя.

Улыбка Мява расплылась ещё шире. Кот явно и от души забавлялся

— А ты посвяти своим проблемам полчаса ежедневно, — посоветовал он, — и используй это время, чтобы вздремнуть, — и захихикал.

— Смеёшься… — обиделся Петя, насупившись.

— Помогаю, — мелко, по-кошачьи вздохнул Мяв. — Жизнь, Петя, отвратительна, когда о ней много думаешь, и прекрасна, когда просто живёшь, И растаял.

— Вот так всегда!.. — аж крякнул с досады Петя. — Нет, чтоб по-человечески, по-понятному… Так нет, всё с подковыркой какой-то кошачьей, все загадки загадывает…

Он продолжил свой бесцельный путь по влажной и росистой траве, вслух негодуя и обижаясь на Мява. Шёл так Петя какое-то время, пока вдруг не заметил, что, идя по тропинке и бранясь, он в то же время как бы со стороны на себя самого смотрит да усмехается тому, что видит. Даже смешок этот услышал — кошачий такой, как у Мява.

Петя даже остановился, прислушиваясь… Но вместо смеха услышал вдруг плач чей-то, из-за кустов доносящийся. Тонкий он был и пронз/ггельный

— не человечий явно, но будто о помощи зовущий. Недолго думая, туда кинулся, ступая, впрочем, осторожно и неслышно.

За кустарником в междускалье как в западне сидела серая зайчиха, испуганно прижав уши. Напротив неё, изготовившись к прыжку, собралась тугим клубком рыжая лисица.

Не медля ни секунды, хватанул Петя рукой сильной, рыбачьей лису за шкирку, в воздух вскинул. Второй — зайчиху осторожно с земли взял, к себе прижал, успокоить чтоб.

Теперь уже лиса издавала вопли плачущие да испуганные. Изворачивалась вся, пытаясь зубами острыми достать… Да не тут-то было — крепко и ловко Петя её держал.

— Спасибо тебе, Петя, — сказала вдруг зайчиха голосом человечьим, —

спас ты не только меня, но и моих детушек. Пропали 6 они без меня…

Удивился тут Петя, да не столько тому; что зайцы говорят, — в сказке всё же живёт, — сколько тому, что по имени его кличут. Хотел уже спросить, откуда слава о нём такая, как вдруг слышит.

— А меня?.. А моих детушек, кто помилует? — подала голос и лисица. Она перестала вырываться и печально смотрела Пете в глаза. — Неужто выживут они без меня? Чем же зайчата лучше лисят?.. А, Петя? Рассуди…

Держал Петя в одной руке лису хищную и хитрую, а в другой — зайчиху 6еззащитную длинноухую, и как на весах их взвешивал. Будто ценность одной жизни с другой соразмерял…

И тут сумятица мыслей и терзаний дней последних, будто огнём вспыхнув, в стройный ряд выстроилась…

…Но додумать он того не успел. Что-то громадное и сильное, зацепив его за шиворот, грубо дёрнуло. Выпали из рук его зайчиха с лисою, метнувшись сразу в разные стороны… А голова так резко вниз мотнулась, что в затылке что-то хрустнуло и в глазах потемнело…

* * *

Висел Петя, пришпиленный за шиворот к стенке пещеры, беспомощно ногами и руками болтая, почти как лиса, давеча им плененная, и интересные мысли бродили в голове его…

Неподалёку суетился великан, его сграбаставший. Он уже вздул костер и сейчас прилаживал над ним большущий котел. Таких, как Петя, там вместилось бы с пяток.

Закончив, он подошёл и как-то обыденно, без суеты начал ощупывать пленника.

— Не подарок, конечно, — бормотал под нёс, — но ничего, мясцо имеется… навар будет..

— А то намедни, — пожаловался Пете, — бродягу одного тощего в суп вариться бросил. Так он, стервец, покудова вода закипала, картошку всю в котле сожрал да деру дал, только его и видел…

Он вышел из пещеры и по донёсшимся через минуту звукам стало понятно, что людоед точит нож.

Как ни странно, но ни тревоги, ни тем более страха Петя не испытывал. Он висел и слушал, как печально, словно падающие осенние листья, шуршат тараканы, густо бегая по стенам и полу пещеры. Поживиться им было чем: то туг, то там валялись остатки предыдущей трапезы людоедовой.

Мысли неспешно текли в Петиной голове. У него было какое-то светлое ощущение, будто понято им недавно то, что делает разрешимой любую проблему, что делает смешною любую опасность, включая и нынешнюю.

Пока висел Петя на стене в ожидании великана-людоеда, времени у него было предостаточно, чтобы вспомнить своё открытие умственное и сделать из него следствия нужные.

А мыслил он так, вспоминая свои нынешние мытарства.

— Мир Хозяин мой, то бишь — сам я, как Хозяин, цельным создал? Цельным. Так откуда же в нём понятия разные, крайние да друг дружку исключающие появилися? Откуда в нём и радость есть, и горе? Если, скажем, радостен я был, творя, — откуда горе в нём? Или, напротив, если горек был ум мой в творении — откелъ же радость в мире взялась?

— Ежели есть в мире этом смерть, — удивлялся дальше Петя, — то как могла в нём жизнь прижиться? Как день и ночь могли быть сотворены одним Творцом? Мягкое и твёрдое? Мужчина и женщина?

— Это что же — два Творца было? Плохой — «чёрный» и добрый — «светлый»? —думал Петя. — Так нет ведь — один был…

— Значит, только одно случшься могло, — понял он наконец, — парами это всё в мир явилось, вначале одним целым, а потом у же и половинками стало…

— Пришла ночь в мир энгот, в обнимку со светом дневным, —радовался Петя, на крюке вися да руками-ногами дрыгая. — А зло — с добром. А горе-с радостью единым пришло…

— Значит, всё так — парами в мире и пребывает, — удивлялся сам себе Петя. — Пока Солнце на небе — Луна прячется. А как месяц выйдет — так Солнышко схоронится.

— Ежели есть во мне радость снаружи — горе вдогонку идёт, внутри пока скрываясь, — думал Петя дальше. — А коли есть проблема снаружи, то внутри что? —да решение её же!.. Ты ж смотри, сызначала оно во мне есть, решение-то, а за проблемой и не видать его…

— Это что ж такое выходит, — озаботился Петя выводам своим, на крюке ворочаясь, — коль внутри себя на доброе я западу, к хорошему привяжусь — то наружу что-то злое и нехорошее выволоку?.. Как же так? Что ж, к злому, что ль, прилипать, чтобы доброе наружу вылезло? Бред

какой-то…

— А может, вообще прилипать ни к чему не следует?.. А зачем? А какая для Хозяина разница, с чем играть? Зря што ли он в парах всё в мир явил? — делал открытия свои Петя дальше. — Чем Луна Солнца хужей? А ночь —дня? А баба — мужика? А слёзы — смеха? Чем хужей? Иногда и поплакать — в сладость…

— Да принимать же всё надо — на то она и цельность, — радовался открытиям двоим Петя, — а к чему прилипнешь, привяжешься — то и потеряешь, так как противная часть враз наружу вылазит. Цельность — то и значит: что белое, что чёрное — всё едино.

— Потому и брожу эти дни всё без толку, — понял наконец Петя, — так как привязался к решению проблемы своей, а наружу, значит, другая

часть лезет — сама проблема.

— Смешно, — даже растерялся Петя, — значит, не решать проблему надо, а лишь отвязаться от неё…не прилипать к решению её — она и решится…

Во как…

— Потому лиса и плакала, — вспомнил. — Пытаясь спасти зайчат — лисят обездолю, спасу от голоду лисят — зайчатам худо… А как надобно было?.. А не думая, не выбирая… Потому мне там, промеж них, и делать нечего было…Шибко умён человек — выбирает постоянно… А это — дело зверино е, стихийно е…

— А как же добиться стихийности этой, единение не нарушающей, безвыборности?.. — спросил да себя же по лбу и хлопнул. — Да Хозяйское же состояние это!.. А я, бродя-ходя да задачу Горыныча думаючи, всё реже в нём бывал, вот потому на крюк, как окорок, и попал…

Раздалось шарканье ног, говор, и в пещеру вошли уже двое великанов, похожих друг на друга как две капли воды.

— Вот он, — ткнул пальцем в Петю тот, что был погрязнее и понеряшливее. Сейчас его лицо, в сравнении со вторым, казалось более глупым и примитивным. — С утра здесь висит, —хихикнул он и громко икнул.

Второй великан хоть и был похож на первого, но сквозила в его чертах какая-то большая развіггосгь что ли, интеллигентность даже…

— С кем только не поведёшься, чтоб хоть чего-нибудь набраться… — вздохнул великан-интеллигент, внимательно рассматривая Петю. Первый хохотнул и снова громко икнул.

— И к, — пояснил он, усаживаясь на камень, —это заблудившийся пук. Я так думаю, пусть уж лучше икается…

Второй великан лишь мельком глянул на него.

— Есть в тебе одна хорошая черта, брательник, — сказал он ему, возвращаясь меж тем взглядом к Пете, — но ты на ней как раз сейчас

сидишь…

— Как живёшь, Петя? — спросил.

— Живу хорошо, — отвечал Петя, покачиваясь на крюке, — но никто отчего-то не завидует. Висьмя живу, можно сказать…

— Ах, да… — хмыкнул великан-интеллигент и осторожно принялся снимать Петю. — Был я туг на днях у Кощея, сказывал он о тебе…

Первый великан шумно завозился рядом — чего-то стелил, взбивал. Поняв, что остался без обеда, он явно укладывался спать. Бормотал негромко что-то.

— Целый день вчерась на речке проторчал, — разобрал Петя, — уйму камней в неё перебросал. И вот — странное дело: как бы ни бросал в воду камень я, а каждый раз попадаю в центр круга. И камни формой-то все разные, а круги — круглые всё отчего-то…

Великан-интеллигент осторожно поставил Петю на ноги и хмыкнул, кивнув на первого:

— Растёт братишка, лет ещё так двести-триста, и совсем поумнеет. Есть задатки на то…

— Вот о том и покумекай, — сказал брату-великану, — ложись и думай. Приду — проверю.

Вместе с Петей вышли из пещеры, уселись на камнях рядом.

— Двое нас, братьев, — сказывал великан-интеллигент, — когда-то и я в пещере жил, тоже жрал что ни попадя. А куда денешься? Сказка ведь: а у неё, как и положено, свои правила. Хочешь не хочешь, а надо…

— Пока не понял как-то, — продолжал он, — что никаких правил у сказок-то и нет. И границ никаких, да и законы сказочные все, как дым, — видимость одна.

— А что есть, — говорил далее великан, — так это страх перед самим собой. Ведь ежели от законов тех отказаться сам с собою и останешься. Пока тобой крутят-вертят, лишь о брюхе сытом думаешь. А как свободу получишь… — это же сколько думать надо, решать, выбирать… не каждый на то осмелится…

— Я рискнул, — сказал великан, — и не жалею. Кощей помог, был у него как-то в гостях, а придурь-то его возьми да и сойди… Так и жилу него потом — с Кощеем-придурком пьянствовал, с Кощеем-мудрым —учился…

— Тогда и понял, —добавил, — что как с собой ни борись — а всё одно проиграешь. Хозяин из тебя завсегда пробьется, может — сейчас, может — через тыщу лет, а проявіггся.

— Ждать долго приходится, — вставил и своё слово Петя, вспомнив свой сказочный возраст.

— Так то — когда как, — отвечал великан. — В жизни, Петя, всё относительно. Время — и то относительно. Длина минуты зависит от того, с какой стороны двери в туалет ты находишься. Ежели очень приспичит —живо Хозяина сыщешь.

— Так что, — сказал великан, — пути Хозяина хоть и неисповедимы, Петя, зато вполне проходимы.

— А проблем — не страшись, — говорил, — если у тебя нет проблем — значит, ты уже умер. Жить без них неинтересно. Назови их только по-иному — играми, например. И играй вволю. Проблемы боль приносят лишь мыслями о них самих, когда проиграть, скажем, боишься. А когда понимаешь, что лишь игра это, — то что же проиграть можно? Игру? Подумаешь, так ещё одну сызнова и начнёшь.

Рассказал тогда Петя ему о догадках своих, обрадовался великан-теллигент, даже в ладоши хлопнул.

— Молодец, Петруха, — сказал, — говорил мне Кощей, что есть в тебе что-то… этакое… Не ошибся.

— Вот и я к тому же пришёл, — вспоминал великан, — не из чего выбирать в мире этом. Всё одно есть — игра. А как выбрать, что захочешь, — так обратное и получишь. Качели такие, жмёшь в одном конце, а вскидывается конец другой — противоположный.

— Поэтому не думать требуется в мире этом, выбирая что получше, — подвел итог, — а просто жить. И радоваться тому…И не относиться слишком серьёзно к жизни этой, живыми нам из неё всё равно не выбраться…

Выслушал великан рассказ Пети об испытаниях Змея Горыныча, усмехнулся чему-то своему.

— Правильно Горыныч делает, — непонятно сказал, — чтобы не ударить себя по пальцу, молоток надоть двумя руками держать…

— Какой ещё молоток? — удивился Петя.

— А состояние-то Хозяина… — хитро захихикал великан. — Не так всё просто, Петя. Ежели человек говорит правильные слова — это вовсе не значит, что он их понимает. А понимание-то, оно насквозь прорасти должно, а не от головы идти.

— Ты и так уже многое осознал, — одобрительно ткнул Петю пальцем в живот, тот чуть с камня не свалился. — Если понял, что совет, кому-либо предназначенный, себе же и давать надо, — считай, что до половины уже

свою сказку прошёл. А то и более…

…Долго ещё Петя с великаном,, говорили. И застала их ночь, и спать они, поев, улеглись.

А поутру, собрав Пете в дорогу котомку со снедью, так сказал ему великан-интеллигент.

— В одной книге умной прочёл. Что это, до конца не понял. Но звучит хорошо. Вдохновляет: «Если тебе кажется, что у рояля все клавиши чёрные — просто подними крышку».

И добавил, в сторону глядя\

—…Всё, уходи, а то сейчас привыкну…

* * *

…Шум галдящей толпы, ржание лошадей, лязганье повозок, крики зазывал оглушили Петю. Он шёл по гудящему ярмаркой базару, не совсем понимая, зачем он здесь оказался. Так, ноги сами привели…

Его дергали за рукава, что-то предлагая, зазывно кричали в лицо, заполняли уши обрывками фраз.

— После того, что царь сделал со своим народом, он просто обязан на нём жениться… —жаловался кто-то рядом.

—…Мальчик на побегушках не требуется? Триста вёрст пробег всего-то, — предлагали.

—..Все пчелы вернулись в улей с мёдом, а одна, самая маленькая и вредная — с дегтем… —рассказывали слева.

—…Хоть кто-нибудь продаёт здесь нормальные человеческие яйца?/. -возмущённо вопрошали справа.

— А вот девка красная, хоть куда…

— Куда, куда? — не понял Петя.

— Да хоть куда, говорю же…

— У меня старуха есть, — отмахнулся Петя. Тут он устремился вперёд, приметив в толпе знакомое лицо. Возле большой палатки, держа кого-то за руку ладонью кверху, стояла Баба Яга.

—…А, лет до пятидесяти будешь ты, красавица, страдать от нехватки денег, — говорила она напевно.

— А потом? — с надеждой спросили её.

— А потом ничего, привыкнешь…

Узнав Петю, обрадовалась. На шее повисла.

— Не пропадай, — сказала затем, — сейчас я занята, работы невпроворот, а вот как стемнеет, туда приходи, — ткнула Яга пальцем в какую-то развалюху рядом.

…Едва отыскал Петя в густых сумерках обозначенную бабкой хижину. Постучал.

— Кто там? — спросили его хрипло из-за двери.

— Я здесь, —устало ответил Петя.

— Нет…Я — здесь! А там кто? — не согласились за дверью. Неизвестно чем бы закончился разговор, если бы не признал Петя голоса матерного.

— Леший, ты, что ли? — спросил. Скрипнув, дверь отворилась.

…Внимательно слушала его Яга. Головой кивала, словом переспрашивала, зубом цыкала.

— Сложна задача твоя, Петя, — вконец сказала.

— И не в блюдце том с яблоком дело, — добавила подумав. — Трубы медные твои на подходе… Огонь и воду одолел, поди уже… Учат тебя… Над собой подымают…

— А ты и не противься, — говорила, — какое тебе дело до формы кувшина, когда пить охота.

— По-разному знания приходят… Эх, — засокрушаласъ, — всю жизнь борюсь с чужими недостатками, а до своих руки всё никак не доходят… А вот ты молодцом, Петя, не зря по душе мне пришёлся-то…

— Не кручинься, — говорила Яга, постель взбивая, — найдём выход. Вот завтра и поищем. А пока ложись, опочивай… Утро, знаешь ведь, оно завсегда вечера мудренее.

…И последнее, что услышал Петя перед тем, как уснуть, были увещевания Яги.

— Никогда не пей такой горячий чай, — говорила она Лешему, — а то, неровен час, лопнет мочевой пузырь и ошпаришь себе ноги…

Январь 24, 2019 Общая психология, психология личности, история психологии
Еще по теме
ПРИМЕР СРАВНЕНИЯ ВОСЬМИ ПРОЕКТОВ.
Д. ШОСТАКОВИЧ. ВОСЬМАЯ СИМФОНИЯ, II ЧАСТЬ
10.19. Восьмой открытый диффузный пояс - атмосферное фоновоетранскоммуникативное пространство
2 ЗАНЯТИЕ
5. ЗАНЯТИЕ
3 ЗАНЯТИЕ
11 ЗАНЯТИЕ
4 ЗАНЯТИЕ
13. ЗАНЯТИЕ
9 ЗАНЯТИЕ.
8. ЗАНЯТИЕ
Добавить комментарий