Разнообразие подходов и моделей

В данном разделе нам осталось рассмотреть только наметившиеся сценарии будущего развития событий. Нейрокогнитивная фаза когнитивной науки представляет собой настоящий триумф идей пионеров нейропсихологии, допускавших существование относительно автономных в отношении структуры и функций систем мозга (см. 2.4.3). Эта современная монадология делает возможной совершенно неучтенную Томасом Куном в его теории нормальной науки (см. 9.1.1) ситуацию, когда разные теории и парадигмы по существу одновременно подходят к разным монадам одной совокупности. Таким образом, прогресс в психологии и когнитивных науках связан как с точностью34, так и с плюрализмом, широким видением ситуации, допускающим существование множества качественно различных «сущностей», не образующих абсолютного единства (Velichkovsky, 1990). Термин «плюрализм», кстати, был введен в научный лексикон одним из видных представителей немецкой рационалистической философии Христианом Вольфом (1679—1754) именно в связи с его анализом монадологии Лейбница. Как методологический принцип, он допускает возможность сосуществования нескольких парадигм и столь же различных точек зрения на предмет исследования.

Этим может объясняться успешность скорее эклектических программ исследований (примером могут быть работы Вундта и Найссера — см. 1.2.2 и 2.2.2) по контрасту с, казалось бы, значительно более строгими, «методологически монолитными» работами бихевиористов и, скажем, представителей вычислительной версии когнитивизма. По этой же причине актуальным остается проведенный Карлом Бюлером много лет назад анализ кризисных явлений в психологии (см. 1.4.3). Напомним, что в качестве стратегии выхода из кризиса психологии сознания он

34 Соответствующий принцип был сформулирован специалистом по математической статистике Дж. Тьюки• «Лучше совершенно точно ошибаться, чем приблизительно верно утверждать правильные вещи» («Be exactly wrong rather than approximately right» — Tukey, 1969, p. 331). Этой позиции противостоит убежденность в первичности содержательного анализа проблемы. Так, по Выготскому, «лучше приблизительно верно отвечать на пра вильно поставленный вопрос, чем пытаться ответить на ошибочно поставленный вопрос с точностью до последнего десятичного знака». предлагал сочетание экспериментальной психологии сознания с поведенческими исследованиями и с культурно-историческим анализом развития психики. В то время, конечно, трудно было и предположить, какое место в изучении психологических феноменов могут занять нейрофизиологические методы, но, окажись Бюлер среди нас сегодня, он, несомненно, добавил бы к приведенному перечню как минимум нейропсихологи-ческие исследования.

Все эти парадигмы находят место и применение в когнитивной науке. Сознание (в многообразии его форм) вновь центрально для многих исследований, но не как источник исходного эмпирического материала, а как научная проблема (см. 4.4.3). Культурно-исторические исследования, длительное время носившие общий, описательный характер, оттачивают свою методологию и с учетом новых данных о взаимодействии языка и мышления (см. 8.1.2) открывают путь к изучению высших когнитивных процессов, таких как обучение, понимание и решение задач. Далее, несмотря на заявленный когнитивной психологией отказ от анализа поведения, ситуация заставляет снова обратить на него внимание. Поведенческий анализ, во-первых, более адекватен для низших уровней организации, по отношению к которым может быть оправдан известный антиментализм. Во-вторых, идеомоторные, производные от внешнего поведения формы активности, видимо, включены и в процессы подготовки наиболее сложных творческих достижений (см. 8.3.2).

Доминирующее положение, однако, сегодня занимает нейрокогни-тивная парадигма. В связи с этим, естественно, возникает искушение элиминировать другие парадигмы, заменив их этой строго научной методологией. В самом деле, нельзя ли редуцировать сознание, культуру и поведение к работе нейронных систем? Редукционизм был характерен для «философии естествознания» — позитивизма и неопозитивизма, стремившихся, в рамках картезианской модели мира, дать максимально единообразное (гомогенное) объяснение наблюдаемым фактам (см. 1.3.2). Внутри траектории развития, включающей когнитивную науку, можно выделить этапы механистического, энергетического, а затем информационного и вычислительного редукционизма (см. 2.1.3 и 9.2.1). Нейрофилософия и другие проявления редукционизма физиологического типа являются феноменами последнего десятилетия развития когнитивной науки.

Тема редукционизма стала популярной в когнитивной науке в пред-верии кризиса 1980-х годов, когда некоторые философы, например Хилари Патнам (Putnam, 1973), пришли к выводу, что ответственность за распространение частных механистических моделей лежит на позитивистских установках экспериментальной психологии. По мнению одного из основателей когнитивного подхода Дж. Брунера, «горы разрозненных данных разваливаются из-за отсутствия связи с основным «стволом» психологического знания, или, может быть, сам этот «ствол» недоста-

точно прочен, чтобы выдержать такую нагрузку» (Brimer, 1975, р. 17). В результате объяснения подменяются попытками редуцировать психику к информационным моделям или же к интроспективным описаниям. Действительно, в психологии непрерывной чередой — от Э. Маха до Дж. Гибсона и У. Найссера — тянутся описания содержания сознания психологов, сидящих за своими письменными столами. (Индивидуальные предпочтения выступают в выборе места наблюдения — у Вольфганга Кёлера это была скала, нависающая над лесным озером.) По классификации Д. Юма, все эти авторы попадают в одну с ним группу философов, считающих человека «скорее мыслящим, чем действующим существом» (см. 1.1.2).

Нейрофизиологический редукционизм может оставаться незаметным до тех пор, пока не возникает вопрос о конечных объяснениях. Здесь ответы представителей таких противоположных направлений, как бихевиоризм и неоментализм, оказываются удивительно похожими. Так, Джерри Фодор, считающий себя представителем физикализ-ма без редукционизма, описывая «приватный язык мысли», подчеркивает, что его «формулы могут прямо совпадать с существенными для вычислений состояниями машины, так что операции, выполняемые машиной, будут соответствовать семантическим ограничениям на формулы в машинном коде» (Fodor, 1978, р. 67). Очень важным здесь является упоминание «семантических ограничений», но все же если «существенными для вычислений» оказываются состояния мозга, то речь идет именно о редукционизме, если нет, то возникает перспектива бесконечной редукции языков, опосредующих отношения существенных и несущественных для ментальных вычислений состояний нервной ткани. Интересно, что даже у Б.Ф. Скиннера, выдвинувшего тезис о пустом организме, можно найти признание, что его законы научения являются, в конечном счете, законами функционирования «нервной ткани как таковой» (Skinner, 1959, р. 1210).

Окажется ли нейроредукционизм успешнее своих предшественников? На этот счет возникают определенные сомнения. Во-первых, современная нейрокогнитивная парадигма не полна. Как отмечалось, она до сих пор игнорирует нейрогуморальную составляющую работы мозга (см. 2.4.3 и 9.4.3). Далее, успеху модулярного нейроредукционизма препятствует обилие данных о пластичности нейронных структур, а главное, о связи их изменений с характером деятельности35. К этим данным относятся, например, сообщения о случаях вполне нормального

3S На этом, в частности, строится практика нейрореабилитацш пациентов с пораже ниями головного мозга. Компенсаторные изменения возможны и в пожилом возрасте, хотя часто они недостаточны для серьезного улучшения самочувствия и востановления деятельности. Нейропластичность находится сегодня в центре внимания наиболее талант ливых исследователей, как типичная научная головоломка, не укладывающаяся в парадиг му модулярной когнитивной нейронауки (см. 9.1.1). Многие вопросы, однако, были по ставлены значительно раньше, в период, предшествовавший Второй мировой войне (Бер- нштейн, 2003). речевого и когнитивного развития детей с измененной геометрией и значительно уменьшенной массой головного мозга (Lewin, 1980). Клинические и экспериментальные исследования последних лет выявили многочисленные перестройки в области сенсорных и сенсомоторных функций, показав, например, что чтение шрифта Брайля может осуществляться с существенным участием структур зрительной коры, а игра ‘ на скрипке ведет к расширению и дифференциации кортикальных репрезентаций пальцев левой руки.

С философской точки зрения, речь идет о новом витке давнего противостояния функционализма и структурализма (см. 1.2.3). Современные функционалисты, в том числе X. Патнам и Дж. Фодор, считают, что связь между некоторой функцией и реализующим ее субстратом неоднозначна. Тезис о множественной реализуемости ментальных функций в физико-химических состояниях материи можно пояснить следующим гипотетическим примером. Допустим, что однажды к нам все-таки прилетели инопланетяне, причем ведут они себя по отношению к землянам вполне лояльно. Их система коммуникации нам непонятна, но ясно, что в своем пищевом поведении они избегают алкогольных напитков и, напротив, при каждом удобном случае выливают в ротовое отверстие молоко. В результате случайного стечения обстоятельств один из пришельцев погибает. Пусть далее при аутопсии выясняется, что в его голове нет ничего похожего на наш мозг, а только фиолетовая желеобразная масса. Это последнее открытие никак не повлияет на наше общее описание психологии пришельцев, которые останутся для нас дружелюбными существами, любящими молоко (Bickle, 2003)36.

Дж. Фодор (Fodor, 1998) отмечает два ограничения нейроредукцио-низма. Первое состоит в том, что он может быть только «домено-специ-фичным», различным для разных онтологических областей. Так, наши мысли и чувства определяются состояниями биотканей, гипотетические ментальные состояния робота — работой микросхем, психика зеленых скользких пришельцев — чем-то третьим. Второе ограничение связано, по его мнению, с изменением функции одних и тех же структур мозга с течением времени, как вследствие обучения, так и в результате одновременного выполнения других задач. Нейропсихологические исследования содержат множество указаний на подобную подвижность структурно-функциональных отношений (см. 1.4.2).

36 «А если Ариост и Тассо, обворожающие нас, чудовища с лазурным мозгом и чешуей из влажных глаз?» (Мандельштам, 1933). Признание правомерности тезиса о множественной реализуемости на самом деле важно, прежде всего, для сохранения веры в возможность полноценного искусственного интеллекта (см. 9.2.2). Заметим, что мы едва ли стали бы продолжать считать внеземных гостей дружественными любителями молока, если при аутопсии в их головной коробке были бы обнаружены явные следы искусственного про-338 исхождения, например соединенные между собой микросхемы.

Конечно, природа философских споров такова, что они не могут получить столь простого разрешения. При желании, этим же аргументам можно дать и нейроредукционистскую интерпретацию, подчеркнув, например, что процессы обучения обязательно сопровождаются изменениями нейронных структур и их взаимосвязей (см. 5.3.4). Как нам кажется, этот сложный вопрос лучше трактовать по аналогии с проблемой вычислимости в искусственном интеллекте — хотя в принципе машина Тьюринга может вычислить любую аналитическую функцию, практическая эффективность ее работы явно ограничена (см. 2.1.1 и 9.2.2). Иными словами, хотя в принципе нейроредукционизм возможен, он никогда не станет практически эффективным подходом.

В связи с вопросом об эффективности отдельных парадигм полезно выбрать крупную практическую задачу и рассмотреть возможный вклад каждого из этих общих подходов в ее решение. По-видимому, наиболее амбициозной задачей для психологии в целом является реконструкция содержательной стороны ментальных состояний человека.

В нашей повседневной жизни мы постоянно и не совсем безуспешно занимаемся расшифровкой внутренних душевных состояний, знаний и намерений других людей, опираясь на средства индивидуальной теории психики, знание типичных сценариев поведения и, конечно, на аналогию с собственными состояниями: Насколько полной может быть подобная реконструкция (так сказать, Mind reading), основанная на применении всего арсенала методов поведенческих и когнитивных нейронаук? Складывается впечатление, что в наметившихся парциальных решениях этой задачи комбинация анализа внешнедвигательного поведения и интроспективных отчетов, по меньшей мере, столь же эффективна, как и использование физиологических методов, в частности, связанных с картированием активности мозга.

До начала эры нейровизуализации такие методы исследования, как ЭЭГ, позволяли получить лишь сравнительно слабые результаты, с точки зрения решения указанной задачи. Например, они давали возможность определить спит человек или бодрствует, а если бодрствует, то держит ли глаза открытыми (при этом происходит десинхронизация альфа-ритма). С помощью функционального магнитно-ядерного резонанса (фМРТ) можно с вероятностью 80—90% угадать, о какой из нескольких простых категорий размышляет испытуемый (см. 6.1.3). Но и этот результат оставляет много вопросов открытыми, причем ответить на них без сознательного и честного участия испытуемого невозможно. Это вводит в рассмотрение методы, основанные на интроспекции и вербальных ответах. Возможности расширяются еще более, если используются поведенческие методики. Даже искренность испытуемого не является здесь критическим условием. Как показал А.Р. Лурия (2002) в своей ранней методике сопряженной двигательной реакции (она оказалось прообразом детектора лжи), с помощью анализа непроизвольных изменений моторики можно определить знания испытуемого независимо от того,

намерен ли он сотрудничать с эксперементатором37. Трудоемкие нейрофизиологические показатели лжи, такие как активация префронтальной коры и передней поясной извилины, менее специфичны. Они могут говорить лишь о высокой степени мобилизации произвольного внимания (см. 9.4.3).

Прогресс в объективизации перцептивного сознания связан с использованием данных о тонких особенностях глазодвигательного поведения. Разработанная нами методика ландшафтов внимания (см. 4.4.3), опирающаяся на быструю видеообработку данных о движениях глаз, позволяет определить распределение внимания в пространстве изображения и, используя это распределение (или «ландшафт») в качестве фильтра, во-первых, устранить из изображения те детали, которые не могли быть восприняты, и, во-вторых, подчеркнуть информацию, привлекшую зрительное внимание наблюдателя/актора. Более того, в ее новейшем развитии эта методика позволяет различать специфические вклады различных нейрофизиологических механизмов, визуализируя то, каким образом одна и та же сцена была «увидена» механизмами разных эволюционных уровней когнитивной организации, а именно амбьентного (ба-зальные ганглии и заднетеменная кора) и фокального (нижняя височная извилина, передняя поясная извилина, вентромедианные отделы префронтальной коры) зрительного внимания (см. 3.4.2).

На рис. 9.7 это различие показано на примере картины Эдгара Дега «Хлопковая биржа в Новом Орлеане» (Величковский, 2003). Легко видеть, что фокальное внимание зрителя имеет интерсубъектный характер. В отличие от амбьентного зрения, в равной степени выделяющего людей и неодушевленные предметы, фокальные механизмы обычно направлены на других людей, а также на содержания их фокального внимания. На картине Дега — это газета в случае одного из персонажей и растираемые между пальцами волокна хлопка в случае другого. К этому же общему выводу приводит анализ восприятия других сложных сцен (ср. рис. 4.20). Можно надеяться, что методика ландшафтов внимания поможет в решении целого ряда практических вопросов, таких как выявление оснований для вынесения технических и медицинских заключений на базе невербальной информации, поддержка состояний совместного внимания при коммуникации, повышение надежности человеко-машинных систем, улучшение дизайна реальных и виртуальных технических продуктов (см. 7.4.3).

Плюралистическая методология не просто дополняет, но и корректирует доминирующий в последнее время неирокогнитивныи подход.

37 Складывается впечатление, что полиграфический вариант детектора лжи, опирающийся на регистрацию вегетативных показателей работы нервной системы (кожно-галь-ванической реакции, частоты пульса и т.д.), в действительности менее чувствителен (хотя, на первый взгляд, и более «научен»), чем исходная, поведенческая методика Лурия. Данные, полученные с помощью детектора лжи, не принимаются к рассмотрению судами в Европейском Союзе и в Соединенных Штатах (Росс, 2003). Похожие споры ведутся в отношении диагностических возможностей анализаторов базовой частоты голоса как ин-340 дикатора эмоционального стресса.

PUF^

7. Использование метода ландшафтов внимания в случае картины Дега «Хлопковая биржа в Новом Орлеане» (А): реконструкция амбьентного (Б) и фокального (В) восприятия картины (Величковский, 2003).

Проблема состоит в том, что часто он приобретает характер стратегии поиска все более дробных нейрофизиологических механизмов. Эта аналитическая установка явно противоречит интуиции многих исследователей. Признавая автономность отдельных систем мозга, А. Р. Лурия писал о том, что они образуют «неслучайную мозаику». «Неслучайность» выражается в присутствии глобальных факторов организации, таких как эволюционный Grand Design (см. 8.4.3 и 9.4.2). Факторы, связанные с категориями «развитие», «сознание» и «личность», действуют не только в направлении прогрессивной дифференциации, но и интеграции. Например, теоретические конструкты «сознание/осознание» {consciousness/ awareness) необходимы для описания интеграции модулярных нейрофизиологических механизмов в контексте их целостного функционирования, при решении той или иной задачи (см. 5.3.4).

Глобальный характер имеет действие нейротрансмиттеров, без изучения которых невозможно понять взаимодействие аффекта и интеллекта. Но, безусловно, даже с учетом данных новейших нейрогумораль-ных исследований («мокрой» нейрофизиологии — см. 2.4.3 и 9.4.3) в обозримом будущем нельзя будет обойтись без анализа повседневного поведения в качестве той «единственной реальности», которая задает направление развития как мозга, так и сознания. В поисках единственно правильной парадигмы исследований философы и методологи вновь и вновь пытались определить ее из перспективы либо первого (идеализм, феноменология, ментализм), либо третьего лица (материализм, бихевиоризм, прямой реализм). При этом в истории когнитивной науки практически совершенно выпала из рассмотрения перспектива второго лица — фундаментальная роль ситуации распределенного, кооперативного действия.

Так, с нейроредукционизмом трудно спорить с позиций фодоров-ского «методологического солипсизма» и его теории языка мысли38. Согласно этой теории, символьные конструкты языка мысли непосредственно реализуются в состояниях физического субстрата, то есть, прежде всего, в физико-химических состояниях мозговой ткани. Ведь на сегодняшний день полностью отсутствуют убедительные примеры искусственного интеллекта, равно как и всякий опыт общения с внеземными пришельцами. При таком понимании игнорируется массивная экстрацеребральная поддержка познавательных процессов, особенно существенная в раннем онтогенезе и на поздних этапах жизни.

38 Фодор стал в последнее время одним из радикальных критиков когнитивной науки (Fodor, 2001). Часть поднимаемых им проблем, однако, носит автобиографический характер. Занимаясь в течение длительного времени феноменами препозиционных установок (см. 7.4.1 и 9.2.3), он умудрился не заметить интерсубъектности высших символьных координации. Так, уже простейшее высказывание с пропозициональной установкой «Петя думает, что идет дождь» предполагает как минимум трех участников — автора, адресата и Пети, о котором идет речь, так как Петя, очевидно, не может быть автором такого выска-342 зывания, если он взрослый здоровый человек.

Сложные формы организации феноменов сознания, такие как ментальные пространства (см. 7.1.2 и 7.4.1), можно понять только при изучении коммуникативной активности, поскольку эти феномены возникают в диалоге и при осуществлении совместных действий.

Это совсем не панегирик коллективизма — часто именно в коллективе эффективность решений снижается, возникают обусловленные давлением группы искажения знаний и принимаемых решений39. Речь идет просто о констатации фактов. Наше нейрокогнитивное развитие изначально протекает в социокультурном контексте. В своих высших проявлениях оно принимает форму явного или неявного, внутреннего диалога с другими людьми. О фундаментальной интерсубъектности познания говорят вскрывающиеся в последнее время факты социальной природы функционирования многих мозговых механизмов (см. 2.4.3 и 7.3.3), а также отмечавшаяся нами роль коммуникативной прагматики в процессах внимания, памяти и мышления (см. 4.1.1, 5.4.3, 8.3.1 и 8.4.2).

Простое правило прагматики повседневного социального поведения: «Поступай так, как ты хочешь, чтобы поступали с тобой» подсказывает, что в этом же направлении можно искать ответ на классический вопрос философии и этики о природе морали (см. 1.1.2 и 1.3.3). Начиная с Локка, этические принципы трактовались как результат воспитания и научения. В 20-м веке «нонкогнитивисты» противопоставили знанию эмоциональные основания морали (Максимов, 2003). Возможно, что истоки нравственности лежат скорее в плоскости интерсубъектности, в специфике смысловых отношений личности и группы. Так, широко распространенные, поражающие особой жестокостью традиции кровной мести демонстрируют, что в соответствующих культурах человек еще не выделяется как отдельная личность. Жертва рассматривается как орган, незащищенное место ответственного за более раннее преступление суперорганизма (семьи, тейпа, клана…). С другой стороны, нечто противоположное животному эгоизму, альтруизм, может возникать только на уровне популяций, поскольку в индивидуальном контексте он снижал бы шансы на выживание в борьбе за существование.

С позиций более строгих, кантианских представлений о практическом разуме следует, однако, признать определенную недостаточность и даже ущербность подобных ссылок на биосоциальные факторы: «Выдвигается ли в качестве… основания… индивидуальное или общее благополучие, какое-нибудь эмпирическое чувство, заповедь Бога или метафизическое понятие совершенства — этим самым нравственная жизнь всегда низводится до средства… В мире целей все то, что служит для

39 Негативное влияние группового мышления особенно выражено в области творчес ких достижений, которые были и, видимо, навсегда останутся результатом индивидуаль ных усилий (см. 8.3.2). Этим объясняется низкая эффективность разнообразных коллек тивных практик повышения креативности решений, подобных методике «мозгового штур ма» (Stroebe & Nijsted, 2004). другой цели, имеет только цену. Достоинством же обладает лишь то, что само по себе есть цель и ради чего только и существует все остальное… С помощью такого хода мыслей категорический императив… превращается в закон защиты человеческого достоинства…. Высший принцип нравственного закона гласит: поступай так, чтобы всегда уважать человеческое достоинство как в твоем собственном лице, так и в лице всякого другого человека,…всегда относиться к личности как к цели и никогда — как к средству» (Виндельбанд, 2000, т. 2, с. 130—131).

Январь 24, 2019 Психология труда, инженерная психология, эргономика
Еще по теме
8.1.1 Разнообразие подходов и моделей
Ситнова И.В. ВОЗМОЖНЫЙ ПОДХОД К ПОСТРОЕНИЮ МОДЕЛИ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ СТАБИЛЬНОСТИ ОБЩЕСТВА
5.1. ПРИЧИНЫ РАЗНООБРАЗИЯ ЭМОЦИЙ
9.5.1. РАЗНООБРАЗИЕ ОБЛАСТЕЙ ПРИМЕНЕНИЯ
ВОЗРАСТАНИЕ ОБЪЕМОВ И РАЗНООБРАЗИЯ ДАННЫХ И ИНФОРМАЦИИ
Что измерять: разнообразие поведенческих актов
4.1. РАЗНООБРАЗИЕ ТИПОВ ТЕКСТОВЫХ РЕДАКТОРОВ
Что измерять: разнообразие поведенческих актов
Разнообразие знаний и методов. Различие в их качестве
РАЗНООБРАЗИЕ СРЕДСТВ, ФОРМ И МЕТОДОВ ПРОВЕДЕНИЯ УЧЕБНЫХ ЗАНЯТИЙ.
МОДЕЛИ ФУНКЦИОНАЛЬНОГО РАЗРЕЗА И КОГНИТИВНЫЕ МОДЕЛИ
14.2. НАУКА И «МОДЕЛИ» РЕАЛЬНОСТИ (МОДЕЛИ ЧЕЛОВЕКА, ОРГАНИЗАЦИИ, ОБЩЕСТВА)
СИСТЕМА МОДЕЛЕЙ НА ОСНОВЕ МОДЕЛИ ВИЛЬСОНА.
Выше, скорее, в подтексте, чем в тексте, сквозила интенция сопоставления психологических подходов к личности и психоаналитических подходов к Я
ОДНОУРОВНЕВЫЕ МОДЕЛИ
Добавить комментарий